Текст книги "Лирика"

Автор книги: Эдгар Аллан По

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной – с невестой – с любовью моей

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли.

(1895)

Перевод К. Бальмонта

44. IMITATION

A dark unfathom'd tide

Of interminable pride

A mystery, and a dream,

Should my early life seem;

I say that dream was fraught

With a wild, and waking thought

Of beings that have been,

Which my spirit hath not seen.

Had I let them pass me by,

With a dreaming eye!

Let none of earth inherit

That vision of my spirit;

Those thoughts I would controul,

As a spell upon his soul:

For that bright hope at last

And that light time have past,

And my worldly rest hath gone

With a sigh as it pass'd on:

I care not tho' it perish

With a thought I then did cherish.

(1827)

44. ИМИТАЦИЯ

Сумрак неизмеримый

Гордости неукротимой,

Тайна, да сон, да бред:

Это – жизнь моих ранних лет.

Этот сон всегда был тревожим

Чем-то диким, на мысль похожим

Существ, что были в былом.

Но разум, окованный сном,

Не знал, предо мной прошли ли,

Тени неведомой были.

Да не примет никто в дар наследий

Видений, встававших в бреде,

Что я тщетно старался стряхнуть,

Что, как чара, давили грудь!

Оправдались надежды едва ли;

Все же те времена миновали,

Но навек я утратил покой

На земле, чтоб дышать тоской.

Что ж, пусть канет он дымом летучим.

Лишь бы с бредом, чем я был мучим!

(1924)

Перевод В. Брюсова

45. FAIRY LAND

Sit down beside me, Isabel,

_Here_, dearest, where the moonbeam fell

Just now so fairy-like and well.

_Now_ thou art dress'd for paradise!

I am star-stricken with thine eyes!

My soul is lolling on thy sighs!

Thy hair is lifted by the moon

Like flowers by the low breath of June!

Sit down, sit down – how came we here?

Or is it all but a dream, my dear?

You know that most enormous flower

That rose – that what d'ye call it – that hung

Up like a dog-star in this bower

To-day (the wind blew, and) it swung

So impudently in my face,

So like a thing alive you know,

I tore it from its pride of place

And shook it into pieces – so

Be all ingratitude requited.

The winds ran off with it delighted,

And, thro' the opening left, as soon

As she threw off her cloak, you moon

Has sent a ray down with a tune.

And this ray is a _fairy_ ray

Did you not say so, Isabel?

How fantastically it fell

With a spiral twist and a swell,

And over the wet grass rippled away

With a tinkling like a bell!

In my own country all the way

We can discover a moon ray

Which thro' some tatter'd curtain pries

Into the darkness of a room,

Is by (the very source of gloom)

The motes, and dust, and flies,

On which it trembles and lies

Like joy upon sorrow!

O, _when_ will come the morrow?

Isabel! do you not fear

The night and the wonders here?

Dim vales! and shadowy floods!

And cloudy-looking woods

Whose forms we can't discover

For the tears that drip all over!

Huge moons – see! wax and wane

Again – again – again

Every moment of the night

Forever changing places!

How they put out the starlight

With the breath from their pale faces!

Lo! one is coming down

With its centre on the crown

Of a mountain's eminence!

Down – still down – and down

Now deep shall be – О deep!

The passion of our sleep!

For that wide circumference

In easy drapery falls

Drowsily over halls

Over ruin'd walls

Over waterfalls,

(Silent waterfalls!)

O'er the strange woods – o'er the sea

Alas! over the sea!

(1829-1831)

45. СТРАНА ФЕЙ

Сядь, Изабель, сядь близ меня,

Где лунный луч скользит, играя,

Волшебней и прекрасней дня.

Вот – твой наряд достоин рая!

Двузвездьем глаз твоих я пьян!

Душе твой вздох как небо дан!

Тебе взвил кудри отблеск лунный,

Как ветерок цветы в июне.

Сядь здесь! – Кто нас привел к луне?

Иль, дорогая, мы во сне?

Огромный был цветок в саду

(Для вас он роза) – на звезду

В созвездьи Пса похож; колеблем

Полночным ветром, дерзко стеблем

Меня хлестнул он, что есть сил,

Живому существу подобен,

Так, что, невольно гневно-злобен,

Цветок надменный я сломил

Неблагодарности отметил,

И лепестки взвил ветер бурный,

Но в небе вдруг, в просвет лазурный

Взошла из облаков луна,

Всегда гармонии полна.

Есть волшебство в луче том

(Ты поклялась мне в этом!)

Как фантастичен он,

Спирален, удлинен;

Дробясь в ковре зеленом,

Он травы полнит звоном.

