Текст книги "Буржуазный век"

Автор книги: Эдуард Фукс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Когда речь заходит о модах революции, то обычно вспоминается пресловутый "костюм наготы", в который в конце концов превратилась – под названием "Costume a la grec" ("Греческий костюм". – Ред.) – женская мода этой эпохи. Сомнительная слава или, вернее, осуждение, которое эта мода нашла и находит одинаково как у более тонко чувствующих натур, так и у чопорных духом лиц, не особенно удивительно. Ибо стремление женской моды эпохи революции показываться публично в возможно более оголенном виде было всецело осуществлено. Женщины были не только голы, несмотря на костюм, а просто голы. При этом речь шла о преднамеренно бесстыдной наготе.

Если бы напоказ выставлялось все тело, и, разумеется, только красивое тело в его гармонии, в художественном ритме его движений, то это было бы чистой и благородной формой наготы. Кроме того, оба пола должны были бы стремиться к этой наготе в одинаковой мере. Ни того ни другого мы, однако, не видим. Мужчина оставался одетым, раздевалась одна только женщина. И раздевалась именно для него. Эта черта имеет решающее значение. Модницы выставляли свою половую наготу: груди, лоно, чары Венеры Каллипиги *, бедра и икры. К тому же они украшались так, чтобы привлекать внимание мужчин именно к этим их прелестям. И притом так же смело на улице, как и в салоне. И не только летом, но и зимой.

Впрочем, следует указать на то, что, если мужчина и был одет, он в известном смысле также был, в сущности, раздет. Такое по крайней мере значение приписывали современники мужским панталонам, плотно облегавшим тело. В веймарском журнале о роскоши и модах, в отделе мод, говорится следующее о muscadins (щеголях. – Ред.) – о мужчинах, носивших такие панталоны (1795):

"Если скончавшийся недавно папа запретил носить такие узкие панталоны, дабы не вводить в соблазн целомудренных обитательниц его столицы, то разве он был не прав? Конечно нет. С таким же основанием можно было бы ходить и голыми".

Стоявшая перед женской модой проблема была, как уже упомянуто, разрешена самым простым образом: отказом от всего, кроме рубашки, причем эта последняя получила форму муслиновой накидки. Первоначально женщины носили под рубашкой трико телесного цвета, так что пластика форм выступала во всей своей отчетливости. Когда же нравственная распущенность уничтожила одну за другой все грани, то часто отказывались и от трико, а для уцелевшей муслиновой рубашки употребляли возможно более прозрачную ткань, позволявшую любопытствующим взорам видеть самые интимные прелести. Особые украшения подчеркивали эротическое воздействие этих прелестей. Золотые кольца и браслеты должны были еще ярче выявить красоту рук и икр, даже бедер. Чтобы любопытствующие глаза могли все это и еще многое другое видеть как можно яснее, муслиновая накидка была с обеих сторон раскрыта и частью подобрана, так что во всяком случае всегда видны были украшенные золотыми лентами и кольцами икры. Золотые, украшенные алмазами кольца носили даже на пальцах ног.

Целый ряд современников подробно осведомляет нас насчет этой моды. Мадам Тайен, столь же красивая, сколь и развратная любовница будущего члена Директории Барра, первая, говорят, одевалась таким образом. Следующее сообщение рисует ее первое появление в таком костюме на балу в опере.

"На ней было платье в греческом вкусе из белого атласа, поверх него (синий) римский передник, богато затканный золотом, сзади завязанный золотыми кистями, а вокруг талии – красная, золотом затканная лента. Головной ее убор состоял белой атласной, унизанной драгоценными камнями каскетки, сквозь которую просвечивали ее красивые черные кудри. Прекрасные округлые руки были обнажены и украшены тремя золотыми браслетами, сверкавшими жемчугом и бриллиантами. Колени были затянуты в шелковое телесного цвета трико, а ноги до икр покрыты крест-накрест положенными лентами. На каждом пальце руки и ноги виднелось драгоценное колечко. Платье было с обеих сторон подобрано до колен и здесь пристегнуто алмазной застежкой, так что вся нога выше колена была совершенно обнажена. Ее сережки, аграфы на плечах, равно как и все остальные украшения состояли из бриллиантов баснословной ценности".

* Венера Каллипига (греч. «прекраснозадая») – мраморная статуя, изображающая женскую фигуру, в изящном повороте обнажающую зад. Ред.

