Текст книги "Роман о любви и терроре, или Двое в «Норд-Осте»"

Автор книги: Эдуард Тополь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Пункт помощи родственникам заложников
Из прессы

Два телевизора в спортзале ПТУ, соседнего со штабом, работают без перерыва. Звук выключают только для экстренных сообщений. Их озвучивают представители штаба.

– Родители маленьких детей! Все, кто сдавал ксерокопии метрик, подойдите ко мне! – Со стульев вскакивают взволнованные люди. – Нужно проверить документы. Если вы меняли в метриках возраст детей на меньший, честно признайтесь. Захватчики потребовали все метрики. – Голос мужчины срывается на крик: – Я вас умоляю: дайте подлинные документы! Если даты в метриках не совпадут со словами детей, их не выпустят!..

Сергей Цой:

Лужков ходил к родственникам заложников несколько раз. Успокаивал, говорил, что штаб принимает все меры. Кобзон рассказывал им, что он видел внутри ДК, – мол, никаких трупов там нет, все ваши живы…

Люди были возбуждены, издерганны, это понятно. Но нельзя исключить и того, что среди них находились сообщники террористов, которые будоражили людей, чтобы все выходили на демонстрацию. Помню, там был парень, который громче всех орал, что нужно выполнять все требования террористов. Я ему говорю: «А ты-то кто?» – «У меня там товарищ!» – «Какой товарищ?» Но он не ответил, смылся…

Ольга Колецкова, мать Ани Колецковой:

В десять вечера я узнала про захват «Норд-Оста». Но я даже телевизору не поверила – не может такого быть! И сначала у меня – шок, истерика, потом стала звонить Анюте на мобильный – никто не отвечает. Позвонила родителям Виталика, они тоже ничего не знали, и я неотрывно сидела у телевизора до полдвенадцатого. В полдвенадцатого Аня позвонила, стала меня успокаивать: «Мамочка, все хорошо, ты не волнуйся». А я у нее спрашиваю: «Тебя там никто не обижает?» Она: «Мама, все в порядке». – «А ты можешь сейчас говорить?» – «Да, я могу, мне разрешили». Я: «Веди себя хорошо, не высовывайся!» Потому что она по знаку Скорпион и такая активная везде – и в школе, и в институте вечно за правду воюет! И я ей говорю: «Ань, ты имей в виду: если с тобой что-то случится, я жить не буду». Она: «Мама, ты что?» А я совершенно серьезно, строго: «Нет, ты это имей в виду и никуда не высовывайся! Ты поняла меня?» Она говорит: «Все, мамочка, тут еще кому-то нужно по телефону позвонить».

В это время примчался ее отец, Саша. Мы с ним 17 лет назад разошлись, но он Анечку очень любит, постоянно приезжает к ней – то компьютер ей починит, то еще что. И тут, как узнал про теракт, примчался из Медведково. Я ему рассказала про Анин звонок, он говорит: «Надо ехать туда!» Я говорю: «Я боюсь оторваться от телевизора. Вдруг без нас какая-то новость?..» А он: «В машине есть радио, поехали!» И мы помчались туда. Но всю дорогу молчали, честное слово. Казалось бы, едут мать и отец через весь город на Дубровку, где дочь в заложниках. Могли бы поговорить друг с другом или хотя бы молча, про себя, вспомнить, как мы, будучи в юности альпинистами, в горах познакомились, вмеcте в одной связке ходили. Как поженились, как Анечка родилась… Но меня такой страх сковал – я такого страха в жизни не испытывала ни в горах, нигде. Меня просто парализовало, я ничего вокруг не видела, и в голове ни одной мысли. И Саша тоже молчал. Всю дорогу.

