Текст книги "Китайский проезд"

Автор книги: Эдуард Тополь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

29

Если Мэтью Ллойд рассчитывал сделать «тонны денег» на фабуле тайной миссии новой американской «великолепной семерки», отправляющейся на выручку русскому президенту, то нужно признать, что первую «тонну» он потерял на завязке этой истории. Потому что эта завязка не подарила американской семерке никаких занимательных эпизодов – за исключением, конечно, типично российского административного бардака, свойственного любому русскому начинанию – от запуска ракет на Марс до подавления чеченских повстанцев. Как говорят в Китае, «хотели как лучше, а получилось как всегда», то есть: никакого персонального самолета Винсенту, конечно, не дали. Болотников сказал – из опасения, что передвижение президентского авиалайнера (а уж тем более его полет в США!) отслеживается оппозицией с помощью скрытых коммунистов в правительственном авиаотряде и в кремлевском окружении президента. Потому перед самым отлетом Винсента и Болотникова из России на деловом совещании в «Президент-отеле» было решено дождаться, когда они соберут в США команду американских экспертов и вместе с ними прилетят в какой-нибудь европейский город поближе к российской границе. А уж тогда… Мол, члены правительства летают в Европу почти каждый день, заодно заберут там американцев.

Но когда обычным рейсом компании «Финэйр» группа Винсента и Болотникова прибыла в Хельсинки, чтобы пересесть в еще вчера обещанный Москвой самолет, оказалось, что и в хельсинкском аэропорту, забитом русскими челноками, никакой кремлевский лайнер их не ждет. Болотников стал вызванивать Кремль, «Президент-отель» и диспетчера правительственного аэродрома «Внуково-2» и после десятого звонка выяснил, что самолета и не будет, поскольку исчез автобус, который привозит во «Внуково-2» летчиков и стюардесс президентского авиаотряда. Куда мог исчезнуть целый автобус, никто не знал – может, шофер запил, а может, в аварию попал, но послать за экипажем другую машину никто не удосужился, так что покупайте билеты на обычный рейс, сказали Болотникову, а в Москве мы вас встретим. Конечно, Болотников не сказал американцам, что из-за какого-то алкаша-шофера даже президентские самолеты не взлетают в России, а наврал про тайный конфликт на китайской границе, куда-де срочно вылетело все российское правительство на всех правительственных самолетах.

После этого выяснилось, что все места на ближайшие рейсы в Москву раскуплены русскими челноками, везущими в Россию тюки и ящики скупленного на европейских барахолках ширпотреба. Пришлось Винсенту купить на свою кредитную карточку все билеты первого и бизнес-класса на последний вечерний рейс, а Болотников снова стал терзать свою «Моторолу», чтобы сообщить в Москву время их прилета. Затем, чтобы убить время, Болотников пригласил американцев в «Александр Невский» – лучший, по его словам, русский ресторан за пределами России. И это действительно был отличный ресторан в самом центре Хельсинки, у набережной Финского залива и памятника Екатерине Второй – с изысканными блюдами старинной русской кухни, приготовленными по рецептам прошлого века, когда здесь, в Хельсинки, постоянно располагались гренадерские и драгунские полки царской армии.

Размягченные финской водкой, русской икрой, рыбной кулебякой, гусиными паштетами, свиными холодцами, блинами с семгой, слоеными расстегаями, супом из раков, жаренными в тесте куропатками, тушенной в вине лососиной, запеченной в горшочках олениной и прочими деликатесами, американцы поднимали громкие тосты за американо-русскую дружбу и пели «Катюшу» и «Очи черные». Они оказались действительно хорошо подобранной командой, сработавшейся на десятке, если не больше, губернаторских, сенатских и президентских выборов: тучный и бабьеподобный Хью Риверс и поджарый, с офицерской выправкой и седыми усами сорокалетний Джим Рэйнхилл были «мозговым танком» этой команды, черный увалень Патрик Браун – ее административным гением, рыжебородый и совершенно лысый астматик Марк Бреслау – аналитиком и стратегом, двухсоткилограммовая Лэсли Голдман – имиджмейкером, а тридцатилетние Сэм Грант и Ал Паркер – специалистами по социологическим опросам и зондированию общественного мнения. Но называть их «великолепной семеркой» было бы кощунством по отношению к Юлу Бриннеру и остальным членам той знаменитой кинокоманды. Если они и были на кого-то похожи, то скорее на бригаду вооруженных «лаптопами» бухгалтеров, отправляющихся на ревизорскую проверку.