Так как этот костюм произвел сенсацию, то появилось несколько гравюр, изображавших мадам Тайен в таком костюме. Но то было только началом. В эпоху Директории эта мода дошла до своего апогея, и именно об этой эпохе у нас и имеется больше всего сведений. Писатель Лакур замечает:

"Нет больше корсетов! Нет больше нижних юбок! Весь костюм состоит из рубашки – было время, когда даже отпадала и эта часть костюма, считающаяся существенной, – поверх нее надевалась или сшитая по античным образцам туника, или, еще лучше, длинная накидка из муслина или linon, газообразной материи, плотно облегавшей тело и заставлявшей явственно выступать формы – вот и все! На шее и груди, в волосах и ушах, на руках несколько камней и медальонов из разного камня и разной формы, в руке сумочка, ballantine или ridicule, привязанная к кушаку. Дамы любили казаться в интересном положении".

В таком виде дамы, как уже упомянуто, показывались даже на улице, целыми часами гуляя на удовольствие мужчинам на публичных променадах. "Какое наслаждение, – писал один уроженец Франкфурта домой из Парижа, – видеть перед собой такую грацию, на которой даже нет рубашки. Можно вполне беспрепятственно наслаждаться прелестями этих красавиц, так как они гордятся жадными взглядами, бросаемыми на них со всех сторон и вслушиваются с удовольствием в циничный разговор мужчин об их красоте". Другой современник пишет: "Так как красавицы носят ныне обыкновенно лишь рубашку, то достаточно легкого порыва ветра, чтобы рассеять всякое сомнение относительно неподдельности их прелестей". Такие случаи были для гуляющих нередки. Если мало-мальски красивая дама обнажалась таким образом на улице, то она отнюдь не стеснялась этого. Художники бесчисленное множество раз изображали подобные сцены. Долгое время они были излюбленнейшей темой иллюстраторов и карикатуристов.

Если, таким образом, дамы эпохи Директории одевались вообще более чем откровенно, то на балах нагота праздновала свой наиболее пышный триумф, так как здесь она имела своим союзником сияющий свет люстр, так что прозрачная муслиновая накидка часто походила скорее на одежду из сверкающего света.

В своем вышедшем в 1798 г. "Новом хромом бесе" писатель Шоссар так описывает бал, на котором он побывал: "Вот идет с блестящими глазами, погруженная в сладкое раздумье Феба. Я последовал за ней, упиваясь ее фигурой. Я падал на колени перед Венерой, преклонялся перед Грациями, восхищался Юноной, опьянялся ароматом роз богини Флоры. Прозрачная, как кристалл, вуаль колыхалась вокруг ее очаровательного тела. Здесь в толпе бессмертных нашел я все виды, все детали женской красоты: тут шея, белая, как лилия, там бюст Дианы, там дальше ноги богини, рожденной из пены... Сияющая красота, свежесть юности и грация соперничали друг с другом!"

Было бы, однако, совершенно неправильно видеть в этих крайностях женской моды эпохи революции только результат вызванной революцией в Париже нравственной разнузданности. В последнем случае эта мода никогда не сделалась бы интернациональной в тогдашнем смысле этого слова. А она сделалась таковой, и притом в высшей степени. Англичанки увлекались ею так же, как и почтенные немки. Даже больше. Инициаторшами этой моды, так называемой fashion of nakedness (моды наготы. – Ред.), были именно англичанки. В Лондоне эта мода встречается уже в 1794 г. Прообразом г-жи Тайен была некая леди Шарлотта Кэмбел.

В одном сообщении из Лондона, относящемся к 1799 г., говорится: "В конце минувшего года среди дам вошло в моду появляться полуголыми и выставлять напоказ скрытые прелести тела, так что значительная часть здешнего женского бомонда, которой природа не дала пышного бюста, прибегала к искусственному, сделанному из воска, дабы мода не выдала этого их недостатка".

Искусственная, возможно точно воспроизведенная грудь служила, естественно, для многих женщин необходимым реквизитом при такой моде.

Она и была изобретена в эту эпоху и всюду скоро вошла в употребление. Сначала ее делали из воска, потом из кожи телесного цвета с нарисованными прожилками. Особая пружина позволяла ей ритмически вздыматься и опускаться. Подобные шедевры, воспроизводившие иллюзию настоящего бюста, пользовались большим спросом и оплачивались очень дорого.