У нас все знать должны,

Что бледный луч луны,

Пройдя в щель занавески,

Рисуя арабески,

И в сердце темноты

Горя в любой пылинке,

Как в мошке, как в росинке,

Сон счастья с высоты!

Когда ж наступит день?

Ночь, Изабель, и тень

Страшны, полны чудес,

И тучевидный лес,

Чьи формы брезжут странно

В слепых слезах тумана.

Бессмертных лун чреда

Всегда – всегда – всегда,

Меняя мутно вид,

Ущерб на диск, – бежит,

Бежит, – улыбкой бледной

Свет звезд гася победно.

Одна по небосклону

Нисходит – на корону

Горы к ее престолу

Центр клонит – долу – долу,

Как будто в этот срок

Наш сон глубок – глубок!

Туман огромной сферы,

Как некий плащ без меры,

Спадает вглубь долин,

На выступы руин,

На скалы, – водопады,

(Безмолвные каскады!)

На странность слов – о горе!

На море, ах, на море!

(1924)

Перевод В. Брюсова

46. THE VALLEY NIS

Far away – far away

Far away – as far at least

Lies that valley as the day

Down within the golden east

All things lovely – are not they

Far away – far away?

It is called the valley Nis.

And a Syriac tale there is

Thereabout which Time hath said

Shall not be interpreted.

Something about Satan's dart

Something about angel wings

Much about a broken heart

All about unhappy things:

But "the valley Nis" at best

Means "the valley of unrest."

_Once_ it smiled a silent dell

Where the people did not dwell,

Having gone unto the wars

And the sly mysterious stars,

With a visage full of meaning,

O'er the unguarded flowers were leaning:

Or the sun ray dripp'd all red

Thro' the tulips overhead,

Then grew paler as it fell

On the quiet Asphodel.

Now the _unhappy_ shall confess

Nothing there is motionless:

Helen, like thy human eye

There th' uneasy violets lie

There the reedy grass doth wave

Over the old forgotten grave

One by one from the tree top

There the eternal dews do drop

There the vague and dreamy trees

Do roll like seas in northern breeze

Around the stormy Hebrides

There the gorgeous clouds do fly,

Rustling everlastingly,

Through the terror-stricken sky,

Rolling like a waterfall

O'er th' horizon's fiery wall

There the moon doth shine by night

With a most unsteady light

There the sun doth reel by day

"Over the hills and far away."

(1831)

46. ДОЛИНА НИСА

Так далеко, так далеко,

Что конца не видит око,

Дол простерт живым ковром

На Востоке золотом.

То, что там ласкает око,

Все далеко, ах, далеко!

Этот дол – долина Ниса.

Миф о доле сохранился

Меж сирийцев (темен он:

Смысл веками охранен);

Миф – о дроте Сатаны,

Миф – о крыльях Серафимов,

О сердцах, тоской дробимых,

О скорбях, что суждены,

Ибо кратко – "Нис", а длинно

"Беспокойная долина".

Прежде мирный дол здесь был,

Где никто, никто не жил.

Люди на войну ушли;

Звезды с хитрыми очами,

Лики с мудрыми лучами,

Тайну трав здесь берегли;

Ими солнца луч, багрян,

Дмился, приласкав тюльпан,

Но потом лучи белели

В колыбели асфоделей.

Кто несчастен, знает ныне:

Нет покоя в той долине!

Елена! Как твои глаза,

Фиалки смотрят в небеса;

И над могилой тучных трав

Роняют стебли сок отрав;

За каплей капля, вдоль ствола

Сползает едкая смола;

Деревья мрачны и усталы,

Дрожат, как волны, встретя шквалы,

Как волны у седых Гебрид;

И облаков покров скользит

По небу, объятому страхом;

И ветры вопль ведут над прахом,

И рушат тучи, как каскады,

Над изгородью дымов ада;

Пугает ночью серп луны

Неверным светом с вышины,

И солнце днем дрожит в тоске

По всем холмам и вдалеке.

(1924)

Перевод В. Брюсова

47. A PAEAN

How shall the burial rite be read?

The solemn song be sung?

The requiem for the loveliest dead,

That ever died so young?

Her friends are gazing on her,

And on her gaudy bier,

And weep! – oh! to dishonor

Her beauty with a tear!

They loved her for her wealth

And they hated her for her pride

But she grew in feeble health,

And they love _her_ – that she died.

They tell me (while they speak

Of her "costly broider'd pall")

That my voice is growing weak

That I should not sing at all

Or that my tone should be

Tun'd to such solemn song

So mournfully – so mournfully,

That the dead may feel no wrong.

But she is gone above,

With young Hope at her side,

And I am drunk with love

Of the dead, who is my bride.