Приехали на Дубровку. Там уже много машин, оцепление. Машину Сашину бросили за несколько кварталов до Театрального центра и к ДК, к оцеплению пришли пешком. Несколько часов простояли за оцеплением, все продрогли, погода была ужасная. Потом, где-то в три ночи, по радио сообщили о том, что в соседнем ПТУ открылся пункт помощи родственникам заложников. Саша сказал: «Нет, я туда не пойду, там все будут плакать, я этого видеть не могу». И я пошла одна. Но нашла с трудом, заблудилась сначала, у милиции спрашиваю, где это ПТУ, а они, как обычно, ничего не знают. Но все-таки я это ПТУ нашла и пришла туда одной из первых. А там в центре спортзала стояло несколько столов, за ними сидели какие-то дамы, и рядом было такое объявление: «Пожалуйста, подходите регистрироваться». Как на выборах. Я спрашиваю: «А что это за регистрация? Чего?» Они: «Ну, кто у вас там в заложниках? Как фамилия? Какие приметы?»

Потом, с течением времени, зал заполнился и пришли Парамзины, родители Виталика. Отец его очень нервничал, порывался бежать в ДК воевать с боевиками, а мать просто села на стул и все два дня так сидела – никакая, полуживая.

К утру и Саша пришел, Анин отец. А к середине дня уже был полный зал. Люди обсуждали, что будет – штурм, переговоры? Составляли списки, собирали подписи под письмом Путину. Я не думаю, что оно дошло до него. А если и дошло, то никакого значения не имело.

Лужков приходил, честно сказал, что положение серьезное, и это нас очень напугало. А Кобзон рассказывал, что захватчики – молодые красивые ребята, он даже решил было с ними пошутить, но потом передумал. Особенно когда одна из этих молоденьких террористок показала ему на ладони крохотный пульт и сказала: «Вот сейчас нажму эту кнопку, и все взорвется».

Лариса Рыбачек:

Мы с мужем все время были там, в ПТУ, – двое суток не ели и не спали ни одной секунды. Корнилова из Сергиева Посада тоже была там с двумя своими детьми. Она была заложницей, но упросила Бараева отпустить ее детей, а когда выходила, то прихватила с собой еще одного ребенка. В это время в ДК оказался Кобзон, он сказал, что он вывел детей и Корнилову.

А у нас в заложниках был сын. Мы ловили информацию по телевизору, ее было мало. Представители правительства приходили к нам, выступали, правительство Москвы обеспечило нас едой, но мы не могли есть, мы были в шоковом состоянии. Нам давали лекарства, психологи говорили нам, что не надо волноваться. Но как не волноваться?

Заложники звонили из зала, говорили, что их будут расстреливать, если мы не устроим демонстрацию или митинг на Красной площади. Нас в штабе было уже очень много, и мы знали, что зал ДК минируют, что наших детей могут там взорвать в любой момент.

Из хроники

В 15.00 из здания захваченного театра без верхней одежды, шатаясь, вышла заложница с мобильником в руке.

– Мы очень устали, мы давно не спим, – рассказала женщина, оказавшаяся главным детским кардиологом России профессором Марией Школьниковой. – Меня выпустили, чтобы я обратилась к людям и к нашему президенту. Там тяжелая обстановка. Там много людей, которые находятся в очень тяжелом состоянии. Они просят вас, чтобы люди обратили внимание на чеченскую проблему, чтобы способствовали выводу войск из Чечни. Там все заминировано: сцена, над сценой, боковые входы, частично входы в межрядье. Между рядами тоже заминировано. Приведут это в исполнение очень быстро. Они жестко разговаривают, сначала вообще не хотели идти на контакты. Но постепенно, когда увидели, как люди страдают, стали разговаривать с нами…

По словам Школьниковой, «эти люди пришли не убивать конкретных людей, нас. Они пришли обратить внимание на проблему Чечни. Среди них много женщин, которые бросили в Чечне своих грудных детей. Женщины эти обвешаны тротилом и держат веревки, чтобы взорвать себя. Я не знаю, сколько в их поясах тротила, но выглядит это страшно».

Доктор Школьникова зачитала обращение к президенту Путину, подписанное всеми заложниками: «Мы просим президента Владимира Путина остановить все военные действия в Чечне. Эти люди очень серьезно настроены, они не шутят и могут предпринять террористические акты по всей России».

«Известия»

«Общество надо готовить к неизбежным жертвам»

Герой Советского Союза генерал-майор запаса Виктор Карпухин – участник многих операция по освобождению заложников, бывший командир «Альфы». Прогноз Карпухина малоутешителен, но предельно честен:

– Добром эти отморозки не уйдут… эти сволочи пойдут до конца. Поэтому их надо уничтожить безжалостно.

