Текст книги "Необъятный мир: Как животные ощущают скрытую от нас реальность"

Автор книги: Эд Йонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Необычность этих вибрационных песен объясняется тем, что на них не распространяются физические ограничения, характерные для звуков, передающихся по воздуху. Там высота звука обычно коррелирует с размерами животного, которое его издает, поэтому мыши не ревут, а слоны не пищат. В случае поверхностных волн таких ограничений нет, а значит, мелким животным ничто не мешает производить низкочастотные вибрации, ассоциирующиеся у нас с существами гораздо более крупными. Брачный зов горбатки басовитостью не уступает реву аллигатора, в миллионы раз превосходящего ее по массе^{476}.

Кроме того, передающиеся по воздуху звуки ограничены тем, что распространяются сразу в трех измерениях, поэтому волна быстро теряет энергию. Насекомые компенсируют этот недостаток звуков тем, что сосредоточиваются на узком диапазоне частот и в основном просто стрекочут. Поверхностные же волны, в отличие от звуковых, распространяются только в одной плоскости, поэтому дольше сохраняют свою энергию. У насекомых, которые пользуются для обмена сигналами именно этим каналом, простор для творчества гораздо шире: они могут позволить себе и повышения-понижения тональности, и сочетания разных колебаний, и перкуссионный фон. Вот почему их звуки больше похоже на птичьи.

Горбаток насчитывается более 3000 видов, и поверхностные волны они используют по-разному^[153]. У кого-то детеныши синхронными вибрациями подзывают мать, почуяв опасность^{477}. У кого-то мать с помощью вибраций успокаивает детенышей, чтобы те своей панической тряской не привлекли еще больше желающих поживиться^{478}. Десмодиевым горбаткам, таким как та, которую мы слушали в лаборатории Кокрофта, поверхностные волны помогают собираться вместе. Стоит одной заурчать – и другая, оказавшаяся в пределах досягаемости, откликается резким щелчком. Тогда обе движутся друг к другу, урча и щелкая (как при игре в жмурки, когда водящий кричит «Марко!», а игроки в ответ – «Поло!»), пока наконец не сойдутся. Примерно то же самое происходит и в брачный период^{479}. Самец издает вибрирующее повизгивание, за которым следует цепочка пронзительных прерывистых сигналов. Если самка слышит его и готова откликнуться, она гудит, дослушав песню до конца. По этой гудящей вибрации самец определяет, в какую сторону двигаться, подбирается чуть ближе и снова взвизгивает. Самка снова гудит, и так, постепенно, участники дуэта находят друг друга. Но если на том же растении находится еще один самец, на последних звуках серенады первого самца он перебьет ее своим визгом, что заглушит ответ самки. Первый самец в отместку перебьет серенаду второго, и так раз за разом они будут мешать друг другу. «Если самцов больше одного, самку они ищут долго», – подытоживает Кокрофт^[154].

Горбатки могут собираться на одном растении сотнями, и какая-то часть из них запросто может самозабвенно вибрировать. На таком стебле царит шум и гам, как на оживленной улице, – крики о помощи, призывы угомониться, приглашения на встречу и зов плоти в самом буквальном смысле. Если вы до сих пор не слышали о горбатках, но хотя бы иногда бываете на природе, вы почти наверняка сидели рядом с ними, ведать не ведая о проходящих под самым вашим ухом концертах. И это лишь один из множества исполнителей сводного вибрационного хора. Гусеницы бабочки-серпокрылки Drepana arcuata скребут анусом по листу, приглашая других гусениц на общее собрание^{480}. Муравьи вида псевдомирмекс акациевый яростно защищают «свои» деревья от пасущихся млекопитающих, едва почуяв вибрации, создаваемые жующими ртами^{481}. Даже те виды, чьи звуки мы слышим, нередко подают вибрационные сигналы, о которых мы и не догадываемся. Кокрофт включает мне записи преобразованных вибраций со стеблей растений, на которых стрекочущие цикады мычат, как коровы, а кузнечики ревут, как заводящаяся бензопила. «Меня поражает это невероятное многообразие природы, которая и без того казалась такой многообразной», – говорит он.