Of the dead – dead – who lies

All motionless,

With the death upon her eyes,

And the life upon each tress.

Thus on the coffin loud and long

I strike – the murmur sent

Through the grey chambers to my song

Shall be the accompaniment.

In June she died – in June

Of life – beloved, and fair;

But she did not die too soon,

Nor with too calm an air.

From more than fiends on earth,

Helen, thy soul is riven,

To join the all-hallowed mirth

Of more than thrones in heaven

Therefore, to thee this night

I will no requiem raise,

But waft thee on thy flight,

With a Paean of old days.

(1831-1836)

47. ПЭАН

Как реквием читать – о смех!

Как петь нам гимн святой!

Той, что была прекрасней всех

И самой молодой!

Друзья глядят, как на мечту,

В гробу на лик святой,

И шепчут: "О! Как красоту

Бесчестить нам слезой?"

Они любили прелесть в ней,

Но гордость кляли вслух.

Настала смерть. Они сильней

Любить посмели вдруг.

Мне говорят (а между тем

Болтает вся семья),

Что голос мой ослаб совсем,

Что петь не должен я

И что мой голос, полн былым,

Быть должен, в лад скорбей,

Столь горестным – столь горестным,

Что тяжко станет ей.

Она пошла за небосклон,

Надежду увела;

Я все ж любовью опьянен

К той, кто моей была!

К той, кто лежит – прах лучших грез,

Еще прекрасный прах!

Жизнь в золоте ее волос,

Но смерть, но смерть в очах.

Я в гроб стучусь – упорно бью,

И стуки те звучат

Везде, везде! – и песнь мою

Сопровождают в лад.

В Июне дней ты умерла,

Прекрасной слишком? – Нет!

Не слишком рано ты ушла,

И гимн мой буйно спет.

Не только от земли отторг

Тебя тот край чудес:

Ты видишь больше, чем восторг

Пред тронами небес!

Петь реквием я не хочу

В такую ночь, – о нет!

Но твой полет я облегчу

Пэаном древних лет!

(1924)

Перевод В. Брюсова

Русские переводы (1878-1988)

3а. СОН ВО СНЕ

В лоб тебя целую я,

И позволь мне, уходя,

Прошептать, печаль тая:

Ты была права вполне,

Дни мои прошли во сне!

Упованье было сном;

Все равно, во мгле иль днем,

В дымном призраке иль нет,

Но оно прошло, как бред.

Все, что в мире зримо мне

Или мнится, – сон во сне.

Стою у бурных вод,

Кругом гроза растет;

Хранит моя рука

Горсть зернышек песка.

Как мало! Как скользят

Меж пальцев все назад...

И я в слезах, – в слезах:

О боже! как в руках

Сжать золотистый прах?

Пусть будет хоть одно

Зерно сохранено!

Все ль то, что зримо мне

Иль мнится, – сон во сне?

(1924)

Перевод В. Брюсова

12а. К***

Не жду, чтоб мой земной удел

Был чужд земного тленья;

Года любви я б не хотел

Забыть в бреду мгновенья.

И плачу я не над судьбой

Своей, с проклятьем схожей:

Над тем, что ты грустишь со мной,

Со мной, кто лишь прохожий.

(1924)

Перевод В. Брюсова

13а. ФЕЙНАЯ СТРАНА

Долы дымные – потоки

Теневые – и леса,

Что глядят как небеса,

Многооблачно-широки,

В них неверная краса,

Формы их неразличимы,

Всюду слезы, словно дымы;

Луны тают и растут

Шар огромный там и тут

Снова луны – снова – снова

Каждый миг поры ночной

Озаряется луной,

Ищут места все иного,

Угашают звездный свет,

В бледных ликах жизни нет,

Чуть на лунном циферблате

Знак двенадцати часов,

Та, в которой больше снов,

Больше дымной благодати,

(Это чара в той стране,

Говорит луна луне),

Сходит ниже – сходит ниже

На горе на верховой

Ставит шар горящий свой

И повсюду – дальше – ближе

В легких складках бледных снов

Расширяется покров

Над деревней, над полями,

Над чертогами, везде

Над лесами и морями,

По земле и по воде

И над духом, что крылами

В грезе веет – надо всем,

Что дремотствует меж тем

Их заводит совершенно

В лабиринт своих лучей,

В тех извивах держит пленно,

И глубоко, сокровенно,

О, глубоко, меж теней,

Спит луна, и души с ней.

Утром, в свете позолоты,

Встанут, скинут страсть дремоты,

Мчится лунный их покров

В небесах, меж облаков.

В лете бурь они носимы,

Колыбелясь между гроз

Как из жерл вулканов дымы,

Или желтый Альбатрос.

