Текст книги "Пелэм, или приключения джентльмена"
Автор книги: Эдвард Джордж Бульвер-Литтон
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
ГЛАВА XXXIX
В Лондоне я задержался всего на день или два. Я мало бывал на водах и, по своему пристрастию к наблюдению нравов и характеров, стремился поскорее заняться этим увлекательным делом. Поэтому в первое же солнечное утро я отправился в Челтенхем. При въезде в город я был поражен: вот куда следует приглашать иностранцев, чтобы они получили надлежащее представление о богатстве Англии и о том, сколь широко в ней распространена роскошь. Каждая из провинций нашей страны имеет то, чем во Франции является один только Париж: столицу – средоточие веселья, праздности и наслаждений. В Лондоне один класс общества чересчур занят, другой – чересчур надменен, чтобы пребывание там могло быть приятно для иностранца, не привезшего с собой рекомендательных писем, которые открывают доступ в светское общество. Но в Брайтоне, Чел-тенхеме, Гэстингсе, Бате он может, совсем как в Париже, не знать ни души и участвовать во всех развлечениях.
Моя карета остановилась у гостиницы. Дородный, благообразный слуга в коротких, до колен, штанах с позолоченными пряжками повел меня наверх. Я очутился в довольно приятной комнате окнами на улицу; на стенах красовались две картины, изображавшие скалы, реки и стаи ворон, премило реявшие на горизонте; птицы были как живые, только несколько больших размеров, нежели деревья. Над доской камина, там, где я так надеялся найти большое зеркало, висел гравированный на меди внушительный портрет генерала Вашингтона:[483]483
Вашингтон, Джордж (1732–1799) – американский политический деятель периода борьбы североамериканских колоний Англии за независимость (1775–1783), главнокомандующий войсками колонистов, первый президент США (1789–1797).
[Закрыть] одна рука у него высовывалась вперед, словно носик чайника. В простенке (неудачное место!) висело продолговатое зеркало, подбежав к которому я с удовольствием обнаружил на своем лице отсвет обрамлявших зеркало драпировок– светло-зеленый, как приятный сельский ландшафт.
Я в ужасе отпрянул, обернулся – и увидел все того же слугу. Узри я перед тем свое изображение в зеркале, украшенном драпировками нежно-розового цвета, я кротко, с улыбкой сказал бы: «Будьте любезны принести мне карту кушаний». При данных обстоятельствах я рявкнул:
– Принесите карту—и убирайтесь ко всем чертям!
Благообразный слуга с достоинством поклонился и неспешно вышел. Я еще раз обвел комнату глазами и увидел дополнительные украшения, как то: котелок для чая и какую-то книгу. «Слава богу, – сказал я себе, раскрывая ее, – это уж наверно не сочинения Джереми Бентама». И действительно, это был «Путеводитель по Челтенхему». Я первым делом разыскал главу «Развлечения». Bal paré[484]484
Большой бал (франц.).
[Закрыть] в Курзале по… – я уже запамятовал, какой из семи дней недели там назван, но помню, что это был тот самый день, когда я занял апартаменты в гостинице N.
«Хвала небесам!» – мысленно возгласил я, когда явился Бедо с сундуками, и тотчас приказал ему все приготовить для большого «бала в Курзале» к половине одиннадцатого вечера. Вошел благообразный слуга с картой кушаний. «Супы, котлеты, грудинка, бифштексы, жаркие и пр. и пр. – львы, птицы».
– Принесите мне какой-нибудь суп, – так я распорядился, – ломтика два львиного мяса и полдюжины птиц.
– Сэр, – ответил степенный слуга, – львов мы подаем
только целиком, а что до птиц, у нас их осталось всего две штуки.
– Скажите, пожалуйста, – спросил я, – вы, очевидно, получаете провизию из Экзетера или, может быть, разводите львов здесь на месте, вроде как цыплят?