– Как? Ведь нет же ни одного варианта, чтобы и террористов убить и чтобы заложники не пострадали?

– Нет. Но есть возможность освободить заложников с минимальными жертвами. Я уверен, будет найден оптимальный вариант. Тем более есть спецсредства, чтобы видеть и слышать все, что происходит в захваченном ДК. Безусловно, они сейчас применяются. И еще. Чеченцы подготовлены хуже бойцов «Альфы». Если решиться и действовать смело, успех будет на нашей стороне, мы их перебьем.

– Хорошо, а шальные пули?

– То, что сегодня происходит в Москве, случилось потому, что террористы ушли из Буденновска, ушли из Первомайского. Уйдут завтра бандиты из столицы, послезавтра террор будет по всей стране. Я говорю неприятные вещи, но надо трезво и честно оценивать обстановку. Это очень страшно, но общество надо готовить к неизбежным жертвам.

Из левой прессы

АПН (Агентство Политических Новостей»):

«Ни президент Владимир Путин, ни кто-либо еще из российских политических руководителей до сих пор не выступил с заявлением по поводу событий в ДК ГПЗ. Это свидетельствует о растерянности руководства страны, его нежелании брать на себя ответственность за принятие каких-либо решений, – комментирует «Норд-Ост» депутат Государственной думы полковник Виктор Алкснис. – Путин руководствуется той же логикой, что в свое время Горбачев: "Ни войны, ни мира – и пусть ситуация как-нибудь сама собой рассосется"».

Из западной прессы

Газеты «Гардиан», «Индепендент» и др.:

У Путина положение отчаянное. Эксперты не видят возможности разрешения ситуации силовыми методами. Террористы оперируют в самом центре города, у силовых структур нет места для маневра. На глазах всего мира террористы готовы взорвать себя вмеcте с заложниками в ответ на любые действия полиции. Это ночной кошмар для Кремля и всей России.

В случае гибели заложников карьера Путина погибнет вмеcте с ними.

А переговоры с захватчиками для Путина равносильны политическому самоубийству. Если уступки террористам приведут к освобождению заложников, успех акции Бараева вызовет волну аналогичных терактов по всей России, и политической карьере Путина, начатой обещаниями «мочить террористов в сортире», наступит конец.

Таким образом, Путин, по мнению многих, обречен на политическую смерть. Уже сегодня в центре Москвы террористы демонстративно устроили сортир в оркестровой яме самого первого русского патриотического мюзикла.

В зале
Заложники

Зинаида Окунь:

Самый отвратительный момент наступил, когда в оркестровой яме организовали туалет. Пускали туда по очереди, по нескольку человек за раз. Это достаточно унизительное зрелище. Я уж не говорю про то, что в оркестровую яму тяжело забираться – подошел к барьеру, нужно как-то подтянуться или подпрыгнуть, перелезть через этот барьер на стул, который стоял внизу, в яме. Пожилым это было особенно трудно, одну женщину ее дети вдвоем туда перевалили, потом вытаскивали. А там, в яме, слез со стула и ищи, где посуше. Многим приходилось рвать на себе одежду и использовать ткань в качестве туалетной бумаги.

Татьяна Гуревич-Солнышкина:

Многие бегали в туалет на нервной почве. Я видела совершенно бешеного мужика, который смертельно хотел в туалет. А очередь туда двигалась медленно – мы должны были по периметру пересаживаться с места на место, пока не дойдешь до оркестровой ямы. И этот мужчина вперед меня прорвался – у него были настолько страшные глаза, просто бешеные…

Николай Любимов, 71 год, сторож ДК:

В яме девочки – направо, мальчики – налево. Девочки уходили подальше, потом вся эта жидкость разносилась по всему залу, все дышали зловониями. Когда я спускался в яму, один чеченец меня ударил. И я не смог там сходить по своей нужде, поскольку был в шоковом состоянии. Впоследствии я не мог делать это несколько дней без медицинской помощи.

Георгий Васильев:

Террористов было слишком мало, чтобы они могли контролировать все входы и выходы из здания. Поэтому они старались держаться внутри зала или около него. И если для зрителей бельэтажа женский туалет расположен там же, на третьем этаже, то туалеты для зрителей партера – внизу, в подвальном помещении, которое террористы не могли контролировать. Они даже сами боялись туда ходить, использовали под туалеты служебные помещения рядом с залом. И пришлось всем – и мужчинам, и женщинам – ходить в оркестровую яму. Разворачивались душераздирающие сцены, когда девочка умоляюще смотрела на чеченку, а та говорила: «Сиди и терпи. Я же сижу». А девочка двое суток не была в туалете… Все это было пыткой. Яма очень быстро превратилась в страшную клоаку, где кровь смешивалась с фекалиями. А на второй день там еще и загорелось. Дело в том, что в качестве подсветки там использовали лампы на оркестровых пультах. Удлинитель одного из пультов закоротило. Огонь перекинулся на провода, с проводов на листы нотной партитуры, начался пожар. Слава Богу, там был наш золотой человек – начальник осветительного цеха Саша Федякин, он притащил огнетушитель, и мы с ним заглушили огонь.

Марат Абдрахимов:

Там было все мокро от мочи, и начали гореть провода. Тогда Георгий Васильев взял огнетушитель и пошел тушить. А когда вылезал из оркестровой ямы, нечаянно нажал на рычаг, и пена попала в лицо одному из боевиков. Тот взорвался: «Вы что делаете?» «Я же нечаянно», – сказал Васильев. А у самого в глазах искорки прыгают…

Елена Ярощук, туристка из Луцка:

Напряженность моментов, когда чеченцы, нервничая, хватались за взрывчатку, было много. За эти дни я свою жизнь вспомнила раз пятьдесят. Но больше всего в этой ситуации поражало поведение детей. Они на все реагировали не так, как взрослые. Не могу забыть московскую учительницу, которая играла с малышами в игры, развлекала их, делала все, чтобы они нормально себя чувствовали. А дети как дети – смеялись, резвились… До сих пор не могу забыть и девятилетнюю девочку, которую потом отпустили. Она была так похожа на мою дочь! Малышка тихонько пела, рассказывала маме сказки, а когда устала – уснула между рядами. Взрослые потеснились, втроем сев в одно кресло, чтобы ребенок мог нормально поспать. Это была поразительная картина: в окружении людей в масках и с автоматами, обнимая плющевого мишку, спала маленькая девочка.

Галина Делятицкая:

Когда мне разрешили пересесть к детям, нам с Лобанковым полегче стало. Мы потихонечку, незаметно от террористов снимали сиденья кресел (они, оказывается, съемные, штырьками крепятся) и клали эти «сидушки» на пол, чтобы ребята могли там как-то лечь, отдохнуть. Потому что пол жесткий, лежать на нем тяжело. И вот мы потихонечку снимали эти «сидушки» и укладывали на них ребят.

Конечно, со временем чеченцы это увидели, но смотрели на это сквозь пальцы, не приставали. Хотя пасли нас постоянно, стояли вокруг, как пастухи. И – посменно, это у них было отработано. Из наших ребят они никого не выпустили, потому что у нас все ребятки были старше десяти лет. Но мы говорили детям, что их обязательно выпустят, все будет хорошо.

Рената Боярчик:

Тут чеченцы снова сделали нам боевую тревогу, все брякнулись под кресла, мы с Алексеем тоже. Я лежу и вижу впереди, в пяти метрах от себя, телефонную трубку. И Алеша ее увидел. Но она – за другими людьми, которые под своими креслами лежат. А Алексей – я вам нарочно не говорю его фамилию, не нужно это печатать, – он такой крупный, рост метр восемьдесят, ему между этими людьми и ножками кресел не проползти. Я тоже не маленькая, но худая – вижу, что проползу. Конечно, страшно до ужаса, потому что эти шахидки стоят над залом и за всеми следят. Но с другой стороны, мы с Лешей за эти часы стали просто как одно целое. Вот никогда и ни с кем из парней у меня даже при оргазме не было такого слияния, как с Лешей в эти часы, когда мы буквально под пистолетом втихую передавали в штаб наши сообщения. И особенно тогда, когда Леша нагнулся якобы шнурки завязать, а над ним эта Света возникла с пистолетом – ну, это я рассказывала. Потому что, когда Света не позволила ему дотянуться до телефонной трубки и он распрямился и пошел к оркестровой яме, я, глядя ему в спину, подумала даже в каком-то ужасе: «Вот, ты видишь? Ты видишь, дура ты гребаная, вот убили бы его сейчас, и все, и не поимели бы мы друг друга ни разу в жизни! А ведь он так просил, еще вчера, до «Норд-Оста», так просил!..»

И вот от этого чувства вины, что ли, я вдруг двинулась с места и поползла за этой гребаной трубкой. Как ящерица, ага. Но – тихонько, медленно. А люди все равно шипят: «Ты куда, блин? Убьют, дура! Лежи!» По-всякому оскорбляли. Потом эта Света-шахидка рядом остановилась – в одной руке пистолет, в другой граната. Тут я просто замерла, как будто меня убили. Даже не дышу. Но в этот момент, слава Богу, Бараев крикнул со сцены: «Ладно, вставайте! Будете знать, как мы в Чечне живем!» Ну, все зашевелились, задвигались, и эта Света – вижу по ее ботинкам – вперед ушла. Я – цап эту телефонную трубку и назад ползком.

Только трубка оказалась мертвая, в ней тоже батарейка села. Леша от досады чуть ее пополам не переломил.

Галина Делятицкая:

Чтобы дети поменьше слышали разговоры взрослых о расстреле, смерти, я стала рассказывать им всякие смешные истории. Как я была со своим коллективом на гастролях и ночь провела в туалете. Их это очень рассмешило, и после этого пошла цепная реакция – каждый начал рассказывать смешные истории, у них даже наступал момент расслабления, пропадал страх. Они даже говорили: «Смотрите, какие боевики хорошие – шоколадки нам дают, воду». И хотели по-человечески с боевиками поговорить, спрашивали их о чем-то простом…

А по отношению к нам, педагогам, дети вели себя просто удивительно – старались нас накормить, напоить. Говорили: «Галина Амановна, вы наверное, очень устали. Вот, полежите как-нибудь, отдохните». Но были моменты, когда и плакали. Там же страх специально нагнетался. Терпишь, терпишь, а потом… Смотрю: у Кристинки слезки потекли. Я ее руку взяла, стала по головке гладить. А она плакала, но не в голос, не сильно, а вот как щеночек скулит. Я спросила: «Что? У тебя болит что-то? Ты себя плохо чувствуешь?» Она говорит: «Нет, я просто домой хочу…»

Но когда кто-то из заложников сказал Аслану: «Ну как же вы можете детей тут держать? А если действительно будет взрыв?» – тот ответил спокойно: «А как ваши собрали в нашем селе 28 детей и сожгли в школе?»

Зинаида Окунь:

Рядом со мной сидели две девочки-школьницы. Одна была маленькая, худенькая и похожа на Сашу, дочку Светланы Губаревой, которая перед нами сидела. Вторая, правда, была покрепче. Они в первый вечер очень расстроились, спрашивали: «Как вы думаете – они нас к утру отпустят? Ой, а мы на первый урок успеем?» Я говорю: «Девочки, дорогие мои, вы уж на такое не рассчитывайте. Это не будет скоро». И худенькая начала плакать. У нее дома телефона нет, и она маме не могла сообщить. Потом, когда велели иностранцам выйти, они стали говорить: «А вот мы родились в Киеве. Они нас, как вы думаете, за иностранцев сочтут или не сочтут?» Я говорю: «Вы попробуйте, попытка не пытка».

А Губарева и этот Сэнди, американец, – они очень беспокоились о своей девочке, всеми силами старались ее на волю отправить. И мы всеми силами желали этого – настолько она была какая-то худенькая, беззащитная. Помню, они ей все время говорили: «Иди, Саша, на выход с этими детьми» или «Иди с иностранцами». Она шла, но почему-то чеченцы все время назад ее возвращали.

И Сэнди, как мне казалось, очень нервничал, что они попали в такую ситуацию. Помню, он эту Сашу все время к себе прислонял и гладил, гладил. Это было очень трогательно…

Светлана Губарева:

После того, как мне не удалось Сашу выпихнуть из зала, я разревелась. Саша и Сэнди меня обняли, успокоили.

***

30 июня 2002 г., 12.32

Привет, Персики!

Как поживаете?

Я очень рад, что ты хочешь направить всю свою энергию на Сашу и на меня. Конечно, ты можешь быть только женой и домохозяйкой. Но и работа с недвижимостью не будет тебе в тягость, к тому же в этом бизнесе ты будешь встречать своих земляков. У меня снимает квартиру студентка из Монголии, ей 25 лет, и она немножко говорить по-русски. Два года назад у меня квартировал молодой парень с Украины. А семь месяцев назад я встретил на почте одну леди, мы стояли с ней в очереди, я что-то сказал, а она ответила с русским акцентом. Мы разговорились. Оказалось, что она счастливо замужем за специалистом из нефтяной промышленности и работает в банке.

Я пытаюсь сказать, что ты встретишь русских и в Оклахоме. Когда мы были вмеcте в Москве, я заметил, что тебе нравится, как легко я общаюсь с людьми. Я прав?

Мне тоже нравится, как ты умеешь рассмешить людей, и на меня произвели впечатление многие строки твоих писем. С твоим чувством юмора ты очень быстро обзаведешься здесь друзьями. Поэтому не переживай, расслабься, все будет хорошо. Мы будем очень счастливы.

Я люблю тебя,

Сэнди.

30 июня 2002 г., 20.42

Дорогой Сэнди!

Мы обязательно будем счастливы, если каждый из нас будет терпелив и мы будем стараться понять друг друга. Но эту мысль мы обсудим позже. А сейчас я волнуюсь о медосмотре. Вдруг врачи скажут, что я слишком старая и больная женщина для Сэнди???

Мы с Сашей планировали отдых на природе, но помешала плохая погода, и мы сидим дома. Скоро Саша уедет погостить к моей сестре, и я буду всю неделю скучать без нее.

Как ты? Много ли у тебя проблем с твоими роботами на «Дженерал моторс»? И когда ты сделаешь фотографию нашего Ковчега?

Я скучаю без тебя очень очень очень очень…

Персик.

1 июля 2002 г., 21.15

Мой Персик!

Не беспокойся насчет медосмотра. Врачи, я уверен, скажут, что ты годишься для Сэнди, что Сэнди нужна такая женщина и что ты – просто то, что доктор прописал!

Извини, что не написал тебе вчера вечером. Я работал до ночи в доме, который реконструирую с апреля. Не думаю, что ты представляешь, в чем состоит мой бизнес. Но ты поймешь со временем. В Америке «недвижимость» – это большая отрасль промышленности, и есть масса возможностей делать в ней деньги. Я задешево покупаю ветхие дома, ремонтирую их, а затем продаю или сдаю в аренду. Например, ветхий дом стоит в среднем 30 тысяч долларов. Стоимость моего ремонта пять тысяч долларов. Итого тридцать пять тысяч, которые я беру у банка в долг и помесячно выплачиваю ему триста пятьдесят долларов. А сдаю этот дом в аренду за пятьсот долларов в месяц. Таким образом, мой доход – сто пятьдесят ежемесячно до конца моей жизни! И если у тебя таких домов несколько, а со временем эти арендные платы погашают банковский заем, то дома становятся полностью твоими!

И все счастливы! Банк имеет проценты с займа. Я ежемесячно имею неплохой доход. И жильцы имеют недорогое жилье и хорошего хозяина, который содержит дома в отличном состоянии. У меня хорошая репутация, и люди доверяют моему слову.

Кроме того, через 3-5 лет я могу продать этот дом за сорок пять тысяч долларов и полететь в Казахстан на поиски персика моей мечты.

Сегодня утром у нас дождь и холодно. Это хорошо. Я спал 8,5 часа.

Мне нравятся Сашины письма, и пусть она пишет почаще. Я уверен, что мы с ней будем хорошими друзьями.

Поскольку идет дождь, я останусь дома и приберу его наконец, чтобы сделать фотографии и послать тебе.

Твой американский друг, обожатель, любовник и воздыхатель,

Сэнди.