Между тем приобщиться к этому многообразию на удивление просто, даже если у вас нет лазерного виброметра. В 1949 г., за три десятилетия до изобретения подобных приборов, шведский пионер энтомологии Фрей Оссианнильссон расслышал вибрации кобылочек, поместив травинки с насекомыми в пробирки, а потом поднеся пробирки к уху^{482}. Ему, скрипачу с тренированным слухом, не составило труда передать услышанное нотной записью. Сегодня, чтобы послушать кобылочек, Кокрофту достаточно дешевой колонки и цифрового диктофона, подсоединенного к петличному микрофону, вроде тех, которые используют гитаристы. С этим комплектом он и бродит в свободное время в поисках вибраций, наугад цепляя микрофон к стеблям, листьям и ветвям в ближайших парках и даже на собственном заднем дворе. В большинстве случаев ему удается услышать что-нибудь новенькое. Я прошу его показать, как это происходит.

Мы доезжаем до парка в нескольких минутах от его лаборатории. На солнечной полянке, окруженной стеной высокой травы, Кокрофт со своими студентами опускаются на колени и начинают цеплять микрофоны к растениям. Поначалу мы ничего не слышим. Сейчас конец сентября, сезон вибрационных песен уже на исходе, а все звуки тонут в сильных порывах ветра. Я слышу, как топочет гусеница, как бухается на лист увесистый жук, но никаких чарующих мелодий, которые я надеялся послушать не в записи, до меня не доносится. Полчаса проходят впустую, Кокрофт извиняется, и мы уже думаем сворачиваться, но тут нас зовет одна из студенток, Брэнди Уильямс. «У меня тут просто бомба!» – заявляет она.

Мы подходим. Из ее колонки доносится… хихиканье? «Хе-хе-хе-хе!» – гиена какая-то, а не насекомое. «Хе-хе-хе-хе!» Микрофон Уильямс прикрепила к первой попавшейся травинке, никаких насекомых на ней не видно. И тем не менее, кто-то там явно есть. «Хе-хе-хе-хе!» Вибрации горбаток и других насекомых пока слушает так мало людей, что вероятность записать то, что до тебя не записывал еще никто, существует всегда. Я интересуюсь у Кокрофта, знакомо ли ему это загадочное хихиканье. «Что-то похожее было, – говорит он. – Но это ли… Не знаю. На свете так много видов».

Удовлетворенные результатами, мы возвращаемся к машине Кокрофта. Я вдруг остро осознаю, что на любом растении, мимо которого мы проходим, может вибрировать целый хор. Я думаю о вибрациях, которые мы сами производим на каждом шагу, – сейсмических поверхностных волнах, расходящихся от любого соприкосновения нашей ступни с землей. Хотя мы слышим хруст веток или чавканье размякшей земли под ногой, мы не чувствуем сотрясений, которые вызывает наша поступь. Зато их чувствуют другие животные.

В пустыне Мохаве воцаряются ночь и тишина. Если не считать воя одинокого койота и едва слышного гула пролетающего вдалеке самолета, воздух безмолвен. Однако дюны просто гудят от вибраций. Под крохотными лапками насекомых, выбравшихся на кормежку, дрожит песок – эти волны очень слабы и недолговечны, но дюнному скорпиону достаточно и их.

Дюнный скорпион – один из самых распространенных обитателей пустыни Мохаве – ест все, что удастся ухватить и ужалить (в том числе других дюнных скорпионов). В 1970-е гг. Филип Браунелл и Роджер Фарли поняли, что эти скорпионы кидаются на любой объект, движущийся или приземляющийся в радиусе полуметра от них. «Яростную атаку спровоцировало даже осторожное поглаживание песка прутиком, – писал впоследствии Браунелл в журнале Scientific American. – При этом мотылек, который трепыхался в моих пальцах в нескольких сантиметрах над скорпионом, его не заинтересовал»^{483}. Напрашивался вывод, что дюнный скорпион отыскивает свою добычу по поверхностным волнам.