В Англии не только красавицы культивировали этот наготы, но и безобразные старухи щеголяли в нем...

Аналогичные данные имеются у нас и относительно Германии. В веймарском «Журнале роскоши и мод» (1795) говорится следующее об одном костюме, состоявшем только из «длинной рубашки, стянутой под грудью кушаком»: "Все эти женщины, вероятно, матери или кормилицы? – спросил кто-то. «Нет, – ответил я, – это в большинстве случаев молодые девушки. Все они умеют придавать такую пышность груди, что скоро мы будем видеть грудь женщины раньше лица, спрятанного за ней». А когда потом настоящая «голая мода» вторглась и в Германию, то дамы рядились в нее в Берлине и Вене, во Франкфурте и Дрездене – словом, везде. И они заходили в этом отношении так же далеко, как в Лондоне и Париже. В одном ганноверском сообщении о модах 1801 г. говорится: «Недавно одна дама держала пари, что выйдет гулять только в одной рубашке и с шарфом вокруг шеи, причем никто не заметит, что она почти не одета, – и блестяще выиграла пари».

Подобное интернациональное единообразие лучше всего доказывает, что интересующая нас мода была вовсе не экстравагантностью, порожденной великой революцией, а коренилась в общих условиях тогдашней культуры. И потому бесплодно было и всякое моральное негодование. Это последнее не преминуло, конечно, сказаться. При помощи разнообразнейших аргументов и с самых противоположных сторон подвергалась эта мода критике как сторонниками старого режима, так и буржуазными моралистами. Моралисты заявляли, что женщина, в такой степени обнажающаяся перед мужчинами, тем самым предлагает себя каждому встречному. Это, стало быть, не что иное, как костюм публичной женщины. Врачи и филантропы указывали в свою очередь на то, что эта мода убийственно действует на здоровье. Последнее утверждение можно было в самом деле подкрепить многими случаями внезапного заболевания и скорой смерти, без всякого сомнения вызванными такой чрезмерно легкой одеждой. Но ни моральное негодование, ни голос благоразумия не могли, как уже упомянуто, отучить женщин от их фанатического увлечения даже крайностями этой моды.

В своем труде об эпохе Директории П. Лакруа замечает: «Все, что говорилось и писалось тогда против неприличного, но привлекательного, вредного для здоровья, но соблазнительного и опьянявшего мужские взоры греко-римского костюма, было бессильно что-нибудь изменить: молодым красивым женщинам эта мода позволяла царить». А в другом месте: «Несмотря на то что подобный туалет шел вразрез со стыдливостью, нельзя не признаться, что никогда не было столько очаровательных, соблазнительных женщин, как тогда. Они были олицетворением грации, элегантности, были высшим воплощением внешнего совершенства».

Этим замечанием Лакруа хочет вместе с тем объяснить решающую причину слабого успеха критики. И в самом деле, нельзя отрицать, что новая мода раскрывала женщине самые благоприятные условия для эротического воздействия на мужчину в эпоху, а которая сознательно возвращалась от неестественности старого режима к природе. Правда, то, что эпоха выставляла как природу, было на самом деле только похотливой карикатурой на нее. Это объясняется, однако, интересами классового обособления господствующих групп. "Голый костюм" был всюду костюмом господствующих классов. "Чем более знатной была дама, тем более по-гречески, тем более обнаженней одевалась она". Это так же понятно, как и то, что мелкая буржуазия не переняла эту моду или ограничивалась лишь ее наиболее приличными формами. Мелкая буржуазия и на практике составляла наиболее резкую оппозицию этой моде, осыпая насмешками и издевательствами дам, появлявшихся на улице в особо "греческом" костюме.

Только проститутки конкурировали с дамами в наготе. Превзойти смелостью знаменитых модниц они все же были не в состоянии.

Если мода имущих классов отличалась от моды средних таким безобразным образом, если стремление к освобождению, лежащее в основе моды эпохи революции, сказалось именно в стремлении к бесстыдно-эротической наготе, то это, впрочем, вполне логично. Способы решения вопроса о костюме стремящимися к обособлению классами и слоями всегда подсказываются им специфическими условиями их существования.