– Сэр, – заявил угрюмый слуга по-прежнему без тени улыбки, – нам каждый день привозят львов из окрестных деревень.
– И почем вы их покупаете?
– Обычно по три с половиной шиллинга штука, сэр. «Гм! Очевидно, рынок в Африке насыщен львами до отказа», – подумал я.
– А скажите, как вы приготовляете мясо этих животных?
– Сэр, их жарят, фаршируют и подают со смородинным вареньем.
– Как! Словно зайца!
– Сэр, лев и есть заяц!
– Да что вы!
– Да, сэр, это заяц! Но мы называем его львом из-за постановлений о сроках охоты.
«Блестящее открытие! – подумал я. – В Челтенхеме они изобрели и совершенно новый язык; ничто так не развивает ум, как путешествия».
– Ну, а птицы, – сказал я вслух, – надеюсь, это не страусы и не колибри?
– Нет, сэр, – куропатки.
– Ладно: так вот, принесите мне суп, отбивную котлету и птицу, как это у вас называется, да поскорее!
– Будет немедленно сделано, – заявил исполненный важности слуга и удалился.
Если приятное течение той изобилующей удовольствиями и разнообразием жизни, которую молодые леди и джентльмены в своих стихах объявляют горестной и однообразной, время от времени прерывается поистине тяжкими муками, всякий раз длящимися около получаса, – это полчаса томительного ожидания обеда в незнакомой гостинице. Все же благодаря своей житейской философии и выглядыванию в окно я весьма терпеливо перенес этот искус, и хотя совсем изголодался, однако выказал, когда обед, наконец, принесли, равнодушие истинного мудреца. Прежде чем приняться за суп, я минуту-другую вертел в руках салфетку и накладывал кушанья себе на тарелку с величавой медлительностью, которая, вне сомнения, покорила сердце благообразного слуги. Суп мало чем отличался от горячей воды, а приправленная острым соусом котлета имела вкус вымоченной в уксусе подошвы, но я расправился с ними храбро, как ирландец, и запил их наихудшим из всех сортов напитка, когда-либо носившего venerabile nomen[485]485
Почтенное имя (лат.).
[Закрыть] кларета. Куропатка была так жестка, что сошла бы за страуса в миниатюре; весь этот вечер и большую часть следующего дня птичка буйствовала в склепе, куда я ее загнал, – моем желудке, – покуда стакан кюрасо не угомонил ее.
После такой роскошной трапезы я с довольным видом человека, отлично пообедавшего, откинулся на спинку кресла и немного подремал, покуда не настало время готовиться к балу.
– Ну, – сказал я себе, став перед зеркалом, – должен ли я просто понравиться «фешенебельному» кругу Челтен-хема или же вызвать восторженное изумление? Да что там! Второй способ слишком вульгарен. Байрон опошлил его. Не доставайте цепочку, Бедо; я надену черный фрак, черный жилет, длинные панталоны. Причешите меня гладко, постарайтесь, чтобы не было и следа локонов; сделайте так, чтобы tout l' ensemble[486]486
Весь ансамбль (франц.).
[Закрыть] имел вид изящно-небрежный.
– Oui, monsieur, je comprends,[487]487
Понимаю, месье (франц.).
[Закрыть] —ответил Бедо.
Я вскоре был готов, ибо во всех важных начинаниях больше всего времени и размышлений требует замысел, а не выполнение. Действовать нужно как можно быстрее. Послали за портшезом,[488]488
Портшез – крытые носилки в виде кресла. Их несли на плечах двое носильщиков.
[Закрыть] и Генри Пелэм отправился на бал.
ГЛАВА XL
Взгляни на танцы: мчат во все концы
Прелестных нимф изящные юнцы,
Просторный зал весельем заблестел,
И пол дрожит под грузом нежных тел.
«Искусство танца»
Паж. Милорд, имя его – Тиррел.