Для одной и той же цели

Та палатка, та луна

Им уж больше не нужна

Вмиг дождями полетели

Блески-атомы тех снов,

И, меняясь, заблестели

На крылах у мотыльков,

Тех, что, будучи земными,

Улетают в небеса,

Ниспускаются цветными

(Прихоть сна владеет ими!),

Их крылами расписными

Светит вышняя краса.

(1911)

Перевод К. Бальмонта

14а. К ЕЛЕНЕ

Елена! Красота твоя

Никейский челн дней отдаленных,

Что мчал меж зыбей благовонных

Бродяг, блужданьем утомленных,

В родимые края!

В морях Скорбей я был томим,

Но гиацинтовые пряди

Над бледным обликом твоим,

Твой голос, свойственный Наяде,

Меня вернули к снам родным:

К прекрасной навсегда Элладе

И к твоему величью, Рим!

В окне, что светит в мрак ночной,

Как статуя, ты предо мной

Вздымаешь лампу из агата.

Психея! край твой был когда-то

Обетованною страной!

(1924)

Перевод В. Брюсова

15а. ИЗРАФЕЛИ

...И ангел Израфели, чье сердце

лютня и чей голос – нежней, чем голоса

всех других созданий бога.

Коран

Есть дух небесных келий,

"Чье сердце – лютни стон".

Нигде в мирах не пели

Нежней, чем Израфели;

Все звезды онемели,

Молчали, в сладком хмеле,

Едва запел им он.

Грезя в высоте,

Вся любви полна,

Покраснев, луна

Звуки те

Ловит через темь;

Быстрые Плеяды

(Коих было семь)

С ней полны услады.

И шепчут, в сладком хмеле,

Хор звезд, все духи в мире,

Что сила Израфели

В его напевной лире;

И он вверяет струнам,

Всегда живым и юным,

Чудесный гимн в эфире.

Но ангел – гость лазури,

Где строй раздумий – строг,

Любовь – предвечный бог;

И взоры светлых Гурий

Полны той красотой,

Что светит нам – звездой.

Да, там, в лазури ясной,

Ты прав, о Израфели,

Презрев напев бесстрастный.

Наш лавр, бард светлокудрый,

Прими, как самый мудрый!

Живи среди веселий!

С экстазами эфира

Твои согласны звуки.

Страсть, радость, скорбь и муки

Слиты с палящей лирой.

Молчите, духи мира!

Лазурь – твоя! у нас

Тоска, несовершенство;

Здесь розы, – не алмаз;

Тень твоего блаженства

Наш самый яркий час.

Когда б я жил,

Где Израфели,

Он, – где мне Рок судил,

Быть может, струны б не звенели

Его мелодией веселий,

Но смелей бы полетели

Звуки струн моих до области светил.

(1924)

Перевод В. Брюсова

16а. СПЯЩАЯ

То было полночью, в Июне,

В дни чарованья полнолуний;

И усыпляюще-росистый

Шел пар от чаши золотистой,

За каплей капля, ниспадал

На мирные вершины скал

И музыкально, и беспечно

Струился по долине вечной.

Вдыхала розмарин могила;

На водах лилия почила;

Туманом окружая грудь,

Руина жаждала – уснуть;

Как Лета (видишь?) дремлют воды,

Сознательно, в тиши природы,

Чтоб не проснуться годы, годы!

Вкусила красота покой...

Раскрыв окно на мир ночной,

Айрина спит с своей Судьбой.

Прекрасная! о, почему

Окно открыто в ночь и тьму?

Напев насмешливый, с ракит,

Смеясь, к тебе в окно скользит,

Бесплотный рой, колдуний рой

И здесь, и там, и над тобой;

Они качают торопливо,

То прихотливо, то пугливо,

Закрытый, с бахромой, альков,

Где ты вкусила негу снов;

И вдоль стены, и на полу

Трепещет тень, смущая мглу.

Ты не проснешься? не ужаснешься?

Каким ты грезам отдаешься?

Ты приплыла ль из-за морей

Дивиться зелени полей?

Наряд твой странен! Ты бледна!

Но как твоя коса пышна!

Как величава тишина!

Айрина спит. О если б сон

Глубок мог быть, как долог он!

Храни, о небо, этот сон!

Да будет святость в этой спальне!

Нет ложа на земле печальней.

О боже, помоги же ей

Не открывать своих очей,

Пока скользит рой злых теней.

Моя Любовь, спи! Если б сон

Стал вечным так, как долог он?

Червь, не тревожь, вползая, сон!