Мы знаем: первыми эксплуататорами нового времени были как в Англии, так и во Франции разбогатевшие парвеню, класс, для которого женщина могла иметь значение только как предмет наслаждения. Эти люди уже не нуждались в женщине как в союзнице в борьбе за свои политические права, ибо последние были ими уже завоеваны и обеспечены.

Так как, с другой стороны, не было никакой принудительной причины разыгрывать по отношению к низшим классам людей высоко нравственных, то общая тенденция моды, естественно, и развивалась в том же грубом направлении, как и чувственные удовольствия и развлечения этого класса. Так же логично и то, что мелкая буржуазия по этому пути пойти не могла, да и в самом деле не пошла, потому что здесь условия жизни и классовые интересы носили прямо противоположный характер: здесь женщина была прежде всего матерью, хозяйкой и товарищем.

В эпоху империи эта разнузданная оргия во всех областях, а следовательно и в области моды, проявлялась уже не так решительно. Однако самый принцип моды революционной эпохи уцелел. И это понятно. Базис общественного здания не изменился. По-прежнему буржуазия оставалась новым властителем мира. Несмотря на Наполеона, во всех странах настоящим императором была она. По-прежнему нуждалась она также в силе и в мускулах, чтобы продолжать свое завоевание мира. Все это должно было символизироваться в моде, как и прежде. Так как, с другой стороны, Наполеон был не кем иным, как представителем формы нового времени, то опять-таки не только во Франции, но и во всем мире люди охотно восприняли в свой костюм линию величия, сложившуюся на почве победы Наполеона во Франции.

Одна из главных задач буржуазной женской моды состояла в том, чтобы устранить характерную черту моды всего старого порядка, а именно разъединение женского тела на грудь, лоно и бедра, и снова вернуть ему также и в костюме гармоническое единство. Эта задача и была разрешена, как видно, модой революционной эпохи.

В конце ампира мода снова вернулась назад, к прежним своим тенденциям: она должна была отражать теперь то же, что и идеал физической красоты, а именно что женщина была свободным человеком только в идее. В качестве же предмета наслаждения, ценимая лишь в зависимости от ее эротических качеств, женщина всегда, во все времена, была лишь соединением груди, лона и бедер. Поэтому и была вновь провозглашена эта формула. Ибо костюм эпохи революции позволял выставлять напоказ только грудь, что и делала эта мода в самых преувеличенных размерах.

Подчеркивать при помощи костюма не только грудь, но и другие части тела возможно только путем затягивания талии. Если в эпоху революции талия затягивалась под грудью, то теперь спустилась снова ниже, и в 1820 г. цель была достигнута.

При помощи корсета, процветание которого относится как раз к этой эпохе, можно было не только придать груда какую угодно форму, но и продемонстрировать взорам талию и бедра. Таким путем снова дошли до так называемой осиной талии (Wespentaille), разделяющей фигуру на две половины.

Затаенная похотливость эпохи Biedermeierzeit (стиль бидермейер – обывательства. – Ред.) впервые праздновала здесь настоящие оргии.

Наряду с корсетом той же цели должна была служить юбка. Приблизительно в это же время стали увеличивать число юбок, чтобы сделать талию еще более тонкой. Стремление как можно откровеннее воздействовать на чувственность становилось всеобщим. Так называемая Wespentaille придавала талии стройность, которой она на самом деле не обладала. На этом пути пришлось, однако, остановиться раньше, чем хотели, так как число юбок нельзя увеличивать до бесконечности: иначе тяжесть костюма стала бы слишком ощутимой, да и фигура женщины производила в таком случае скорее неуклюжее, чем чувственное впечатление.

Необходимо было отыскать новое решение задачи, и его нашли, как и раньше, в фижмах, вошедших в 40-х гг. в употребление, а в 50-х гг. превратившихся в знаменитый кринолин.

При помощи кринолина можно было придавать бедрам уже какую угодно пышную форму. Как видно, кринолин вовсе не произвольная выдумка Второй империи во Франции, и еще менее он изобретение императрицы Евгении, а итог всех тенденций моды, действовавших после исчезновения идей великой революции.

И только поэтому кринолин и совершил свое триумфальное шествие по всем странам.