«Ричард III»
Войдя, я увидел множество голов, подымавшихся и опускавшихся в такт мелодии «Вишни созрели». Прямо передо мной красовался ряд затылков, туго обхваченных галстуками самой безупречной длины и ширины. Высокий тощий юноша с темными жесткими волосами, причесанными на боковой пробор, натягивал вудстоковские белые перчатки[489]489
…натягивал вудстоковские белые перчатки… – Вудсток был центром перчаточного производства. Однако «подлинный джентльмен» пользовался только перчатками, изготовленными на заказ. Уже одной этой подробностью туалета – готовыми вудстоков-скими перчатками – Ритсон характеризуется как «не настоящий» джентльмен.
[Закрыть] и с притворным безразличием, присущим светскому тону, оглядывал все вокруг.
– А, Ритсон! – сказал другой молодой челтенхемец, обращаясь к рыцарю в вудстоковских перчатках. – Вы еще не танцевали ни одного тура?
– Что вы, Смит! Клянусь честью – нет! – ответил мистер Ритсон. – Такая сверхъестественная духота! И вообще ни один фешенебельный кавалер сейчас не танцует, это не полагается!
– Вот как? – удивленно спросил мистер Смит, добродушного вида мужчина в голубом фраке с медными пуговицами, коротких, до колен, панталонах и галстуке, заколотом золотой булавкой. – Вот как? Но ведь танцуют же в Олмэкском клубе, не правда ли?
– Нет, клянусь честью, нет! – пробормотал мистер Ритсон. – Нет, разве что пройдутся в кадрили или повертятся в вальсе, как выражается мой приятель, лорд Бодабоб, только и всего; нет, к черту танцы, это очень уж вульгарно!
Тут к мистерам Ритсону и Смиту подошел тучный крас– А нолицый мужчина лет тридцати с напомаженными каштанового цвета волосами, в великолепном жилете, но плохо выстиранной рубашке.
– А! Сэр Ралф! – воскликнул Смит. – Как изволите поживать? Наверно весь день охотились?
– Точно так, дружище, – ответил сэр Ралф. – Гнался за лисицей, покуда совсем не выдохся. Лихая была охота! Черт возьми, Смит, если б только вы видели мою серую кобылу! Как она берет рвы и изгороди, черт возьми!
– А вы охотитесь, Ритсон? – спросил мистер Смит.
– Да, – ответил Ритсон, манерно играя своими вудстоковскими перчатками, – но только в Лестершире, с моим приятелем лордом Бодабобом; охотиться в других местах вообще не полагается.
Сэр Ралф с молчаливым презрением уставился на говорившего, а мистер Смит стоял, словно всем известный осел между двумя охапками сена, мысленно взвешивая противоположные друг другу достоинства баронета и модного щеголя. Тем временем к этому трио подлетело улыбающееся, приветливо кивающее, жеманное создание, все в цветах и кудряшках.
– Нет, в самом деле, мистер Смит, вы должны хоть разок станцевать! Такой фишинебельный молодой человек, как вы, ну, просто не знаю, что молодые дамочки должны о вас подумать, – проворковала прекрасная искусительница и чарующе засмеялась.
– Вы очень добры, миссис Доллимор, – с низким поклоном ответил мистер Смит, краснея, – но мистер Ритсон сказал мне, что теперь танцевать вообще не полагается.
– О! – вскричала миссис Доллимор., – Но ведь он такой дерзкий повеса и невесть что о себе воображает! Только не вздумайте брать с него пример, мистер Смит, – и милая женщина снова залилась смехом.
– Ах, миссис Доллимор, – сказал мистер Ритсон, проведя рукой по своим отвратительным волосам, – вы слишком суровы; но скажите мне, миссис Доллимор, графиня Сан-A. прибудет?
– Помилуйте, мистер Ритсон, – уж вы, такой светский кавалер, должны были бы знать это лучше меня; но я слыхала, что да.
– Вы знаете графиню? – с почтительным удивлением спросил Ритсона мистер Смит.