Пусть где-то в роще, древней, темной,

Над ней восстанет свод огромный,

Свод черной и глухой гробницы,

Что раскрывал, как крылья птицы,

Торжественно врата свои

Над трауром ее семьи,

Далекий, одинокий вход,

Та дверь, в какую, без забот,

Метала камни ты, ребенком,

Дверь склепа, с отголоском звонким,

Чье эхо не разбудишь вновь

(Дитя греха! моя любовь!),

Дрожа, заслыша долгий звон:

Не мертвых ли то слышен стон?

(1924)

Перевод В. Брюсова

17а. БЕСПОКОЙНАЯ ДОЛИНА

_Прежде_ мирный дол здесь был,

Где никто, никто не жил;

Люди на войну ушли,

Звездам вверив волю пашен,

Чтоб в ночи, с лазурных башен,

Тайну трав те стерегли.

Где, лениво скрыт в тюльпаны,

Днем спал солнца луч багряный.

Видит каждый путник ныне:

Нет покоя в той пустыне.

Все – в движенья, все – дрожит,

Кроме воздуха, что спит

Над магической пустыней.

Здесь ветра нет; но в дрожи лес,

Волна волне бежит в разрез,

Как в море у седых Гебрид.

А! ветра нет, но вдаль бежит

Туч грозовых строй в тверди странной,

С утра до ночи, – непрестанно,

Над сонмом фиалок, что стремят

В высь лики, словно женский взгляд,

И лилий, что дрожат, сплетясь

У плит могил в живую вязь,

Дрожат, – и с куп их, что слеза,

По каплям, вниз течет роса;

Дрожат; – что слезы, вниз, меж тем,

Спадают капли крупных гемм.

(1924)

Перевод В. Брюсова

18а. ГОРОД НА МОРЕ

Смотри! Смерть там воздвигла трон,

Где странный город погружен,

На дымном Западе, в свой сон.

Где добрый и злой, герой и злодей

Давно сошли в страну теней.

Дворцы, палаты, башни там

(Ряд, чуждых дрожи, мшистых башен)

Так чужды нашим городам!

Не тронет ветер с моря – пашен;

И воды, в забытьи немом,

Покоятся печальным сном.

Луч солнца со святых высот

Там ночи долгой не прервет;

Но тусклый блеск угрюмых вод

Струится молча в высь, на крыши

Змеится по зубцам, и выше,

По храмам, – башням, – по палатам,

По Вавилону-сродным скатам,

Тенистым, брошенным беседкам,

Изваянным цветам и веткам,

Где дивных капищ ряд и ряд,

Где, фризом сплетены, висят

Глазки, – фиалки, – виноград.

Вода, в унынии немом,

Покоится покорным сном;

С тенями слиты, башни те

Как будто виснут в пустоте;

А с башни, что уходит в твердь,

Как Исполин, в глубь смотрит Смерть.

Глубь саркофагов, капищ вход

Зияют над мерцаньем вод;

Но все сокровища дворцов,

Глаза алмазные богов,

И пышный мертвецов убор

Волны не взманят: нем простор.

И дрожь, увы! не шелохнет

Стеклянную поверхность вод.

Кто скажет: есть моря счастливей,

Где вихри буйствуют в порыве,

Что бури есть над глубиной

Не столь чудовищно немой!

Но что же! Воздух задрожал!

Встает волна, – поднялся вал!

Как будто, канув в глубину,

Те башни двинули волну,

Как будто крыши на лету

Создали в небе пустоту!

Теперь на водах – отблеск алый,

Часы – бессильны и усталы,

Когда ж под грозный гул во тьму,

Во глубь, во глубь, весь город канет,

С бесчестных тронов ад восстанет,

С приветствием ему!

(1924)

Перевод В. Брюсова

19а. ОДНОЙ В РАЮ

В твоем все было взоре,

О чем грустят мечты:

Была ты – остров в море,

Алтарь во храме – ты,

Цветы в лесном просторе,

И все – мои цветы!

Но сон был слишком нежен

И длиться он не мог,

Конец был неизбежен!

Зов будущего строг:

"Вперед!" – но дух, мятежен,

Над сном, что был так нежен,

Ждет – медлит – изнемог.

Увы! – вся жизнь – в тумане,

Не будет больше нег.

"Навек, – навек, – навек!"

(Так волны в океане

Поют, свершая бег).

Орел, убит, не встанет,

Дуб срублен, дровосек!

Все дни мои – как сказки,

И снами ночь живет:

Твои мне блещут глазки,

Твой легкий шаг поет,

В какой эфирной пляске

У итальянских вод.

Ты в даль морей пространных

Плывешь, меня забыв,

Для радостей обманных,

Для грез, чей облик лжив,

От наших стран туманных,

От серебристых ив.

(1924)

Перевод В. Брюсова

21а. КОЛИСЕЙ

Лик Рима древнего! Ковчег богатый

Высоких созерцаний. Временам

Завещанных веками слав и силы!