Чтобы проверить эту гипотезу, Браунелл и Фарли помещали скорпионов в хитроумно сконструированный террариум с песком: поверхность песка выглядела сплошной и гладкой, но в действительности посередине имелся скрытый воздушный зазор, гасивший вибрации и не дававший им распространяться из одной половины террариума в другую^{484}. Скорпион, находясь на одной половине, не подозревал, что на другой половине исследователи тычут палочкой в песок, даже если палочка оказывалась в паре сантиметров от него. Но, переступив хотя бы одной ногой через разделительный зазор, скорпион начинал ощущать всю поверхность песка и поворачивался на любое возмущение.

Его сенсоры находятся в ногах^{485}. На сочленении, которое можно условно назвать голеностопом, располагается восемь щелей – словно кто-то надрезал экзоскелет острым ножом. Это щелевидные сенсиллы, органы улавливания вибраций, имеющиеся у всех паукообразных. Каждая щель перекрыта мембраной и соединена с нервной клеткой. Когда до скорпиона докатывается поверхностная волна, приподнимающиеся песчинки давят на ступню, и щели сжимаются – совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы сдавить мембрану и заставить нерв сработать. Чувствуя незначительные изменения в собственном экзоскелете, скорпион улавливает шаги потенциальной добычи.

Уловив их, он встает в охотничью стойку: приподнимает корпус, раскрывает клешни и расставляет свои восемь ног так, чтобы получился почти идеальный круг^{486}. Теперь он может вычислить, откуда именно идут поверхностные волны, подмечая, когда они докатываются до каких ног. В эту сторону он и бежит, а потом снова замирает и ждет следующей волны. Когда она прибывает, он снова поворачивается и бежит, с каждым следующим сотрясением песка приближаясь к цели. Если он наткнется на что-то клешнями – схватит и ужалит. Если, добравшись до источника волн, он ничего там не находит, он понимает, что добыча закопалась, и выкапывает ее.

Открытия эти, в полном соответствии с их содержанием, потрясли ученых. Они были сделаны за десять с лишним лет до того, как Карен Варкентин нашла свой лягушачий пруд, а Рекс Кокрофт начал слушать горбаток. В то время исследование поверхностных вибраций было еще более экзотической областью науки, чем сейчас. Специалисты знали, что животные чувствуют такие вибрации, но мало кто верил, что они способны отыскать по волне ее источник – ведь и человек не способен отыскать эпицентр землетрясения без специального оборудования^[155]. Таким же абсурдом казалось предположение, что это можно проделывать на сыпучем песке, кристаллики которого заглушают и поглощают вибрации вместо того, чтобы их передавать. Но безукоризненно выполненные эксперименты Браунелла и Фарли четко продемонстрировали ошибочность этих предположений. Песок, почва и твердая земля на удивление хорошо передают поверхностные волны, причем эти волны достаточно сильны, чтобы их улавливали животные, и достаточно информативны, чтобы ими можно было воспользоваться. А также достаточно интересны, чтобы ими занялись ученые – после чего их коллеги догадались поискать сейсмическое чувство и у других животных. Далеко ходить не пришлось.

Поверхностные волны, распространяющиеся по песку, используют при охоте и личинки муравьиного льва. Но вместо того, чтобы самим наскакивать на жертву, они заманивают ее к себе. Вырыв в песке воронку, они затаиваются на дне, закопавшись всем своим округлым каплевидным телом и выставив наружу только огромную распахнутую пасть. Эта воронка – идеально устроенная ловушка: достаточно мелкая, чтобы стенки не грозили обрушиться, но достаточно крутая, чтобы любой угодивший туда муравей соскальзывал вниз при попытке выбраться. Шаги муравья, даже отчаянно перебирающего ногами, вряд ли можно назвать тяжелыми, но муравьиному льву, тело которого покрыто щетинками, улавливающими колебания амплитудой меньше нанометра, этого достаточно^{487}. Он чувствует поступь муравья, еще когда тот появляется около ловушки, и уж тем более, когда он попадает внутрь. В этот момент хищник забрасывает барахтающуюся жертву песком, создавая лавину, которая еще больше дестабилизирует сыпучую поверхность под ногами муравья^{488}. В конце концов тот скатывается прямо в пасть льву, где его ждет ядовитый укус. Тут он перестает барахтаться, и вибрации прекращаются.

Другие хищники эксплуатируют во время охоты сейсмическое чувство своих жертв. Каждый апрель в городе Сопчоппи, штат Флорида, проходит фестиваль, посвященный давней традиции «выскребания червей». С 1960-х гг. несколько местных семей уходили в лес, втыкали в землю колья и скребли их чем-нибудь железным, создавая вибрации. Вскоре на поверхность выползали сотни крупных дождевых червей, которых можно было собирать ведрами и продавать как наживку. Некоторые выскребатели полагают, что эти вибрации имитируют звук дождя, но Кен Катания – тот самый, который изучал крота-звездоноса, – доказал, что они ошибаются^{489}. Побывав на фестивале в Сопчоппи в 2008 г., он установил, что на стук капель черви почти не реагируют, зато пулей вылетают на поверхность, уловив вибрации, исходящие от роющего крота (или хотя бы звук этих вибраций в записи). Стратегия в принципе разумная, поскольку наверху крот свою добычу преследовать не будет. Однако некоторые наземные хищники догадались выманивать червей, намеренно сотрясая почву. Этим занимаются серебристые чайки, лесные черепахи – и, как мы уже знаем, флоридцы. Выскребатели червей десятилетиями, сами того не подозревая, имитировали крототрясения^[156].

Судя по всему, животные начали ощущать сейсмические вибрации с того момента, как выбрались из моря на сушу. Первые позвоночные, решившиеся на этот шаг, – древние земноводные и пресмыкающиеся, – скорее всего, клали свою большую голову на землю, так что поверхностные волны передавались по челюстным костям к внутреннему уху. У предков млекопитающих три челюстные кости переориентировались на передачу звуков, распространяющихся по воздуху. Уменьшившись и сместившись, они превратились в мелкие косточки среднего уха – молоточек, наковальню и стремечко. И теперь, вместо того чтобы передавать поверхностные вибрации, поступающие от земли через челюсть, они передают звуки, поступающие из воздушной среды через внешнее ухо и барабанную перепонку.

Однако древний механизм передачи через кость все еще действует: вибрации могут передаваться непосредственно во внутреннее ухо через кости черепа, минуя и внешнее ухо, и барабанную перепонку. Велосипедисты и бегуны пользуются аудиоустройствами «с костной проводимостью», чтобы слушать музыку, не затыкая уши обычными наушниками. Страдающим нарушениями слуха облегчают жизнь слуховые аппараты на основе костной проводимости, а глухим танцорам предлагается специальный вибрирующий танцпол. Обычный слух тоже отчасти обеспечивается костной проводимостью, поэтому собственный голос так часто кажется нам чужим в записи. Запись воспроизводит лишь те составляющие голоса, которые распространяются в воздушной среде, но не вибрации, передаваемые костями черепа.

Другие млекопитающие изменили собственную анатомию, чтобы лучше улавливать вибрации посредством костной проводимости, заново обретая сейсмическое чувство, которым обладали их предки. В песках пустыни Намиб на юго-западе Африки обитает златокрот. Он практически глух к звукам, распространяющимся по воздуху, поскольку внешние уши у него совсем маленькие и закрыты мехом. Однако он очень чутко ощущает вибрации – благодаря молоточку, одной из костей среднего уха^{490}. Эта кость у него просто огромная: хотя сам златокрот весит около 30 г и умещается на ладони, молоточек у него крупнее, чем у нас^[157].