– О, прекрасно, – ответил челтенхемский корифей, обмахиваясь своей вудстоковской перчаткой. – Я не раз танцевал с ней на балах Олмэкского клуба!
– И хорошо она танцует? – полюбопытствовала миссис Доллимор.
– Превосходно, – ответил мистер Ритсон. – У нее такая миленькая, изящная, упоительная фигурка!
Сэру Ралфу этот «фишинебельный» разговор, по-видимому, наскучил. Он удалился.
– Скажите, пожалуйста, – спросила миссис Доллимор, – кто этот джентльмен?
– Сэр Ралф Румфорд, – с живостью ответил Смит. – Мой друг-приятель по Кембриджу.
– Интересно знать, долго он здесь останется? – не унималась миссис Доллимор.
– Думаю, что да, – ответил Смит, – если мы сделаем пребывание здесь приятным для него.
– Уж как хотите, а вы должны представить его мне, – заявила миссис Доллимор.
– С превеликим удовольствием, – сказал добряк Смит.
– А что, сэр Ралф – фешенебельный? – осведомился
мистер Ритсон.
– Он – баронет! – весьма выразительно произнес мистер Смит.
– Эх! – воскликнул Ритсон. – Ведь можно иметь благородное звание и не быть фешенебельным.
– Уж это верно, – прошепелявила миссис Доллимор.
– Право, не знаю, – сказал Смит с простодушно-удивленным видом, – но у него семь тысяч фунтов годового дохода.
– В самом деле? – взвизгнула миссис Доллимор; изумление вернуло ей природные интонации.
В эту минуту к ней подошла молодая особа, тоже вся в цветах и кудряшках, и обратилась к ней, нежно называя ее «маменькой».
– Ты танцевала, душенька? – спросила ее миссис Доллимор.
– Да, маменька, с капитаном Джонсоном.
– О! – воскликнула родительница; она зловеще качнула головой и, многозначительно подтолкнув дочку, увела ее в противоположный конец зала, чтобы там поговорить с ней о сэре Ралфе и его семи тысячах фунтах годового дохода.
«Однако, – подумал я, – люди здесь престранные. Что ж, проникнем поглубже в эту страну дикарей». Задавшись такой целью, я направился прямо на середину зала.
– Это кто такой? – громким шепотом спросил мистер Смит, когда я поравнялся с ним.
– Клянусь честью, не знаю, – ответил Ритсон, – но у него дьявольски изящный вид; надо думать, он из знатных!
«Очень вам благодарен, мистер Ритсон, – сказало в ответ мое тщеславие. – Оказывается, не такой уж вы забияка».
Я остановился, чтобы поглядеть на танцующих; рядом со мной стоял средних лет мужчина почтенного вида. Люди простого звания, когда им перевалит за сорок, становятся общительными. Дважды откашлявшись, мой сосед, видимо, решил вступить со– мной в разговор. «Почему бы не ободрить его?» – подумал я и с приветливой улыбкой повернулся к нему.
– Красивый зал, сэр, не правда ли, – тотчас сказал он.
– Очень красивый, – ответил я с улыбкой, – и какал хорошая публика!
– Эх, сэр, – продолжал он, – Челтенхем – уже не тот, что лет пятнадцать тому назад. Я видал в этих стенах не менее тысячи двухсот пятидесяти человек одновременно. (Некоторые люди всегда нестерпимо педантичны.) Да, сэр, – продолжал мой laudator temporis acti,[490]490
Восхвалитель былых времен (лат.).
[Закрыть] —и притом добрая половина из них принадлежала к высшей знати.
– Скажите на милость! – воскликнул я, изобразив на своем лице подобающее случаю изумление. – Но общество здесь такое же хорошее, как прежде, не так ли?
– Да, общество вполне благородное, – ответил мой собеседник. – Но не такое шикарное, как было. (О, эти ужасные слова!)
– Скажите, прошу вас, – спросил я, указывая глазами на Ритсона и Смита, – не знаете ли вы, кто эти два джентльмена?
– Как не знать! – отозвался сосед. – Высокий – мистер Ритсон; у его матери собственный дом на Бейкер-стрит, она задает элегантнейшие вечера. Он очень светский молодой человек, но отчаянный фат!
– А второй? – снова спросил я.
– А! Это – некий Смит: его отец был богатейшим купцом, он недавно умер и оставил каждому из сыновей по тридцать тысяч фунтов; молодой Смит – парень не промах и хочет иметь удовольствие от своих денег. Он увлекается «великосветской жизнью» и поэтому неразлучен с Ритсоном, у которого совершенно такие же наклонности.
– Лучшего образца он не мог найти, – вставил я.
– Вы правы, – простодушно согласился мой челтенхемский Асмодей,[491]491
Асмодей – имя дьявола – спутника героя в романе Лесажа «Хромой бес».
[Закрыть] – однако ж я надеюсь, что он усвоит только его элегантность, а не его надменность.
«Я умру, – сказал я себе, – если продолжу разговор с этим человеком». И уже хотел было незаметно скрыться, когда в зал вошла рослая, осанистая женщина с двумя тощими, костлявыми дочерьми; я не мог устоять против соблазна выведать у собеседника, кто эти дамы.
Когда я задал моему новому другу этот вопрос, на его лице выразилось презрение ко мне.
– Кто они? – переспросил он. – Да ведь это графиня Бэбелтон со своими дочерьми леди Джен Бэбел и леди Мери Бэбел. Они самые знатные особы в Челтенхеме, и получить доступ в их круг – нелегкое дело!
Тем временем леди Бэбелтон и ее дочери шествовали по залу, раскланиваясь и кивая на обе стороны в ответ на почтительнейшие приветствия расступавшейся перед ними, толпы. Мой опытный глаз мгновенно определил, что леди Бэбелтон, несмотря на ее титул и величавую поступь, – прямая противоположность женщины хорошего тона, а по выражению кисло-сладкой любезности, застывшему на лицах ее дочерей (походивших не столько на обглоданную баранью лопатку, сколько на ее призрак), можно было определить, что они понятия не имеют о том, что принято в свете.
Мне не терпелось узнать, кто они такие и что собой представляют. В глазах челтенхемцев то были сама графиня и ее дочери – всякие дальнейшие пояснения были бы сочтены совершенно излишними, но я твердо решил их получить; я принялся расхаживать по залу, размышляя о том, как этого достигнуть, и вдруг несказанно удивился, услыхав голос сэра Лайонела Гаррета. Я обернулся и к неописуемой своей радости увидел достойнейшего баронета.
– Вот так сюрприз, Пелэм, – воскликнул он. – Как я рад вас видеть! Леди Хэрьет, вот ваш давнишний любимец мистер Пелэм.
Леди Хэрьет улыбалась и была сама приветливость.
– Вашу руку, – сказала она. – Я должна подойти к леди Бэбелтон и поговорить с ней; какая мерзкая женщина!
– Дорогая леди Хэрьет, – сказал я, – прошу вас, объясните мне, откуда взялась леди Бэбелтон?
– Откуда? Она была модисткой и подцепила покойного лорда, круглого идиота. Voilà tout![492]492
Вот и все (Франц.).
[Закрыть]
– Все понятно, – воскликнул я.
– Или «коротко и мило», как сказала бы леди Бэбелтон, – докончила, смеясь, леди Хэрьет.
– В отличие от ее дочерей – обе они ведь длинные и кислые.
– Ах! Да какой же вы насмешник! – жеманно воскликнула леди Хэрьет (ее самое можно было оценить лишь на каких-нибудь три балла выше челтенхемской графини). – Но скажите, сколько времени вы уже в Челтенхеме?
– Часа четыре с половиной.
– Значит, вы еще не знаете ни одного из здешних светских львов?
– Нет. (Кроме, – добавил я мысленно, – того льва, которого мне подали к обеду.)
– Так и быть, отделаюсь от леди Бэбелтон и тотчас покажу вам всех видных лиц.
Мы подошли к леди Бэбелтон; она уже отправила своих дочерей танцевать и в горделивом одиночестве сидела в дальнем конце зала.
– Дорогая моя леди Бэбелтон! – воскликнула леди Хэрьет, горячо пожимая сиятельной вдове обе руки. – Я так рада встрече с вами! Какой у вас прекрасный вид! А как поживают ваши очаровательные дочери? Прелестные девушки! Давно вы уже на балу?
– Мы только сейчас приехали, – ответила ci-devant модистка, привстав от радостного волнения; перья ее султана ерошились, как у разнервничавшегося попугая. – Приходится сообразовываться с нынешними порядками, леди Эрьет,[493]493
Леди Эрьет. – Леди Бэбелтон произносит это имя на простонародный лад.
[Закрыть] хоть я-то люблю жить по старинке – рано откушать, а всякие там увеселения кончать до полуночи; и я из кожи вон лезу, чтобы опять ввести моду на ранние часы; потому, как я-то думаю, леди Эрьет, что наш-то долг перед обществом– подавать пример по части добрых нравов. А иначе для чего же нам дано наше высокое положение. – При этих словах «графиня от прилавка» выпрямилась во весь рост, как бы воплощая собой высокое нравственное достоинство.
Леди Х взглянула на меня и, прочтя в моих глазах столь выразительную, как только возможно, просьбу «продолжать», задала вопрос:
– Каким из здешних целебных источников вы пользуетесь, леди Бэбелтон?
– Всеми, – ответила сановная вдова. – Я люблю благодетельствовать здешним беднякам; мне в голову не приходит кичиться своим титулом, леди Эрьет.
– Верно, – согласилась достойная супруга сэра Лайонела Гаррета, – все в один голос говорят о вашем милостивом снисхождении к людям малозначительным. Но неужели вы не боитесь уронить свое достоинство тем, что бываете повсюду?
– О! – возразила графиня. – Я очень немногих принимаю у себя дома, но бываю-то я в перемешанном обществе. – Затем, взглянув на меня, она шепотом спросила леди Хэрьет: – Кто этот приятный молодой человек?
–. Мистер Пелэм, – ответила леди Хэрьет и, повернувшись ко мне, должным образом представила нас друг другу.
– Уж не родня ли вы леди Френсес Пелэм? – спросила:
вдова.
– Я ее сын, только всего, – сказал я в ответ.
– Подумайте, – воскликнула леди Бэбелтон, – как странно! Что за милая, элегантная женщина! Она, видно, очень мало выезжает? Я редко ее встречаю в свете.
– Да, вряд ли вы, миледи, встречались с ней. Она не бывает в перемешанном обществе.
– С каждым титулом связаны определенные обязанности, – внушительно заявила леди Хэрьет. – Ваша матушка, мистер Пелэм, может сколько ей угодно ограничивать круг своих знакомств; но высокое звание леди Бэбелтон требует от нее большего снисхождения, так же как герцоги Сассекский и Глостерский бывают во многих местах, которых ни вы, ни я не стали бы посещать.
– Очень верно! – подтвердила простодушная вдова. – Это очень правильное замечание. Вы ездили в Бат прошлой зимой, мистер Пелэм? – продолжала графиня, чьи мысли бессвязно перескакивали от одного предмета к другому.
– Нет, леди Бэбелтон, к сожалению, я был в менее аристократическом месте.
– А где именно?
– В Париже.
– В самом деле? А вот я никогда не бывала за границей. Я считаю, что лицам высокого звания незачем уезжать из Англии, они должны оставаться там и поощрять промышленность нашей страны.
– Ах! – воскликнул я, дотрагиваясь до шали леди Бэбелтон. – Какой миленький манчестерский узор!
– Манчестерский узор! – в ужасе вскричала вдова пэра Англии – Да что вы, это самая что ни на есть на* стоящая индийская шаль; неужели, мистер Пелэм, вы всерьез думаете, что я ношу вещи, изготовленные в Англии?
– Тысячу раз прошу прощения, миледи! Я ничего не смыслю в нарядах; но возвращаясь к тому же вопросу, я вполне разделяю ваше убеждение, что мы должны поощрять нашу промышленность и не ездить за границу; однако даже если англичанина всячески ублажают на континенте, он там не заживется – скоро начнет тосковать по родине.
– Очень правильное замечание, – одобрила леди Бэбелтон. – Это-то и есть, по-моему, настоящий патриотизм и настоящая мораль. Если б все нынешние молодые люди походили на вас, вот было бы хорошо! Ах! Что я вижу! Прямехонько сюда идет один из моих любимчиков – мистер Ритсон! Вы не знакомы с ним? Представить вас ему?
– Упаси меня бог! – вскричал я, ошалев от испуга и начисто позабыв светский тон. – Идемте, леди Хэрьет, разыщем сэра Лайонела!
Поняв меня с первого слова, леди Хэрьет снова оперлась на мою руку, на прощанье любезно кивнула леди Бэбелтон и вместе со мной удалилась в менее ярко освещенный конец зала.
Там мы некоторое время хохотали до упаду, покуда, наконец, мне не прискучило потешаться над челтенхемской Клеопатрой[494]494
Клеопатра (69–30 до н. э.) – последняя царица Египта (51–30 до н. э.) из династии Птолемеев. Славилась своей красотой. Бульвер-Литтон иронически называет ее именем претенциозную леди Бэбелтон.
[Закрыть] и я не напомнил леди Хэрьет ее обещания указать всех видных лиц.
– Eh bien, d' abord.[495]495
Так вот, сначала (франц.).
[Закрыть] – начала леди Хэрьет, – вы видите эту крошку, необычайно расположенную к embonpoint?[496]496
Полноте (франц.).
[Закрыть]
– Вот эту особу, похожую на китайский бокал без ножки – этот узел старого тряпья – этот квадратный метр бренной плоти с физиономией водоплавающей твари?
– Вот именно, – смеясь, подтвердила леди Хэрьет. – Это некая леди Гандер. Она корчит из себя покровительницу литературы и в Лондоне каждую неделю задает soirйes для всех газетных рифмоплетов. Каждый год влюбляется и тогда заставляет своих менестрелей[497]497
Менестрель – в средние века странствующий народный поэт-певец во Франции и Англии.
[Закрыть] сочинять сонеты; ее сын с нежной любовью взирает на ежегодную ренту в десять тысяч фунтов, которую ей завещал ее покойный супруг и которую она расточает на эти приемы и другие нелепые затеи, и, с целью присвоить ее себе, объявил милую леди умалишенной. Половину ее друзей он – кого подкупом, кого уговорами – побудил присоединиться к его мнению; другая половина стойко утверждает, что леди Гандер в здравом рассудке; но самое удивительное – то, что ее собственное мнение об этом случае весьма изменчиво. Надо вам сказать, что пристрастие к спиртным напиткам доводит леди Гандер до излишеств, весьма далеких от сентиментальности, и в пьяном виде она признает выдвинутое ее сыном утверждение справедливым, умоляет пощадить ее и дать ей бренди, с видом кающейся грешницы кое-как добирается до своей кровати, а наутро приходит в себя, и картина полностью меняется: она – невинная страдалица, всеми истязуемая святая, Софокл[498]498
…Софокл в образе женщины… – Древнегреческий трагический поэт Софокл (ок. 496–406) был привлечен к суду своим сыном, который потребовал, чтобы Софокла, как выжившего из ума, лишили права распоряжаться имуществом. Вместо защитительной речи Софокл прочел отрывок из своей трагедии «Эдип в Колоне», и судьи отклонили жалобу сына. Леди Гандер считает, что ее сын поступает с ней так же, как поступил со своим отцом сын Софокла.