Вот совершилось! – После стольких дней

Скитаний тяжких и палящей жажды

(Жажды ключей познанья, что в тебе!)

Склоняюсь я, унижен, изменен,

Среди твоих теней, вбирая в душу

Твое величье, славу и печаль.

Безмерность! Древность! Память о былом!

Молчанье! Безутешность! Ночь глухая!

Вас ныне чувствую, – вас, в вашей силе!

Нет, в Гефсимании царь Иудейский

Столь правым чарам не учил вовек!

У мирных звезд халдей обвороженный

Столь властных чар не вырывал вовек!

Где пал герой, здесь падает колонна!

Где золотой орел блистал в триумфе,

Здесь шабаш ночью правит нетопырь!

Где римских дам позолоченный волос

Качался с ветром, здесь – полынь, волчцы!

Где золотой вздымался трон монарха,

Скользит, как призрак, в мраморный свой дом,

Озарена лучом луны двурогой,

Безмолвно, быстро ящерица скал.

Но нет! те стены, – арки те в плюще,

Те плиты, – грустно-черные колонны,

Пустые глыбы, – рухнувшие фризы,

Карнизов ряд, – развалины, – руины,

Те камни, – ах, седые! – это ль все,

Все, чт_о_ от славы, все, чт_о_ от колосса

Оставили Часы – Судьбе и мне?

"Не все, – вещает Эхо, – нет, не все!

Пророческий и мощный стон исходит

Всегда от нас, от наших глыб, и мудрым

Тот внятен стон, как гимн Мемнона к Солнцу:

Мы властны над сердцами сильных, властны

Самодержавно над душой великих.

Мы не бессильны, – мы, седые камни,

Не вся иссякла власть, не все величье,

Не вся волшебность нашей гордой славы,

Не вся чудесность, бывшая вкруг нас,

Не вся таинственность, что в нас была,

Не все воспоминанья, что висят

Над нами, к нам приникнув, как одежда,

Нас облекая в плащ, что выше Славы!"

(1924)

Перевод В. Брюсова

26а. НЕПОКОЙНЫЙ ЗАМОК

В той долине изумрудной,

Где лишь ангелы скользят,

Замок дивный, замок чудный

Вырос – много лет назад!

Дух Царицы Мысли веял

В царстве том.

Серафим вовек не реял

Над прекраснейшим дворцом!

Там на башне, – пурпур, злато,

Гордо вились знамена.

(Это было – все – когда-то,

Ах, в былые времена!)

Каждый ветра вздох, чуть внятный

В тихом сне,

Мчался дальше, ароматный,

По украшенной стене.

В той долине идеальной

Путник в окна различал

Духов, в пляске музыкальной

Обходивших круглый зал,

Мысли трон Порфирородной,

А Она

Пела с лютней благородной

Гимн, лучом озарена.

Лаллом, жемчугом горела

Дверь прекрасного дворца:

Сквозь – все пело, пело, пело

Эхо гимна без конца;

Пело, славя без границы,

Эхо, ты

Мудрость вещую Царицы,

В звуках дивной красоты.

Но, одеты власяницей,

Беды вторглись во дворец.

(Плачьте! – солнце над Царицей

Не затеплит свой венец!)

И над замком чудным, славным,

В царстве том,

Память лишь о стародавнем,

Слух неясный о былом.

В той долине путник ныне

В красных окнах видит строй

Диких призраков пустыни,

В пляске спутанно-слепой,

А сквозь двери сонм бессвязный,

Суетясь,

Рвется буйный, безобразный,

Хохоча, – но не смеясь!

(1924)

Перевод В. Брюсова

27а. МОЛЧАНИЕ

Есть свойства, бестелесные явленья,

С двойною жизнью; тип их с давних лет,

Та двойственность, что поражает зренье:

То – тень и сущность, вещество и свет.

Есть два молчанья; берега и море,

Душа и тело. Властвует одно

В тиши. Спокойно нежное, оно

Воспоминаний и познанья горе

Таит в себе, и "больше никогда"

Зовут его. Телесное молчанье,

Оно бессильно, не страшись вреда!

Но если встретишь эльфа без названья,

Молчанья тень, в пустынях без следа,

Где человек не должен ставить ногу,

Знай: все покончено! предайся богу!

(1924)

Перевод В. Брюсова

28а. ЧЕРВЬ ПОБЕДИТЕЛЬ

Смотри! огни во мраке блещут

(О, ночь последних лет!).

В театре ангелы трепещут,

Глядя из тьмы на свет,

Следя в слезах за пантомимой

Надежд и вечных бед.

Как стон, звучит оркестр незримый:

То – музыка планет.

Актеров сонм, – подобье бога,

Бормочет, говорит,

Туда, сюда летит с тревогой,

Мир кукольный, спешит.

Безликий некто правит ими,

Меняет сцены вид,

И с кондоровых крыл, незримый,

Проклятие струит.

Нелепый фарс! – но невозможно

Не помнить мимов тех,

Что гонятся за Тенью, с ложной

Надеждой на успех,

Что, обегая круг напрасный,

Идут назад, под смех!

В нем ужас царствует, в нем властны

Безумие и Грех.

Но что за образ, весь кровавый,

Меж мимами ползет?

За сцену тянутся суставы,

Он движется вперед,

Все дальше, – дальше, – пожирая

Играющих, и вот

Театр рыдает, созерцая

В крови ужасный рот.

Но гаснет, гаснет свет упорный!

Над трепетной толпой

Вниз занавес спадает черный,

Как буря роковой.

И ангелы, бледны и прямы,

Кричат, плащ скинув свой,

Что "Человек" – названье драмы,

Что "Червь" – ее герой!

(1924)

Перевод В. Брюсова

29а. ЛИНОР

Расколот золотой сосуд, и даль душе открыта!

Лишь тело тут, а дух несут, несут струи Коцита.

А! Ги де Вер! рыдай теперь, теперь иль никогда!

Твоя Линор смежила взор, – в гробу, и навсегда!

Обряд творите похорон, запойте гимн святой,

Печальный гимн былых времен о жертве молодой,

О той, что дважды умерла, скончавшись молодой!

"Лжецы! вы в ней любили прах, но гордость кляли

в ней!

Когда в ней стебель жизни чах, вы были с ней

нежней.

Так как же вам творить обряд, как петь вам гимн

святой?

Не ваш ли взгляд, недобрый взгляд, не вы ли клеветой

Невинность в гроб свели навек, – о! слишком

молодой!"

Peaccavimus. Но наших уз не отягчай! звучит

Пусть грустный звон, но пусть и он ее не огорчит.

Линор идет, – "ушла вперед", – с Надеждой

навсегда.

Душа темна, с тобой она не будет никогда,

Она, дитя прекрасных грез, что ныне тихий прах.

Жизнь веет в золоте волос, но смерть в ее очах...

Еще есть жизнь в руне волос, но только смерть в очах.

"Прочь! в эту ночь светла душа! Не плакать мне о ней!

Меж ангелов пою, спеша, пэан далеких дней.

Пусть звон молчит, пусть не смутит, в ее мечтах,

вдали,

Ту, что плывет к лучам высот от проклятой земли,

К друзьям на зов, от всех врагов (и сон земной исчез)!

Из ада в высь несись, несись – к сиянию небес,

Из мглы, где стон, туда, где трон властителя небес!

(1924)

Перевод В. Брюсова

30а. СТРАНА СНОВ

Тропой темной, одинокой,

Где лишь духов блещет око,

Там, где ночью черный трон

(Этим Идолом) взнесен,

Я достиг, недавно, сонный,

Граней Фуле отдаленной,

И божественной, и странной, дикой области, взнесенной

Вне Пространств и вне Времен.

Бездонный дол, безмерности потока,

Пещеры, бездны, странные леса;

На облики, каких не знало око,

Что миг, то каплет едкая роса.

Горы рушатся всечасно

В океан без берегов,

Что валы вздымает властно

До горящих облаков.

Озер просторы, странно полноводных,

Безмерность вод, – и мертвых, и холодных,

Недвижность вод, – застывших в мгле бессилии

Под снегом наклоненных лилий.

Там близ озер, безмерно полноводных,

Близ мертвых вод, – и мертвых, и холодных,

Близ тихих вод, застывших в мгле бессилии

Под снегом наклоненных лилий,

Там близ гор, – близ рек, бегущих,

Тихо льющих, век поющих;

Близ лесов и близ болот,

Где лишь водный гад живет;

Близ прудов и близ озер,

Где колдуний блещет взор;

В каждом месте погребальном,

В каждом уголку печальном,

Встретит, в ужасе немом,

Путник – Думы о былом,

Формы, в саванах унылых,

Формы в белом, тени милых,

Что идут со стоном там,

В агонии, предаваясь и Земле и Небесам!

Для сердец, чья скорбь безмерна,

Это – край услады верной,

Для умов, что сумрак Ада

Знают, это – Эль-Дорадо!

Но, в стране теней скользя,

Обозреть ее – нельзя!

Тайн ее вовек, вовек

Не познает человек;

Царь ее не разрешит,

Чтоб был смертный взор открыт;

Чье б скорбное Сознанье там ни шло,

Оно все видит в дымное стекло.

Тропкой темной, одинокой,

Где лишь духов блещет око,

Из страны, где Ночью – трон

(Этим Идолом) взнесен,

Я вернулся, утомленный,

С граней Фуле отдаленной.

(1924)

Перевод В. Брюсова

31а. ЮЛЭЛЕЙ

Я жил один,

В стране кручин

(В душе был озерный покой).

Но нежная стала Юлэлей моей стыдливой женой,

Златокудрая стала Юлэлей моей счастливой

женой!

Темней, ах, темней

Звезды ночей,

Чем очи любимицы грез!

И легкий туман,

Луной осиян,

С переливами перлов и роз,

Не сравнится с небрежною прядью – скромной

Юлэлей волос,

Не сравнится с случайною прядью – огнеокой

Юлэлей волос.

Сомнений и бед

С поры этой нет,

Ибо вместе мы с этих пор,

И ярко днем

Озаряет лучом

Нам Астарта небесный простор,

И милая взводит Юлэлей к ней материнский свой

взор,

И юная взводит Юлэлей к ней свой фиалковый

взор!

(1924)

Перевод В. Брюсова

32а. ВОРОН

Раз, когда я в глухую полночь, бледный и утомленный, размышлял над грудой драгоценных, хотя уже позабытых ученых фолиантов, когда я в полусне ломал над ними себе голову, вдруг послышался легкий стук, как будто кто-то тихонько стукнул в дверь моей комнаты. "Это какой-нибудь прохожий, пробормотал я про себя, – стучит ко мне в комнату, – прохожий, и больше ничего". Ах, я отлично помню. На дворе стоял тогда студеный декабрь. Догоравший в камине уголь обливал пол светом, в котором видна была его агония. Я страстно ожидал наступления утра; напрасно силился я утопить в своих книгах печаль по моей безвозвратно погибшей Леноре, по драгоценной и лучезарной Леноре, имя которой известно ангелам и которую здесь не назовут больше никогда.

И шорох шелковых пурпуровых завес, полный печали и грез, сильно тревожил меня, наполнял душу мою чудовищными, неведомыми мне доселе страхами, так что в конце концов, чтобы замедлить биение своего сердца, я встал и принялся повторять себе: "Это какой-нибудь прохожий, который хочет войти ко мне; это какой-нибудь запоздалый прохожий стучит в дверь моей комнаты; это он, и больше ничего".

Моя душа тогда почувствовала себя бодрее, и я, ни минуты не колеблясь, сказал: "Кто бы там ни был, умоляю вас, простите меня ради Бога; дело, видите, в том, что я вздремнул немножко, а вы так тихо постучались, так тихо подошли к двери моей комнаты, что я едва-едва вас расслышал". И тогда я раскрыл дверь настежь, – был мрак и больше ничего.

Всматриваясь в этот мрак, я долгое время стоял, изумленный, полный страха и сомнения, грезя такими грезами, какими не дерзал ни один смертный, но молчанье не было прервано и тишина не была нарушена ничем. Было прошептано одно только слово "Ленора", и это слово произнес я. Эхо повторило его, повторило, и больше ничего.

Вернувшись к себе в комнату, я чувствовал, что душа моя горела как в огне, и я снова услышал стук, – стук сильнее прежнего. "Наверное, – сказал я, – что-нибудь кроется за ставнями моего окна; посмотрю-ка, в чем там дело, разузнаю секрет и дам передохнуть немножко своему сердцу. Это – ветер, и больше ничего".

Тогда я толкнул ставни, и в окно, громко хлопая крыльями, влетел величественный ворон, птица священных дней древности. Он не выказал ни малейшего уважения; он не остановился, не запнулся ни на минуту, но с миною лорда и леди взгромоздился над дверью моей комнаты, взгромоздился на бюст Паллады над дверью моей комнаты, – взгромоздился, уселся и... больше ничего.

Тогда эта черная, как эбен, птица важностью своей поступи и строгостью своей физиономии вызвала в моем печальном воображении улыбку, и я сказал: "Хотя твоя голова и без шлема, и без щита, но ты все-таки не трусь, угрюмый, старый ворон, путник с берегов ночи. Поведай, как зовут тебя на берегах плутоновой ночи". Ворон каркнул: "Больше никогда!"

Я был крайне изумлен, что это неуклюжее пернатое созданье так легко разумело человеческое слово, хотя ответ его и не имел для меня особенного смысла и ничуть не облегчил моей скорби; но, ведь, надо же сознаться, что ни одному смертному не было дано видеть птицу над дверью своей комнаты, птицу или зверя над дверью своей комнаты на высеченном бюсте, которым было бы имя _Больше никогда_!