Как ни органичен и логичен кринолин как результат долголетней эволюции, ни одна мода XIX в. не отличалась такими смешными формами. И потому наряду с модами революционной эпохи он нашел наиболее яркий отголосок в литературе и в искусстве. Он вызвал не только огромное число газетных статей во всех странах, но и специальные исследования, всецело посвященные ему. Из немецких сочинений достаточно указать на статью эстетика Фр. Фишера в 3-м томе его «Kritische Gange» («Критические заметки». – Ред.). Большинство этих статей и сочинений объявляли войну кринолину как вершине безвкусия, как моде ординарной, как заблуждению и т. д. Для карикатуристов кринолин был, так сказать, «даровым кормом», на который они и набросились во всех странах с величайшей жадностью. В парижском «Charivari» содержится более ста карикатур на кринолин. Лучшие принадлежали, конечно, Домье.

В 1856 г., когда кринолин вошел в моду, на страницах "Charivari" помещалось ежедневно от двух до трех карикатур на него. В таком же духе действовал и лондонский "Punch". Многие из появившихся тогда – в виде отдельных листов – роскошных литографий, служивших главным образом для украшения стен, как более поздние олеографии, также высмеивали формы и неудобства кринолина.

Если для всех критиков кринолина остались тайной как причина его распространенности, так и его конечные тенденции, то все же некоторые из них, и прежде всего Фр. Фишер, высказали немало ценных замечаний об этой моде. Последний метко замечает, что начавшаяся после 1848 г. политическая реакция, превратившая мужчин в баб, в особенности благоприятствовала господству кринолина.

"В 1848 г. настроение было бодрое, мужественное, активное, богатое надеждами и – иллюзиями. Потом последовала реакция, а в такие эпохи люди охотно отказываются не только от своих грез, но и от надежд, от мужественного стремления вперед, от веры в высшие блага человечества, от всякого пафоса. Буржуазия набрасывается на индустрию и деньги. Тон снова задает аристократия, светское общество, приучающее и буржуазию предаваться рафинированным удовольствиям и находить высшее наслаждение в иронии пресыщения. Иметь убеждения считается смешным, быть энергичным провозглашается наивным. Как не стать и костюму бесцветным, висящим и вместе узким. В такие изысканно-блезированные эпохи обычно тон задают женщины. И не впервые, и не во второй, нет, уже в третий раз это женское господство находит свое внешнее выражение в кринолине".

Аналогичную мысль проводит Пельтан в своей уже цитированной книге о Второй империи "Современный Вавилон".

"Неопровержимой исторической истиной является тот факт, что костюм становится тем объемистее, чем скуднее умственная жизнь эпохи. В наше время размеры его почти превзошли границы возможного, и требуется немало искусства, чтобы дама в таком колоссальном облачении не потеряла равновесия".

Однако самое злое замечание Фр. Фишера о кринолине – и в этом усматривает он исконную цель – следующие его слова:

"Говорят, враги утверждают, будто столь прославленная прохладность этого костюма часто приводила к простудам, имевшим своим последствием преждевременный конец состояния, скрыть которое и стремился первоначально кринолин".

Выражаясь яснее: кринолин часто приводил к болезни нижней части живота, имевшей своим следствием желанный для большинства беременных дам аборт. Не говоря уже о том, что здесь может идти речь только об отдельных случаях, не в этом заключалось истинное назначение кринолина. Как мы показали, развитие моды следует совершенно иным законам. Модой становится лишь то, что обслуживает интересы всех. Гораздо правильнее поэтому предположить, что быстрота, с которой воцарялся кринолин, и продолжительность его господства объясняются в значительной степени теми преимуществами, которые он дает женскому кокетству, принуждая то и дело прибегать к нему даже порядочную даму. Оттопыривающийся кринолин заставлял постоянно делать retroussé. Садясь, гуляя, проходя в дверь, поднимаясь по лестнице, танцуя и т. д. – всегда приходилось придавливать кринолин. Вследствие этого он, естественно, вздувался в каком-нибудь другом месте, обнаруживая самые интимные части тела.

Кринолин был в своем роде последним этапом, так как идти дальше здесь было уже невозможно. Когда пробил его час, необходимо было задаться прямо противоположными задачами. Не следует при этом забывать, что кринолин решил только проблему выявления талии. Подчеркнуть при помощи кринолина бедра было просто невозможно, да и то, что в этом отношении было сделано предыдущей модой, кринолин свел на нет. При имеющей форму круга юбке задняя часть ничем не отличается от передней. А хотелось подчеркнуть и эту заднюю часть, которая как-никак есть и остается самой чувственной прелестью женщины. И не только подчеркнуть ее хотели, но и действовать с ее помощью, а это в кринолине было невозможно.