[Закрыть] в образе женщины, ее объявляют умалишенной только потому, что она – одно из чудес света. На днях в Лондоне бедняжка Гарри Дарлингтон отправился к ней с визитом; он застал ее сидящей в глубоком кресле, окруженной целой сворой прихлебателей, ожесточенно и отнюдь не sotto voce[499]499
Вполголоса (итал.).
[Закрыть] споривших о том, сумасшедшая ли она или нет. Гарри тотчас был призван в судьи: «То-то и то-то – разве не доказательство безумия?» – говорил один. «А вот это и это – разве не признак compos mentis,[500]500
Здравого ума (лат.).
[Закрыть] —горячился другой. «Сами рассудите, мистер Дарлингтон!» – восклицали все. Тем временем предмет этих разногласий пребывал в состоянии какой-то плаксивой апатии и, поворачивая голову то вправо, то влево, кивал спорившим, словно соглашаясь и с теми и с другими. Но довольно о ней. Взгляните вот на ту даму в…
– О боже! – вскричал я, вскакивая. – Возможно ли? Неужели Тиррел здесь?
– Что с вами? – изумленно воскликнула леди Хэрьет. Я быстро овладел собой и сел на прежнее место.
– Простите меня, леди Хэрьет, – сказал я. – Но мне думается, – нет, я уверен, – что вижу человека, с которым однажды встретился при очень странных обстоятельствах. Посмотрите вот на того высокого смуглого мужчину в глубоком трауре – он только что вошел в зал и разговаривает с сэром Ралфом Румфордом.
– Вижу, – ответила леди Хэрьет. – Зто сэр Джон Тиррел, он только вчера приехал в Челтенхем. Его история совершенно необычайна.
– Чем же? – с живостью спросил я.
– Вот чем: он – единственный отпрыск младшей ветви рода Тиррелов – очень древнего рода, как показывает само имя. Несколько лет подряд он постоянно вращался среди известных roués[501]501
Светских развратников (франц.).
[Закрыть] и был знаменит своими affaires de coeur.[502]502
Любовными похождениями (франц.).
[Закрыть] Но этот широкий образ жизни был ему совершенно не по средствам; он стал игроком, потерял остаток своего состояния и уехал за границу. В Париже его зачастую видали в игорных домах самого низкого пошиба; он кое-как перебивался всякими сомнительными способами, пока, месяца три назад, не скончались два его родственника, стоявшие между ним и титулом с родовыми поместьями в придачу, и – он совершенно неожиданно унаследовал и то и другое. По слухам, его с трудом нашли в Париже, в каком-то подвале– нищего, опустившегося. Как бы там ни было, сейчас он – сэр Джон Тиррел, имеет большое состояние и, несмотря на некоторую грубость манер, по всей вероятности связанную с тем, что он долго был в такой дурной компании, его очень любят немногие светские люди, составляющие избранное общество Челтенхема; они даже восхищаются им.
В эту минуту Тиррел поравнялся с нами. Наши взгляды скрестились, он тотчас остановился и густо покраснел. Я поклонился; одну минуту, он, казалось, недоумевал, как ему быть, но только минуту. Он ответил на мое приветствие, по видимости, весьма сердечно, горячо пожал мне руку, сказал, что счастлив меня видеть, спросил, где я остановился, и объявил, что непременно побывает у меня, после чего ускользнул и вскоре затерялся в толпе.
– Где вы с ним встречались? – спросила леди Хэрьет.
– В Париже!
– Вот как! Разве он там бывал в приличном обществе?
– Не знаю, – ответил я. – Доброй ночи, леди Хэрьет. – Затем я, с видом крайнего утомления, взял свою шляпу и расстался с шутовской помесью фешенебельной черни и вульгарной знати.