Но Винсенту они нравились. И вообще, несмотря на неорганизованность русской стороны и странное – с утра – молчание телефона в московском офисе «Сэйф уэй, инк.», Винсент чувствовал себя на подъеме, ведь он был инициатором действительно исторического события – американской помощи первым демократическим выборам в России! Так моряки, доставившие американскую армию в Нормандию, гордились своей причастностью к разгрому нацистов, так мелкий испанский бандит Васко Нуньенс де Бальбоа, открыв Панамский перешеек и Тихий океан, ясно ощущал свое историческое величие. И только одно темное облако омрачало сиятельные горизонты Винсента – воспоминание об Александре, оставленной им наедине с Робином в их московской квартире. Винсент и сам толком не понимал, почему это его беспокоит. Ему было пятьдесят четыре, а Александре – от силы тридцать, то есть она вполне годится ему в дочери. Конечно, это ничего не значит, но, черт возьми, – что в ней притягательного? Невзрачная русская замухрышка и «метла» с вечно падающими чулками! Любая девка из Западного Голливуда даст ей сто очков вперед! А уж про московских стриптизерок с их торчащими сиськами и говорить нечего! И все-таки… все-таки было, было в ней нечто, что поразило Винсента как раз накануне его отлета из России. В ее истерике над трупом мужа было какое-то неведомое Винсенту исступление женственности и даже не столько женственности, а – материнства! Да, и в Италии и в США жены тоже плачут по своим умершим или погибшим мужьям. Но на такую запредельную истерику способны там только матери, а не жены. Да и то не все. И в те минуты, когда Александра билась в его руках, брыкалась, материлась и рыдала по своему мужу, Винсент вдруг подумал, что никто, даже дети, никогда не любили его вот так, до крика. И никто не будет так убиваться по поводу его смерти. И он, живой, вдруг позавидовал этому мертвому, в канализационном дерьме парню. И совсем иной, а никакой не замухрышкой и «метлой» он вдруг увидел тогда Александру и открыл что-то знобяще – томительное в ее близоруких серых глазах, в изгибе ее спины, повороте шеи…

Какого же черта не отвечает телефон в его офисе? Куда этот fucking Робин и Александра могли деться в будний день? И что, что случилось между ними в ту ночь, когда Винсент улетел? Правда, за те пятнадцать лет, что Робин проработал у Винсента, он никогда не проявлял интереса ни к женщинам, ни к мужчинам. Он был как бы вне всего – секса, политики, денег и даже уплаты налогов. Только машины! Они были его жизнью, страстью, религией, работой и отдыхом. Винсент и познакомился с ним из-за машин. Правда – не автомобилей, а игральных автоматов. Тогда, в 1980-м, в каком-то баре в Монтебелло Робин, бездомный и пьяный в стельку ветеран вьетнамской войны, вступился за игральный автомат, который люди Винсента собирались расстрелять за неуплату хозяином бара помесячного «налога» калифорнийскому мафиозному клану Джузеппе Лучано. «Речь», которую пьяный Робин жестами и мычанием изобразил тогда в защиту всех машин вообще и игрального автомата в частности, произвела на бригадира команды Винсента Феррано такое глубокое впечатление, что он отвез Робина на свое ранчо «Морнинг дрим», поселил там и поручил отремонтировать для его детей хотя бы пару из той сотни игральных автоматов, которые в разное время его люди изъяли у строптивых хозяев бензоколонок и баров. Штук двадцать этих автоматов были разбиты еще во время пребывания у своих хозяев, еще несколько – по дороге на ранчо «Морнинг дрим», но большая часть получила смертельные пулевые ранения уже здесь, на ранчо, во время «отдыха» людей Винсента вдали от посторонних глаз.