Ко всему этому необходимо прибавить, что все более торжествовавшее нравственное лицемерие буржуазии должно было стремиться создать другие, более приличные, чем кринолин, формы костюма. И это тем настоятельнее, что более приличные формы очень скоро оказались еще более рафинированными. Принципиальный поворот был в этой области, стало быть, вполне логичен. Новая цель, к которой теперь устремилась мода, заключалась в том, чтобы найти такой костюм, в котором женщина казалась бы раздетой.

Поворот осуществился, когда стала шататься социально-политическая система, то есть Вторая империя, если и не создававшая кринолин из ничего, то во всяком случае обеспечившая ему существование и наложившая на него свой отпечаток.

Всегда, когда падает герцог, падает и тот плащ, в который он официально рядился * [Намек на слова Верины в «Заговоре Фиеско в Генуе» Шиллера (в конце пьесы). Авт.].

Так как постепенный поворот от кринолина исходил из стремления снова и в большей степени, чем прежде, ввести в арсенал женских средств соблазна эротическое воздействие бедер, то последующие моды должны были привести к гротескному подчеркиванию красот Венеры Каллипиги. Женщины хотели теперь не только показать, но и возвестить всему миру, что они обладают именно этой прелестью. Для этой цели сначала изобрели украшение из лент, материи, пестрых бантов, розеток и т. д., прикрепляемое на соответствующем месте, а потом Cul de Paris и турнюр.

Этот искусственный горб, которым отныне украшала себя каждая дама, который становился с каждым сезоном все огромнее, который составлял гордость всех женщин, был, разумеется, очень далек от красоты. Он был, быть может, грубее даже кринолина, и все-таки путь к цели, хотя в большинстве случаев бессознательно, был намечен. Эту возвышенную цель – казаться, несмотря на полный костюм, почти совершенно раздетой, – эту "непроизвольную наготу", как выразился Золя о Нана, женская мода осуществила в начале 90-х гг. истекшего столетия. Начиная с этого момента все изменения в моде не имели долгое время иной задачи, как все более усовершенствовать и сделать все более пикантным впечатление наготы женского тела. "О Боже! Все, решительно все видно, и притом более чем отчетливо!" – таково было отныне высшее блаженство множества восторженных модниц. Самые порядочные дамы, с уст которых никогда не срывалось слово, способное хотя отдаленнейшим образом оскорбить чувство приличия, дамы, боящиеся на улице поднять юбку, предпочитающие их лучше волочить по грязи, позволяют, нисколько не смущаясь, портному выявлять с пикантной отчетливостью интимнейшие части их тела.

Здесь прежде всего идет речь о наготе груди и поясницы, но и ног и в особенности бедер. Чего не могли добиться благоразумные наставления гигиены, достигло кокетство. Из одного только желания воздействовать на мужчину пикантностью завуалированных и все же явственно видимых интимных прелестей груди сотни тысяч женщин отказывались в расцвете лет от корсета или довольствовались скудным суррогатом. В имущих классах увлекались, кроме того, всеми видами спорта, так как кокетливый спортивный костюм позволяет видеть каждому, у кого есть глаза, что «под ним никакого другого одеяния нет». Ловко сшитый спортивный костюм позволяет различать не только форму груди, но и все ее движения. В фешенебельных зимних курортах множество женщин, обладающих твердой, упругой грудью, носит плотно облегающий тело sweater (свитер. – Ред.). У этого костюма то преимущество, что он позволяет видеть даже цезуру, разделяющую обе груди, так как он облегает тело плотно, как кожа. А разве не шик, если таким образом бутоны грудей вырисовываются вызывающе, как два острия стрелы.

Так как грудь, к сожалению, самая преходящая из всех женских прелестей, то щеголять такими и подобными рафинированными трюками может, собственно, только молодость и невинность. Кокетство обратилось поэтому, кроме того, и еще в большей степени к выявлению тех прелестей, которые в противоположность груди наиболее прочны, пышность которых становится особенно эффектной как раз в зрелые годы, а именно к выявлению прелестей Венеры Каллипиги.