Выбравшись ночью на охоту, златокрот либо ковыляет по намибским дюнам, либо «плывет» в верхнем слое рыхлого песка, загребая похожими на весла лапами^{491}. Он ищет далеко отстоящие друг от друга скопления дюнной травы, где могут гнездиться вожделенные термиты. Как предполагает Питер Наринс, колышущаяся на ветру трава вызывает в песке слабые низкочастотные вибрации, которые златокрот улавливает, периодически зарываясь в него верхней частью туловища^{492}. Эти вибрации передаются через молоточек в его внутреннее ухо, и вокруг животного, словно гудящие маяки, обозначаются скопления растительности^[158]. Сейсмическое чувство у златокрота настолько острое, что, несмотря на слепоту, он передвигается между отдаленными скоплениями практически по прямой.

Златокроты, дюнные скорпионы, муравьиные львы и дождевые черви обладают слабым зрением и живут либо в земле, либо прямо на земле. Поэтому вполне логично (и по здравому размышлению, пожалуй, даже очевидно), что они должны воспринимать вибрации почвы. Гораздо труднее заподозрить сейсмическое чувство у существ, которые чаще отрываются от земли. Так, например, множество механорецепторов, чувствительных к вибрации, находятся в брюшных мышцах у кошачьих. Получается, когда кошка припадает к земле во время охоты, она не просто затаивается, а заодно улавливает вибрации от потенциальной добычи? Чует ли лев дальний топот стада антилоп «нутром»? «Не исключено, что вальяжно раскинувшийся на земле лев не предается врожденной лени, как уверяют документальные фильмы о природе, а старательно несет дозор», – писала Пегги Хилл в своей книге о вибрационной коммуникации^{493}. Сама Хилл признает, что эти гипотезы можно «встречать аплодисментами, а можно освистывать», но вопросом этим, на ее взгляд, задаться стоит. Сейсмическое чувство долго не замечали, и биологов, судя по всему, от обнаружения неизведанной грани самых вроде бы привычных и знакомых животных обычно отделяет одно-единственное случайное наблюдение.

В 1992 и 1995 гг. Кейтлин О'Коннелл неделями просиживала в сыром, тесном, наполовину врытом в землю бетонном бункере, наблюдая через узкую щель за водопоем^{494}. Она приехала в Намибию, в Национальный парк Этоша, изучать слонов и искать способы не подпускать их к полям с посевами. Сидя в своем медитативном укрытии, она выучила все местные стада, и ей начали бросаться в глаза определенные поведенческие особенности. Иногда слон, явно почуяв что-то вдалеке, замирал на полушаге и, подавшись вперед, ставил ногу «на пуанты», касаясь земли только ногтями. О'Коннелл эта поза показалась подозрительно знакомой. В магистратуре она изучала вибрационную коммуникацию цикадок (родственниц горбаток), которые точно так же подаются вперед, усиливая опору на ногу, когда пытаются уловить сигналы друг друга. Неужели и слоны делают то же самое? Вряд ли по чистому совпадению, когда кто-то из них принимал такую позу, вдали вскоре показывались другие слоны. Судя по всему, слоны умеют слушать ногами, но до сих пор этого никто не замечал^{495}.

В 2002 г. О'Коннелл вернулась к тому водопою, чтобы проверить свою гипотезу^{496}. Перед этим она записала сигнал тревоги, который подают местные слоны, когда им грозит нападение львов. Сигнал был звуковым, но О'Коннелл преобразовала его в чисто сейсмический, срезав высокие частоты и воспроизводя оставшиеся через закопанные в землю шейкеры. Слоны от него замирали целыми стадами. Они умолкали, настораживались и вставали в оборонительный строй. Наблюдая за ними через очки ночного видения, О'Коннелл была на седьмом небе от счастья. «Столько лет подготовки, надежд, мечтаний – и вот этот миг настал. Мы наконец доказали, что моя тогдашняя догадка оказалась правильной, – писала она в своей книге „Тайное чувство слонов“ (The Elephant's Secret Sense). – Слоны улавливали наши сейсмические сигналы и реагировали на них»^{497}.

Через несколько лет она повторила эксперимент, на этот раз добавив еще один тревожный рокот, записанный в Кении^{498}. Теперь слоны из парка Этоша откликались на знакомые вибрации местного сигнала тревоги, а на незнакомый кенийский – нет. То есть они не только обращают внимание на вибрации, но и умеют определять, исходят ли они от знакомых слонов. Спустя еще некоторое время О'Коннелл установила, что слоны реагируют и на другие сейсмические сигналы помимо тревожных. В одном видео находящийся в гоне самец по кличке Бекхэм, уловив рокот из скрытого динамика, пускается на тщетные поиски якобы зовущей его самки^[159].

А как насчет других слоноподобных животных – мамонтов и мастодонтов, которые когда-то бродили по нашей планете? Как насчет гигантских ленивцев; короткомордых медведей, рядом с которыми современные гризли показались бы карликами; броненосцев размером с автомобиль; безрогих носорогов в десять раз тяжелее нынешних? Вся эта мегафауна давно вымерла – по вине человека и наших доисторических родичей. По мере того как мы распространялись по Земле, крупнейшие животные уходили в небытие^{499}. Эта тенденция продолжается и сегодня. Все три оставшихся вида слонов – два африканских и один индийский – находятся под угрозой исчезновения. Следующие по величине из сухопутных животных – белые и черные носороги, жирафы, гиппопотамы – тоже в опасности. Почти исчезли огромные некогда стада. В былые времена в прериях Северной Америки паслось от 30 до 60 млн бизонов, передвигавшихся многотысячными группами, но европейские переселенцы истребляли их в попытке уничтожить таким образом индейские племена, для которых бизон был основой существования^{500}. Теперь бизонов осталось всего 500 000, причем большинство содержатся на частных землях. Представьте, насколько тише стала земля без топота всех этих ног и копыт. Шесть континентов, когда-то сотрясавшиеся от поступи титанов, отзываются теперь разве что редким подрагиванием.

А человек – тот, из-за кого стихли эти вибрации, – ощущает ли он утрату? Западное общество оторвалось от земли, отрезав себя от нее обувью, сиденьями и полами. Но если бы западный человек чаще усаживался на землю вместо того, чтобы возвышаться над ней, что бы он почувствовал? Подсказку можно найти у автора по имени Мато Нажин (он же Лютер Стоящий Медведь) – вождя оглала, одного из племен конфедерации лакота. «Лакоты… любили землю и все земное, и с возрастом эта привязанность только крепла, – писал он в 1933 г. – Прежние лакоты буквально срастались с ней, они сидели или полулежали на земле, приникая к ее материнской груди… Поэтому живущий по-старому индеец и сейчас садится на землю, а не придумывает себе разные подпорки, отрывающие его от животворной силы. Сидя или лежа на земле, он мыслит глубже и чувствует острее. Он прозревает тайны жизни и роднится с другими обитателями этой земли. Она полна звуков, и прежние индейцы их слушали, иногда прижимаясь к земле ухом, чтобы слышать еще яснее»^{501}.

Тем временем, хотя связь с естественными вибрациями мы, возможно, и вправду теряем, нам удалось создать другой виброландшафт. В руках и в карманах у нас то и дело жужжат и вибрируют сотовые телефоны, сообщая о срочных новостях, предстоящих событиях и чужом внимании к нам. С помощью вибраций эти приборы связывают нас с миром за пределами нашего тела, расширяя наш умвельт далеко за анатомические границы досягаемости. Но и в этом нас, как водится, опередила другая группа животных.

– Предупреждаю, там довольно противно, – говорит Бет Мортимер. И все равно я оказываюсь не готов.

Я напросился посмотреть ее колонию пауков-кругопрядов, предполагая, что мне покажут стройные ряды отдельных клеток. Но вот передо мной открывается тяжелая дверь, и мы проходим через занавес из широких пластиковых лент в просторное помещение, которое когда-то было птичником, а теперь служит вольером свободного выгула для нескольких десятков пауков Nephila. Мы с Мортимер встаем в самом центре этого арахнариума, чтобы не влипнуть в неаккуратные паутины метровой ширины. Сами они почти не видны, но я без труда различаю их по сидящему в центре каждой большому – размером почти с человеческое ухо – пауку. В дикой природе паутина кругопряда способна удержать даже летучую мышь – настолько она широкая и прочная. Но здесь их кормят мухами, которые тоже содержатся в условиях свободного выгула. Это и есть противная часть: мух разводят тут же в углу, в компостной куче, где гниют бананы, пересыпанные сухим молоком. Слушая Мортимер, которая рассказывает мне об этой куче и о своей научной работе, посвященной волокнам паутины, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на крупных мясных мух, садящихся мне на голову, на блокнот и на ручку. «Я вожу сюда младшекурсников, но они все до обидного брезгливы», – делится Мортимер.

Человеку, чьи глаза могут охватить всю картину разом и способны разглядеть хотя бы намек на незримые шелковые нити, это помещение представляется лабиринтом смертельных ловушек, которые дожидаются мух. Для паука с его крайне слабым зрением комнаты не существует вообще: есть только паутина и то, от чего она вибрирует. Для мух тонкие сети паутины неразличимы, пока они в них не угодят. Мне их почти жаль. «А мне нет, – говорит Мортимер. – Терпеть не могу мух». А вот пауков она обожает, и кругопрядов больше всех. Она изучает и других животных, ощущающих вибрации, в том числе водомерок, цикадок и слонов. Однако кругопряды Nephila, с которых началась ее научная карьера, «это неугасающая первая любовь, – признается Мортимер. – Я очень уважаю слонов. Но моя любовь – пауки. И, видя, как много людей заблуждается на их счет, я еще больше хочу петь им дифирамбы»^[160].

Пауки существуют почти 400 млн лет, и, скорее всего, ровно столько же они производят свои волокна, паутину^{502}. Эти волокна – чудо инженерного искусства. Легкие и эластичные, они могут быть крепче стали и прочнее кевлара^{503}. Пауки делают из них коконы для яиц, устраивают логова, висят на них в воздухе и взмывают в небо (об этом позже). Но самый известный способ их применения у многих видов – круговая ловчая сеть.

Ловчая сеть – это силки, позволяющие перехватывать и обездвиживать летающих насекомых^{504}. А еще это система наблюдения, расширяющая охват чувств паука далеко за пределы его тела. На этом теле имеются тысячи щелевидных сенсилл – таких же прорезей, чувствительных к вибрации, как те, благодаря которым улавливает сейсмическую активность жертвы дюнный скорпион. Но у пауков эти щели сосредоточены и вокруг суставов, где они сгруппированы в так называемые лировидные органы. С помощью этих чрезвычайно чувствительных органов все пауки ощущают вибрации, прокатывающиеся через любую поверхность, на которой они сидят. Для тигрового блуждающего паука из предыдущей главы такой поверхностью служит земля. Для плетущих ловчие сети – например, кругопрядов Nephila – это паутина. Такие пауки сами создают поверхность, вибрации которой они будут улавливать. Поэтому ловчая сеть – это не просто субстрат, такой же как почва, песок или стебли растений. Она сплетена пауком и выступает его продолжением. Это тоже составляющая его сенсорной системы, как и щелевидные сенсиллы на теле.

Подобно паукам Nephila из арахнариума Мортимер, большинство кругопрядов усаживаются в центре своей ловчей сети и ставят ноги на радиальные нити, по которым вибрации стягиваются словно в воронку. В таком положении паук отличает вибрации, вызываемые ветром или упавшим листом, от вибраций, которые создает барахтающаяся добыча^{505}. Скорее всего, он вычисляет местоположение этого барахтанья, сравнивая силу вибраций, докатывающихся до каждой из ног^{506}. Он способен оценивать и размеры своих пленников и к более крупным приближается с большей осторожностью или не трогает их совсем^{507}. Если жертва перестала трепыхаться, паук отыскивает ее, намеренно дергая за нити паутины и «слушая» вибрационное эхо^{508}. При ловле добычи вибрации затмевают все остальные стимулы. Даже если вкусная муха будет жужжать прямо над головой кругопряда, он просто отмахнется от нее ногой. Муха опознается как добыча, только когда сотрясает паутину.

Эту абсолютную зависимость кругопрядов от вибраций многие животные научились эксплуатировать, маскируя свои движения. Крохотный паук-росинка Argyrodes ворует добычу у более крупных пауков вроде Nephila, «взламывая» их сети^{509}. Спрятавшись где-нибудь поблизости, он протягивает несколько паутинок к центру и вдоль радиальных нитей ловчей сети Nephila, технично врезая свою сенсорную систему в систему более крупного охотника. Таким образом он узнает, когда Nephila кого-то поймал и опутал паутиной, оставив на хранение. Тогда паук-росинка подбегает и съедает добычу сам, часто отрезая спеленутую жертву от основной сети, чтобы хозяин не мог больше за ней следить. Argyrodes действует осторожно, чтобы не выдать себя собственными вибрациями. Он бегает по паутине только одновременно с Nephila, а когда тот останавливается, шевелится медленно и плавно. Кроме того, он удерживает все отрезанные нити, чтобы не вызвать подозрений у хозяина, когда их натяжение внезапно ослабнет. Благодаря этим уловкам вор почти всегда остается непойманным. В одну ловчую сеть кругопряда Nephila могут одновременно врезаться до 40 таких пройдох.

Есть и те, кто не разменивается на мелкие кражи еды и переходит к разбою со смертоубийством. Некоторые насекомые из семейства хищнецов двигаются так осторожно, что украдкой подбираются прямо к пауку, чтобы прикончить его на собственной паутине^{510}. Паук-скакун Portia, поедающий других пауков, резко дергает сеть, имитируя падение веточки, и под этим вибрационным прикрытием нападает на кругопряда^{511}. И Portia, и хищнецы умеют дергать паутину, подражая вибрациям запутавшейся жертвы и выманивая таким образом охотника. Они никак не маскируются внешне, но, пока их вибрации ощущаются так же, как вибрации от насекомого, прутика или дуновения ветра, кругопряд не заметит разницы. Он живет, как выразился Фридрих Барт, «в маленьком тканом мирке, наполненном вибрациями»^{512}.

Кругопряд не только самостоятельно сооружает свое вибрационное мироздание, но и настраивает его, словно музыкальный инструмент. Диапазон у этого инструмента просто огромный. Стреляя из пневматического пистолета по отдельным нитям паутины и анализируя их движение с помощью скоростной камеры и лазера, Мортимер пришла к выводу, что некоторые типы волокон могут передавать вибрации в гораздо более широком диапазоне скоростей, чем любой другой известный нам материал^{513}. Теоретически паук умеет менять скорость и силу вибрации, варьируя жесткость паутины, натяжение нитей и общую форму сети. Он может делать это при плетении новой сети – выделяя паутину из паутинных желез с разной скоростью, создавая нити разной толщины или натягивая их потуже, – а может модифицировать уже сплетенную сеть, добавляя, убирая или подтягивая те или иные нити^{514}. Он учитывает естественную способность паутины сокращаться от влажности, а потом располагает эти натянутые нити точно как надо. Неизвестно, в какие именно моменты кругопряд может решить проделать что-то из вышеперечисленного, но возможность подстраивать свои чувства и творить собственный умвельт в соответствии со своими потребностями у него совершенно точно имеется.