Сразу после этого Винсент «присел» в Риверсайдскую федеральную тюрьму и, вернувшись на свое ранчо через три года, не поверил своим глазам: во-первых, Робин был еще здесь, и во-вторых, из сотни старых игральных автоматов, которые до отсидки Винсента служили тут мишенями для прицельной пистолетной и автоматной стрельбы, этот Робин собрал двадцать семь новеньких машин, раскрасил их автомобильной краской и поставил под навесом на веранде так, что хоть открывай филиал Лас-Вегаса! А заодно из завалов брошенных в прериях старых автомашин собрал два грузовика, две «амфибии» и двенадцатиметровый лимузин. И тогда, глядя на этих монстров, Винсент изобрел свой нынешний бизнес: бронированные автомобили для вождей просыпающихся народов Африки, Азии и Южной Америки, сбросивших с себя вековое ярмо британского и американского империализма!

Наверное, Робин догадывался, что, помимо африканских и арабских лидеров, Винсент сбывал бронированные авто и мексиканским наркобаронам, японским бандитам, перуанским марксистам, чилийским партизанам и сандинистским вождям Никарагуа. Но его это не интересовало. В 1985 году, то есть незадолго до появления видеомагнитофонов, Винсент оборудовал на «Морнинг дрим» небольшой кинозал с монтажным столом и «мавиолой», чтобы Робин мог сколько угодно и как угодно – и на экране, и на столе – смотреть фильмы про Джеймса Бонда и его эпигонов, а точнее, вырезать из кинолент и изучать кадры с диковинными бондовскими автомобилями. И, конечно, тут же копировать их в металле на радость щедрым клиентам из числа растущих, как грибы после дождя, вождей мелко-национальной независимости в Гвиане, Мозамбике, Чили, Чечне и т.д. – по всем континентам! Эта воистину творческая работа поглощала все время и все мысли Робина, а Винсент, тщеславный, как все итальянцы, не жалел денег на развитие бизнеса – тем паче что сам Робин не стоил ему ни цента. Зато – самые новейшие металлообрабатывающие станки, любые автомобили и запчасти к ним, любые металлы от броневой и танковой стали до легчайшего кевлара, алюминия и титана, и, конечно, все военные и технические журналы по автомобилестроению, танкостроению, подводному флоту, стрелковому и ракетному оружию! Библиотеки, которую собрал за эти годы Робин на «Морнинг дрим», не было даже у Тома Клэнси. И при этом личные потребности Робина сводились к минимуму – еда, одежда и два толковых помощника-мексиканца. А женщины… Нет, Винсент никогда не замечал его интереса к ним, он не видел в его фильмотеке даже порнофильмов. Но хрен знает, что может сделать с человеком Россия! Ведь даже он, Винсент Феррано, почему-то думает по ночам об этой чертовой Александре и звонит в Москву каждый день! Но не может же он напрямую спросить у Александры, что там у нее с Робином?! И теперь чем ближе Москва, тем больше он нервничает и тем чаще набирает московский номер своего офиса на болотниковской «Мотороле».

Но ответом ему – лишь длинные гудки.

– Shit! – отбросил он трубку.

В этот момент официант «Александра Невского» положил на стол счет, а Болотников сдвинул его к Винсенту. Винсент взял счет, и настроение у него окончательно упало: «исторический» американо-российский обед обошелся ему в две тысячи семьсот тридцать два доллара.

30

В тот день, когда Болотников увез Винсента в аэропорт, за окном их квартиры тоже была метель, и в этом метельном снегу, над памятником русскому поэту Александру Пушкину, ирреально парила гигантская неоновая реклама кока-колы. В щели плохо подогнанных окон задувало морозным ветром. Александра уже выпила второй стакан водки, занюхала его своим маленьким кулачком и вдруг подняла на Робина свои серые глаза.

– Ну? – сказала она с непривычной требовательностью. – А ты что ж не пьешь? Выпей с вдовой!

Она налила ему полный стакан, но он отрицательно покачал головой и показал жестами:

«Нет! Нет! Только немножко. Четверть стакана!»

Александра усмехнулась надменно, перелила половину его водки в свой стакан и спросила:

– Гребаешь русскими бабами?

Он показал, что не понял, но она не стала переводить, а, выпив и проследив, как он выпил, продолжала по-русски:

– Что ж – так и живешь бобылем? Брезгают американки немыми?

Он опять не понял и, увидев, как она хмельным жестом снова потянулась к бутылке, первым взялся за эту бутыль, чтобы убрать ее. Но рука Александры легла на его руку и потянула бутылку к себе.

«Нет! – категорически показал Робин второй рукой. – С тебя хватит!»

– Дурак ты американский! – ответила она, глядя ему прямо в глаза.

Их лица были совсем рядом, ее рука сжимала его руку, ее серые глаза вспыхнули странными протуберанцами, а зрачки вдруг расширились и целиком, с потрохами, вобрали Робина внутрь своего омута и опустили вниз, в глубину ее жаркой и обволакивающей плоти.

Так опаляет вас приоткрытый на миг зев мартеновской печи, так не яблоком (забудьте эти библейские сказки!), но взглядом разбудила Ева мужчину в Адаме!

От этого первобытно-физического ощущения эротической близости у Робина ватно ослабли колени и рука выпустила горлышко бутылки.

А Александра, усмехнувшись победной полуулыбкой рафаэлевской Мадонны, придвинула к себе бутылку и вылила в свой стакан остатки водки.

Но выпить она не успела – вся ее фигура вдруг обмякла, плечи и руки расслабились, глаза закрылись, – и она упала щекой на стол, опрокинув стакан с водкой.

Робин испуганно наклонился к ней, но тут же успокоился – приоткрыв губы и ровно дыша, Александра спала глубоким пьяным сном. Словно в этой эротической вспышке выплеснулись ее последние силы.

Он еще постоял над ней, думая, как быть, а потом легко поднял на руки ее тонкое безвольное тело и отнес в спальню, уложил на кровать. Расстегнул молнии на ее меховых сапогах, снял их, но дальше раздевать не стал, а сел рядом на стул и долго смотрел, как она спит.

Во сне ее щеки зарозовелись, губы приоткрылись и лицо стало по-детски расслабленным и беззащитным.

Он встал и двумя галстуками заткнул щели в окне. Затем вытащил из-под Александры свой палас из деревянных шариков, положил его в чемодан, а сверху какое-то нижнее белье, полотенце, зубную щетку, бритву и прочие мелочи и, оставив на тумбочке ключи от квартиры, вышел на улицу с чемоданом в руке, миновал табун зябнущих юных проституток под аркой у магазина «Наташа», голоснул такси и уехал на Пречистенку, в офис. И с тех пор в их отношениях с Александрой как бы повисла пауза – ни он, ни она не возвращались к тому дню, и Робин даже не знал, где она живет – в его квартире на Пушкинской площади или вернулась к себе. Только сегодня утром, подавая ему и рабочим кофе с бутербродами, Александра словно бы вскользь сказала ему по-английски:

– Между прочим, можешь вернуться в свою квартиру. Ключи на твоем столе. Я съехала.

Он ничего не ответил, но почувствовал, как у него перехватило дыхание: неужели она ждала его все эти восемь дней?

Но теперь, вернувшись с кладбища в свою квартиру на Пушкинской площади и с ходу, по-мужски, шагнув в гостиную, Робин не узнал ее. Тут царило необычное тепло и тот уютный порядок, навести который способны только женщины: все оконные рамы, из которых прежде так дуло, были заклеены нарезанными из газет бумажными полосками; на подоконнике появилась какая-то ваза с камышами, и голые прежде стены в гостиной оживились двумя эстампами с весенним пейзажем; газеты «Moscow News», «New York Times», «Московский комсомолец», «Правда», «Советская Россия», «Известия», «Аргументы и факты» и журналы «Newsweek», «Итоги» и «Лица», валявшиеся прежде по всей квартире, были стопкой сложены на журнальном столике…

Осторожно отступив от этой чистоты в прихожую, Робин снял мокрые ботинки и – в одних носках – медленно обошел остальные комнаты. На кухне вся посуда вымыта и расставлена на полках кухонного шкафа, а уродливый кухонный стол украсился новой скатертью. В спальнях Робина и Винсента кровати застелены, а все грязное белье постирано и аккуратно сложено в шкафу. И даже в ванной комнате возник женский порядок и ощущение уюта…

Остановившись у кухонного окна, Робин смотрел на вечернюю метель, хмельно гуляющую под столбами старинных уличных фонарей, и боялся сам для себя определить причину своего внутреннего смятения. Метель за окном усиливалась, она уже раскачивала уличные фонари, вырвала у какой-то женщины зонтик и заставляла даже мужчин отворачивать лицо от злого встречного ветра. Но здесь, в квартире, горячие батареи парового отопления дышали жаром из-под подоконников, здесь было тепло, чисто, уютно. И – чудовищно сиротно. Робин с изумлением вслушивался и всматривался в себя, он, как все инвалиды, всегда остро и точно ощущал каждую перемену внутри себя, но на этот раз он не понимал, что с ним происходит. Неужели это климат? Неужели только там, в Калифорнии, в тепле и солнце аризонских прерий, он мог, как Адам в раю, годами не замечать своего одиночества, а тут, среди русских морозов и метелей, отсутствие солнечного тепла не возмещают ни исступленная работа, ни спиртные напитки?

Но он не может позволить себе поддаться искушению!

Робин открыл холодильник (в котором тоже все было аккуратно разложено), достал из него бутылку джина и банку с тоником, хотел сделать себе дринк в стакане, но передумал и отхлебнул прямо из горлышка. Чистый джин шаровой молнией упал в желудок, Робин зажмурился, тряхнул головой, но никакого дополнительного, а тем паче отвлекающего эффекта не последовало. Наоборот, неизвестно откуда вдруг захлестнула душу волна тревоги. И, с изумлением вслушиваясь в себя, Робин встал из-за стола, решительно прошел в прихожую, натянул ботинки, куртку, шапку-ушанку и вышел из квартиры.

Даже метель, налетевшая на него при выходе из подъезда, не остановила его. Наклоняясь всем телом вперед, он направился через подворотню на улицу. Ежедневно с наступлением темноты здесь пряталась от ветра группа юных проституток в дешевых и укороченных до попок пальто. Впрочем, некоторые из них – посменно, что ли? – согревались в стоявшей во дворе милицейской машине, а остальные, притопывая на морозе ножками в тонких колготках и покуривая, как солдаты, в кулак, выглядывали из подворотни на улицу в ожидании подъезжающих машин. На пешеходов эти проститутки, дежурившие стайками вдоль всей Тверской, никогда не обращали внимания, их клиентами были только причаливающие к тротуару в иномарках «новые русские» бизнесмены, «отмороженные» бандиты, качки из частных охранных фирм и охочие до русских дев иностранцы из ближнего и дальнего зарубежья – грузины, турки, чечены, арабы, китайцы и индусы. Робина поначалу шокировала открытость, с которой русские полицейские занимаются сутенерством в самом центре российской столицы и берут взятки с бандитов и нарушителей правил уличного движения, но потом рабочие в его офисе на Пречистенке объяснили ему, что средний заработок их полицейского – сорок долларов в месяц и равен стоимости десяти гамбургеров в московских «Макдоналдс», да и эту зарплату они не получают месяцами. «Но как же они кормят своих детей?» – жестами удивился Робин. "А вот так! – отвечали ему.

– У нас каждый кормится с того места, на которое влез. Что милиционер, что президент…"

Робин прошел мимо проституток на улицу и голоснул такси, дежурившему поодаль, возле тумбы с портретом Ель Тзына, на лбу которого кто-то нарисовал шестиконечную звезду и большой пенис. Но никто не обращал на эти рисунки внимания, зато на поднятую с тротуара руку в Москве мгновенно реагирует почти каждый автовладелец (и это тоже говорит об их нищенских заработках). Вот и сейчас к Робину устремились сразу три «жигуля», однако он предпочел такси – те же рабочие (и Александра) не советовали ему брать, как говорят в России, «частников», а рекомендовали пользоваться только такси или черными служебными «волгами», водители которых тоже кормятся таким образом со своих мест.

В такси было жарко и накурено. Робин сел на переднее сиденье рядом с водителем, достал из кармана перекидной блокнот, открыл его, быстро нашел нужную страницу и показал ее водителю. На странице было написано крупными русскими буквами: ПРЕЧИСТЕНКА, 127.

Шофер – круглолицый, с татарским разрезом глаз и с дешевой папиросой в золотых зубах – посмотрел на Робина и осторожно спросил, отчаливая от тротуара:

– Иностранец? German?

Конечно, Робин мог написать ему «USA» или даже по-русски «Америка», но он уже знал нравы московских таксистов – скажи им, что ты иностранец, и они повезут тебя самым дальним маршрутом. Поэтому Робин просто показал пальцем на свой закрытый рот.

– Немой, что ли? – уже грубей сказал шофер.

Робин кивнул и, когда через пару минут машина остановилась возле его офиса на Пречистенке, снова нашел в своем блокноте нужную страницу.

– «Ждите!» – прочел на ней шофер и спросил недовольно: – А сколько ждать-то? Деньги или залог оставь!

Робин сунул ему русскую десятитысячную купюру, показал на пальцах «две минуты» и, спешно выйдя к парадной двери, нажал кнопку звонка, хотя охрана, он знал, должна была видеть его и без этого – телекамеры наружного наблюдения были поставлены тут Машковым по приказу Бруха сразу после того, как Машков отбил у отмороженных автофургон с оборудованием. И, едва охрана открыла Робину дверь, он взбежал по лестнице в офис на второй этаж, включил компьютер Александры и нетерпеливо дождался картинки «Windows 3.1». Еще несколько движений «мышки», и вот он уже в файле «Staff», и бежит курсором по строкам до буквы "К" и строки – «КАНЕВСКАЯ Александра Андреевна – ул. Дмитрия Ульянова, 44-б, кв. 63». Перерисовав этот адрес в блокнот, Робин, не обращая внимания на зазвонивший телефон, выключил компьютер и бегом вернулся в такси.

– Сколько? – спросил шофер, прочитав адрес.

Это тоже было московской экзотикой – садясь в такси, здесь нужно заранее договориться с водителем об оплате. Но как мог Робин знать, где находится улица какого-то Ульянова и сколько стоит туда доехать? Он пожал плечами.

– Пятьдесят тысяч, – сказал водитель. Робин кивнул и показал жестом: «Вперед! Поехали!»

Машина, тараня снежную метель, понеслась к Садовому кольцу.

А в хельсинкском аэропорту Винсент в пятый раз в сердцах бросил трубку на рычаг телефона-автомата и пошел на посадку в самолет за толпой русских челноков, волочивших в самолет под видом ручной клади коробки с видеомагнитофонами «Филипс», приставками «Дэнди», кухонными комбайнами «Крупс» и телевизорами «Хитачи».