Филистерская мораль требовала, чтобы тело женщины была подобно крепости окружено целым валом юбок. Так женщина оказывалась не только защищенной от всякого нападения, но и герметически закупоренной к низу. Ибо даже самый сильный порыв ветра не позволял ни одному кусочку тела проглянуть сквозь этот ворох материй. Теперь надлежало эмансипироваться прежде всего от этой массы юбок, чтобы восстановить не только частично, но и всецело в своих правах тело. И эта эмансипация из-под власти юбок, мешавших эффектному выявлению достоинств, зашла так далеко, что в конце концов и совсем упразднили юбку.

Можно утверждать, что этим способом хотели до известной степени вознаградить себя за необходимость отказаться в будничном костюме от декольте, о котором нам еще придется говорить. Роль, которую раньше исполняла декольтированная грудь, должна была теперь исполнять задняя часть тела. Таков был выход, найденный нравственным лицемерием. И это нравственное лицемерие обнаруживало этим путем, естественно, больше бесстыдства, чем эпоха Ренессанса или эпоха Рококо, позволявшие женщине открыто щеголять красотой бюста. Конечно, нет таких телесных прелестей, которые были бы сами по себе бесстыдны или достойны презрения. Женщина, отличающаяся красотой Венеры Каллипиги, понятно, не обязана вовсе стыдиться этого своего достоинства.

И, однако, кто будет спорить против того, что впечатление, производимое грудью, все же гораздо чище. Грудь не только производит эротическое впечатление, она служит вместе с тем символом женственности вообще. Красота же поясницы имеет специфический и исключительно эротический характер. Она, как уже упомянуто, наиболее провоцирующая из всех прелестей женского тела. Нет другого более прямого и более ясного указания на половой акт. Стремясь декольтировать заднюю часть женского тела путем упразднения нижней юбки и при помощи – связанной с этим упразднением – узкой верхней юбки, мода ставила себе задачей воздействовать самым чудовищным образом на эротическую возбудимость мужчины.

Необходимо отдать себе ясный отчет в том фанатизме, который здесь царит, иначе мы правильно не представим себе последствий этой моды. В продолжение целых десятилетий снова и снова возрождается тенденция подчеркивать не только эти прелести, но прежде всего именно эти интимные половые признаки и тем самым насильно привлекать к ним и останавливать на них взоры мужчин. Сотни тысяч портных и портних заняты исключительно решением этой одной задачи: найти все новые упрощения, достигнуть все новых неслыханных эффектов. Платью придается такой покрой, чтобы оно как можно отчетливее отражало сокровеннейшие изгибы и линии и, следовательно, как можно более подчеркивало их эротический характер. Не только упраздняется нижняя юбка, для верхней выбирается плотно облегающая тело материя.

И делается это совершенно сознательно. Было бы нелепо предположить, будто портные так наивны, что ровно ни о чем не думают, или видеть здесь случайное явление либо произвольное толкование. Также нелепо предполагать, будто женщины – невинные жертвы покушений портных, будто они тоже не подозревают, какие изощренные цели преследуют подобные моды. Женщины прекрасно знают, в чем дело. Знают они не хуже и то, что Должно произойти в мужчине под влиянием подобных трюков моды. Ведь они же главные вдохновительницы портных. Они же, кроме того, ловкие в большинстве случаев исполнительницы этих замыслов, делая во время ходьбы или стоя на месте соответствующие движения. Они умеют так носить платье, чтобы оно облегало тело плотно, как кожа. Различными способами оживляют они эти выступающие части тела, на которых, как они знают, покоится взор мужчин. Они точно придают этому назад обращенному лицу свою особую мимику. Чего не достигло искусство портного, то достигается ими. Множество женщин исполняют таким образом свою роль на всех улицах города. Осанка, походка, жесты женщины – все единое, демонстративно обращенное к мужскому полу предложение: оцени эти совершенства и насладись в воображении этим пиршеством. Смотри, какая упругость, смотри, как элегантно! как индивидуально! И каждая спрашивает всех: "Ты знаешь теперь все, надеюсь?"

Последнюю попытку решить вопрос о том, как одеваться так, чтобы казаться раздетой, попытку, оставшуюся на улице лишь смелым опытом, в бальной же зале нашедшую немало подражательниц, представляет кажущийся возврат к модам эпохи революции. Ими можно было любоваться в 1908 г. в Лоншане (Longchamp) во время обычного в день скачек смотра костюмов. Корреспондент газеты "Berliner Tageblatt" сообщал в свое время следующее: