355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джулия Энн Лонг » Опасные удовольствия » Текст книги (страница 1)
Опасные удовольствия
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 01:01

Текст книги "Опасные удовольствия"


Автор книги: Джулия Энн Лонг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Джулия Энн Лонг
Опасные удовольствия

Пролог

Как обычно по субботам, в пабе «Свинья и чертополох» в Пеннироял-Грин на шахматной доске шла борьба черных и белых фигур, и на почетном месте у камина над ней зависли Фрэнсис Кук и Мартин Калпеппер.

На этом обычное течение жизни в Пеннироял-Грин сегодня заканчивалось.

Нед Хоторн перестал подметать: еще не наступил полдень, а все расшатанные столы паба были заняты. Среди завсегдатаев привлекали внимание те жители города, которые редко бывали здесь: непьющий викарий, таинственная мисс Мариетта Эндикотт из школы мисс Эндикотт для молодых леди, даже несколько цыган из летнего лагеря на окраине города забрели в паб. Один из них играл на скрипке.

Нед Хоторн, чьей семье уже много веков принадлежало заведение, никогда не видел такого количества хмурых лиц. И непьющих посетителей.

Ради всего святого, если они собираются устроить достойные поминки Колину Эверси, кто-то должен взять это дело в свои руки.

– Видите ли, рано или поздно Колина Эверси повесили бы, – в наступившей тишине обронил Нед.

Эти слова прорвали плотину. Зал взорвался одобрительными возгласами и одновременно криками тех, кто выражал свое несогласие.

– Если бы, в конце концов, Эверси предстояла казнь через повешение, я бы проголосовал за это обеими руками!

– Нет, Колин – хороший парень! Он – самый лучший!

– У него дурная репутация, вот тут он преуспел!

– У него доброе сердце, – заметил кто-то. – Очень доброе сердце.

– Он должен мне пять фунтов! – крикнул кто-то сзади. – Теперь я их не увижу!

– Надо было думать, прежде чем заключать пари с Колином Эверси.

Наступила тишина.

– А еще этот случай с графиней.

– И с актрисой.

– И с вдовой.

– А эти скачки!

– И игры на деньги!

– Дуэли!

Все старались перекричать друг друга, смеялись и удивлялись, ругали и прославляли Колина Эверси.

«Вот так лучше, – подумал Нед. – Споры возбуждают жажду».

Знаменитое светлое и темное пиво рекой потекло из бочек, и Нед услышал ласкающий ухо звон монет.

Не оборачиваясь Нед отставил метлу в сторону, когда услышал у себя за спиной шаги своей дочери Полли.

Полли метлу не взяла, и Нед взмахнул ею, чтобы привлечь ее внимание, затем оглянулся и вздохнул. Удочери глаза покраснели от слез, она осунулась.

– Полли…

– Но я люблю его, папа.

– Нет, ты не любишь его, дорогая, – терпеливо начал Нед. – Он улыбнулся тебе пару раз, это не любовь.

– Этого достаточно, папа, – шмыгнула носом Полли. Таков был Колин Эверси, проклятый негодник.

Сегодня в «Свинье и чертополохе» не было ни одной женщины в возрасте от семнадцати (как Полли) и до семидесяти, у которой в глазах не блестели бы слезы. У джентльменов глаза тоже были на мокром месте. Этого следовало ожидать. Колин Эверси оказался самым забавным подлецом, которого произвел на свет род Эверси за много десятилетий, одним из лучших клиентов Неда. Через несколько часов его повесят.

И тут приятный на вид джентльмен в плаще, безобидный незнакомец, который забрел в паб раньше всей этой толпы и угостился темным элем, допустил оплошность.

– Простите, сэр, – он наклонился над шахматной доской к Фрэнсису Куку, – правильно ли я понимаю, что Колин Эверси, дьявол Суссекса, родом из этого города?

Калпеппер вздохнул, скрестил руки на груди и поднял глаза к балочному перекрытию потолка.

– Ты недавно в Пеннироял-Грин, да, сынок? – Голос Фрэнсиса Кука хоть и прозвучал мягко, но в нем слышались повышенные, нотки. У него был необыкновенный сильный голос. Некоторым он мог показаться даже… зловещим. Шумные споры в пабе быстро сошли на нет. Каждый знал, что сейчас должно произойти.

– Да, сэр, – рассеянно ответил незнакомец. – Я направлялся в Брайтон, когда моя лошадь потеряла подкову. В кузнице сейчас делают новую. Меня зовут Уильям Джоунс.

– Приятно познакомиться, мистер Джоунс. – Фрэнсис Кук протянул ему руку.

Мистер Джоунс был высоким. Редкие волосы, седые брови и очки на кончике носа, напоминавшем времена, когда Рим правил Великобританией. Фрэнсис Кук знал историю, которая скрывалась за каждым именем, выгравированным на памятных камнях на кладбище Пеннироял-Грин; знал, в какой каменоломне добывали камни для постройки храма и что фундамент церкви построен на месте храма друидов; он знал, откуда привезли дерево для старого стола, за которым он сейчас сидел.

Фрэнсис Кук был не робкого десятка и охотно делился тем, что знал.

– История Колина, Эверси очень интересная. И чтобы достойно рассказать ее, необходимо вернуться во времена Вильгельма Завоевателя.

– Бог мой! Так далеко? – пошутил мистер Джоунс, Мистер Кук смерил его взглядом, от которого у мистера Джоунса задрожали пальцы.

– Интересно, мистер Джоунс, вы, когда въезжали в город, случайно, не видели пару дубов на площади, растущих очень близко друг к другу? – тихо спросил Кук.

– Видел. Два величественных дерева. У вас очень хороший городок.

Кук кивнул, словно это было и без слов понятно.

– Мистер Джоунс, эти огромные дубы были молодыми деревцами, когда Вильгельм Завоеватель поставил ногу на английский берег. И за многие века их корни так переплелись друг с другом, что теперь ведут борьбу за место и зависят друг от друга, чтобы устоять прямо. И это… – Фрэнсис Кук немного наклонился вперед, все посетители паба невольно подались к нему, и голос Фрэнсиса Кука прозвучал как голос опытного барда, – это, мой друг, очень подходящая метафора для семей Эверси и Редмонд. Их семьи поселились здесь еще до того, как у города появилось имя, до того, как Вильгельм Завоеватель ступил на эти берега. Старые обиды и секреты прочно связали их и обрекли на страдания в наши дни.

Незнакомец, ругая себя за оплошность, увлеченно слушал.

– Боже мой! – очнулся он наконец. – Секреты и обиды? Что же это за секреты и обиды?

Все в пабе, казалось, были довольны эффектом, который произвел на незнакомца рассказ. Наступила тишина, слышно было лишь, как посетители потягивают из кружек пиво.

– Ну, это уже были бы не секреты, знай мы их, не так ли, сэр? Говорят, их неприязненные отношения начались, когда первый сакс – Редмонд – примерно в тысяча шестьдесят шестом году расколол череп первому нормандцу – Эверси. Однако Редмонды утверждают, будто все началось гораздо раньше, еще до того, как Британией стали править римляне, когда все наши предки носили шкуры вместо одежды. Говорят, Эверси украли корову у Редмондов.

У мистера Джоунса вырвался короткий нервный смешок.

– И что? Это было доказано?

– Когда дело касается Эверси, ничто никогда не бывает доказано, – крикнул кто-то из толпы, последовал взрыв смеха.

Фрэнсис Кук сдержанно улыбнулся:

– Это правда, мистер Джоунс. Сейчас обе семьи вполне состоятельны и знатны, но ходят слухи, будто кража коровы оказалась только началом того пути, следуя по которому Эверси вознамерились сколотить состояние. Им приписывали и пиратство, и контрабанду, и другие темные делишки. Похищение людей, кражи. Обвинения выдвигались на протяжении многих веков, но никто не знает, откуда у клана появились значительные суммы денег, и никто никогда ничего не доказал. Поэтому все мы были в шоке, узнав, что Эверси повесят за убийство кузена Редмонда во время драки в пабе. Почему спустя сотни лет вдруг удалось что-то доказать?

– Полагаете, – задумчиво произнес мистер Джоунс, – что Колина Эверси настигла заслуженная кара?

Фрэнсис Кук подпер руками подбородок и закатил глаза к потолку.

– Я полагаю, мистер Джоунс, это зависит от того, что вы считаете заслуженной карой. Потому что говорят, раз в поколение судьбой предназначено, чтобы кланы Редмондов и Эверси разбивали сердца друг другу. Несколько лет назад исчез Лайон Редмонд, старший из детей. Редмонды считают, что это из-за того, что Олцвия Эверси, старшая дочь, разбила его сердце.

В пабе повисла тишина. Весь город знал эту историю, но на незнакомца она должна была произвести впечатление.

– Мне кажется, я выражу общее мнение, – Кук обвел взглядом присутствующих, – если скажу, что дело дошло до виселицы. И что миру будет очень недоставать Колина Эверси.

– За Колина Эверси! – Фрэнсис Кук поднял свою кружку. – Негодяя, жулика, того, кто разбивает сердца…

– И за друга, – добавил Нед Хоторн.

– И за друга! – В прощальном реве толпы смешались смятение, искренность и ирония.

Все чокались кружками, опустошая их до дна, а Калпеппер украдкой передвинул по доске королеву Кука.

Хоть Кук и был городским историком, но Калпеппер обычно выигрывал в шахматы.

Глава 1

Из бессчетного количества способов умереть – утонуть в реке Уз в шестилетнем возрасте, например, или спустя двадцать лет после этого сорваться с лестницы, ведущей к окну спальни леди Малмси, – Колин Эверси не учел тот факт, что его могут повесить. В действительности, когда все в этой жизни будет сказано и сделано (а сказать и сделать надо много), Колин всегда думал, что свой последний вздох он сделает, лежа рядом с прекрасной Луизой Портер из Пеннироял-Грин, прожив с ней в браке лет тридцать – сорок.

Ему в голову не приходило, что он проведет последние несколько часов жизни в сырой камере Ньюгейтской тюрьмы с вором по кличке Плохой Джек.

Теперь Колин и Плохой Джек сидели на скамье в тюремной церкви, пока тюремный священник сетовал на муки вечного ада, ожидающего их обоих, как только души расстанутся с телами. Потом с них снимут кандалы, свяжут руки и повесят на возведенной виселице.

У Плохого Джека вид был скучающим, как у школьника, которого заперли в школе в солнечный день. Он ковырял ногти, рыгал и стучал кулаком по груди, чтобы облегчить отрыжку. Он даже откинулся назад и зевал, показывая священнику свой черный беззубый рот. Но это бравурное представление не имело никакого успеха у публики, которая заплатила за право наблюдать за приговоренными, которых изводили проповедями.

Потому что все они пришли посмотреть на Колина.

Они заглядывали через перила в церкви, стараясь сравнить настоящего человека с изображениями на больших плакатах, шуршащих у них в руках. Простая типографская краска не могла передать настоящего Колина Эверси, его рост, свободную грацию, живые глаза и красивые черты лица, но в течение многих недель на плакатах появлялось бессчетное количество зловещих изображений. Англичане обожают эффектных преступников.

Йен, брат Колина, принес ему самый популярный плакат, где тот изображен с сатанинскими рогами, остроконечным хвостом и чудовищным ножом, похожим на кривую саблю, с которого натекла целая лужа крови. Для большего сходства художник решил облачить его в сюртук вестонского покроя.

– Вылитый ты, – сказал Колину брат.

– Какая убийственная чушь. – Колин вернул плакат брату. – Мои рога намного величественнее.

Йен начал было улыбаться, но улыбка тут же исчезла. Колин знал почему. «Величественные рога» напомнили им обоим о том, как Колин первый раздобыл оленя в лесу лорда Атуотера.

Но ни один из них ничего не произнес вслух. Воспоминаний было слишком много; и каждое, от самого незначительного до самого важного, теперь причиняло боль. Озвучить сейчас что-то одно означало придать ему большую важность по сравнению с другими воспоминаниями. Они никогда не предавались воспоминаниям о прошлом.

Вместо этого братья обменялись пустыми фразами о плакатах.

– Не вставишь это в рамку? – попросил Колин брата, указывая на плакат. – Подойдет какому-нибудь грешнику.

Он сказал это больше для тюремного надсмотрщика, который без конца слонялся возле него, чтобы записать его комментарии и продать их издателям плакатов. Эти плакаты стали одновременно и желанными сувенирами и прибыльным вложением денег. Колин Эверси был теперь не только легенда, он стал индустрией.

В пабах, на углах улиц, на театральных подмостках и в самодеятельных мюзиклах распевали внезапно появившуюся, но уже ставшую популярной балладу:

 
Эй, вы, сходитесь, лихие друзья!
Смерть Эверси увидеть
Вам выпала судьба.
Пойдемте, парни, скорее туда,
Где в летний день на эшафоте
Его безжалостно казнят после суда.
Достойный друг, не сожалей
О тяжкой участи своей.
 

Бойкая мелодия. Еще до того, как события приняли столь суровый оборот, когда вера была непоколебима, когда прошения семьи Эверси об освобождении Колина еще находились в руках министра внутренних дел, его братья даже написали о нем стихи, посвятив их его сексуальной удали и мужеству.

«Ирония судьбы», – подумал Колин. Большую часть жизни он старался выделиться среди братьев и заслужить восхищение отца. Он даже пошел в армию, но умудрился вернуться с войны целым и невредимым, тогда как Чейз, например, пришел домой, сильно хромая, а Йен был ранен. Отец Колина, казалось, махнул на него рукой. Видимо, потому что Колин был самым младшим из сыновей и постоянно создавал проблемы. Возможно, отец считал, что Колин погубит себя по неосторожности на дуэли или на скачках или сорвется с лестницы, ведущей к окну замужней графини.

По иронии Колин умудрился добиться того, чего не добился ни один Эверси.

Он попался.

И теперь о нем ходили легенды.

По иронии судьбы он невиновен в преступлении. Но когда Чарльз увидел, что он держится за рукоятку ножа, который торчал из груди Роланда Тарбедла, и когда единственный свидетель преступления – Хорас Пил, человек с собакой на трех лапах по кличке Снап, исчез как дым, а единственный очевидец исчезновения свидетеля пылко заявил, что видел Хораса Пила удалявшимся на крылатой огненной колеснице…

Что ж, говоря по совести, довольно трудно винить в чем-то присяжных.

Семья Эверси обнаружила, что их прошениям, посланным министру внутренних дел об освобождении Колина, почему-то не был дан ход. О замене казни ссылкой не могло быть и речи.

«Я не виновен», – стучало в голове у Колина, и в отчаянной попытке не закричать об этом вслух, потому что юмор и гордость всегда были его оружием и были придуманы эти игривые остроты, которые охрана продавала издателям плакатов. Колин попался в изящную липкую сеть, сплетенную из длинной темной истории… и его собственных подозрений.

Теперь Маркус Эверси, старший брат Колина, тот, который несколько десятилетий назад выловил мокрого Колина из реки, следующие сорок или пятьдесят лет будет просыпаться рядом с Луизой Портер.

Йен заблуждался, решив, что эта новость утешит Колина. В конце концов, Маркус помог Луизе решить финансовые затруднения, и она, конечно, с благодарностью приняла его предложение о браке. Но эта новость занозой засела в голове Колина, и он не спал всю ночь. Хотя, если быть честным, Ньюгейтская тюрьма вряд ли могла способствовать спокойному сну.

Но у Колина был особый дар замечать то, чего не видели другие. Отчасти этот дар проявился в нем благодаря тому, что он был младшим сыном и поэтому понимал, что, возможно, был единственным, кто знал, что Маркус любит Луизу с тринадцатилетнего возраста и что Маркус, как и он сам, влюбился в нее на пикнике в Пеннироял-Грин.

Через неделю Маркус женится на Луизе.

А Колина уже через час повесят.

В доме Эверси на Сент-Джеймс-плейс стояла такая тишина, что голоса птиц, певших в саду, можно было бы принять за сопрано из «Ковент-Гардена». Это была радостная и замысловатая песня, с руладами, переливами и паузами, эхом разливавшаяся по комнатам.

«Птицы ничего не понимают», – подумал Маркус.

Отец Джекоб с матерью Изольдой, дети Йен и Чейз, Оливия, Женевьева и Маркус, оцепенев, сидели в гостиной, одетые в траурные одежды, в которых выглядели весьма эффектно. Траур шел к их темным волосам, бледной коже и голубым глазам, которые были у большинства членов семьи. У Чейза и Маркуса глаза были темного цвета. Что касается Колина… Маркус всегда считал, что цвет его глаз трудно определить. Он был необычным.

Колин приказал им не приближаться к Центральному уголовному суду сегодня.

– Не надо этого делать, – твердо заявил он. – Обещайте, что дождетесь меня дома, поговорите обо мне, если сможете, пока будете ждать, и заберете мое тело позже. Я хочу, чтобы гроб был с медными ручками, обитый голубым шелком, с хорошим замком.

Колин всегда знал, чего хочет.

Он хотел Луизу Портер. Сейчас, поскольку она скоро должна стать Эверси, она сидела вместе со всей семьей, но чуть поодаль, утонув в огромном кресле. Ее руки неподвижно лежали на коленях. Одна рука крепко обхватила за запястье другую, как будто Луиза поймала ее и пыталась подчинить своей воле или принудительно хотела удержать ее от…

«От чего?»– размышлял Маркус. От того, чтобы рвать на себе одежду и волосы? Нет, красота и воспитанность Луизы – это все, что она могла предложить в качестве приданого. Так что вряд ли она могла позволить себе нечто подобное. В отличие от прекрасной мисс Виолетты Редмонд, которой это отлично удавалось. Однажды мисс Редмонд грозила броситься в колодец из-за ссоры с поклонником и даже перекинула через край колодца одну ногу, прежде чем поклонник успел оттащить ее. Потом он благоразумно сбежал. Господи! Маркус понял, что он почти боится Виолетты Редмонд, хотя не боялся ничего. Как-то она уже стреляла глазами в его направлении, но Маркус знал, что он не тот мужчина, который сможет удержать ее рядом, и быстро отвел глаза.

В Луизе никакой театральности не было. Наоборот, все, что она чувствовала сейчас, можно было понять по ее сцепленным рукам и побелевшим косточкам пальцев.

Маркус окинул взглядом ее профиль. Интересно, всегда ли у него будет перехватывать дыхание при взгляде на нее. Удивительно, что что-то или кто-то может быть таким… таким…

Со свойственным ему прагматизмом Маркус перестал искать подходящее слово, потому что знал, что никогда его не найдет.

Луиза повернулась в его сторону и медленно подняла голову. У нее были такие голубые глаза… Маркус снова мысленно принялся проклинать свой словарный запас, который включал в себя только то, что касается лошадей, земли, дренажных канав и инвестиций.

Его не покидала мысль, что Колин мог бы очень точно описать ее голубые глаза. Но Маркус знал, что Луиза Портер не согласилась выйти замуж за Калина, несмотря на его умение составлять метафоры. Для вящей убежденности он рассеянно дотронулся до перламутровой пуговицы на своем жилете, свидетельствовавшей о его принадлежности к клубу «Меркурий». Это символически указывало на то, что он мог предложить. Луизе.

– Птицы поют, – прозвучал в звенящей тишине голос Луизы. Она произнесла это едва слышно, и в голосе ее звучало удивление. Как будто считала это оскорбительным в данной ситуации.

Со своего места у окна Айзая Редмонд украдкой взглянул на здание Центрального уголовного суда. Без очков толпа казалась ему колышущимся пятном. Спокойным жестом, а все движения Айзаи были красивыми, обдуманными, контролируемыми независимо от срочности дела, он достал из кармана очки и водрузил их на нос. Пятно сразу превратилось в огромную толпу нарядно одетых лондонцев. Но от этого зрелище стало менее отталкивающим.

Айзая ненавидел смертную казнь через повешение. Но никогда не говорил об этом вслух, поскольку подобные взгляды попахивали радикализмом. Но если семья Редмондов и плодила радикалов на протяжении нескольких столетий, это держали в строгом секрете. Вообще Редмонды преуспели в хранении секретов. Каждый член семьи приходил в этот мир со своим ящиком Пандоры, своеобразной наградой за то, что родился Редмондом.

У Айзаи, нынешнего главы семьи, был настоящий кладезь собственных секретов.

Он намеревался посмотреть эту казнь от начала и до конца; поскольку она символизировала излом в структуре самой истории. Сегодня Эверси наконец умрет на виселице. Но кто знает, что за этим последует? Реки могут потечь вспять. Король Георг может стать квакером.

Лайон может неожиданно снова появиться.

Айзая внезапно нахмурился. За многие годы он изучил звуки своей собственной семьи, собиравшейся в одной комнате, угасание и нарастание голосов, смех и споры. Но сейчас звуки пропадали, и это напоминало Айзае умолкание птиц перед бурей.

Он повернулся. Майлз до сих пор обдумывал свой следующий ход в игре в шахматы, которую они недавно начали. Его типичное для Редмондов красивое удлиненное лицо подпирал подставленный под бороду кулак. Он был темноглазым, в мать, а не зеленоглазым, как его отец и старший брат, Лайон. «Он был совсем не таким, каким обещал стать Лайон», – подумал Айзая с чувством вины и раздражительности. Хотя, видит Бог, Майлз старался.

Второй сын, Джонатан, должно быть, дразнил их молодую кузину Лисбет, потому что у нее покраснели щеки и голос стал писклявым, вероятно, от возмущения. Его дочь Виолетта, его радость и его отчаяние, занималась вышивкой и, подумал Айзая, тоже помогала Джонатану изводить Лисбет, потому что в уголках ее губ застыла дьявольская усмешка. А его жена…

Ага, вот в чем дело. Его жена молчала.

Он женился на женщине, которая носила немыслимое имя Фанчетта, и, словно чтобы компенсировать неблагозвучную параллель с французской проституткой, она была, возможно, самым точным образцом аристократической англичанки, которая когда-либо родилась в этой стране. Главной страстью для нее были сплетни, расходы и ее дети. Айзая не знал, какое место занимал в ее жизни он, и теперь уже не был уверен, что это имело для него какое-то значение.

Совместную жизнь они начинали как пылкие любовники, оба были молоды и красивы, надо было производить на свет детей, а с годами превратились в вежливо нежных любовников. И хотя Фанчетта была красивой и Айзая публично гордился ею, он продолжал ее контролировать, иначе она могла потратить все до последнего пенни на наряды, серебряные вилки и разноцветные тапочки.

Недавно Айзаю едва не хватил удар, когда он увидел счета жены от портнихи. Тогда он принял решение урезать сумму на ее содержание.

Результатом, впервые за время их совместной жизни, стали холодность, равнодушие, нервозность и признаки какого-то недуга, требующие длительного уединения в своей комнате. Но Айзая не сдавался. Он приказал своему управляющему делами, Бакстеру, не давать жене ни фартинга без его разрешения и сообщать ему обо всех ее расходах.

Бакстер был почти членом семьи, однако Фанчетта, само собой, его недолюбливала. За преданность и службу, выходящие далеко за рамки чувства долга, Айзая организовал для Бакстера вступление в джентльменский клуб «Меркурий».

Он немного расслабился. Все понятно. Обычно Фанчетта непринужденно болтала с детьми, потому что не выносила тишины, но сейчас по какой-то причине она просто смотрела на мужа. Пристально. Она придет в норму, как только усвоит преподнесенный урок.

Айзая удивленно поднял брови, глядя на нее, и отвернулся к окну. На фоне голубого неба виселица возвышалась как огромное черное насекомое. Через несколько минут Колин Эверси, самый молодой член семьи, будет повешен.

«Сын за сына», – подумал Айзая. Во всем этом была какая-то мрачная поэзия.

Когда священник извел осужденных своими проповедями, Колина и Плохого Джека повели снимать кандалы.

Потом настало время связать их для казни.

Колин покорно передал палачу шиллинг, традиционная небольшая взятка должна была гарантировать, что запястья будут связаны чуточку слабее и что приговоренный умрет быстрой смертью. Что означало, что палачу потребуется как следует дернуть Колина за ноги, когда его повесят. Только Богу известно, что это усилие стоит один шиллинг.

Порыв душевного волнения внезапно всколыхнул память. Воспоминания о графинях и скачках, о войне и дуэлях, о любовных отношениях и ухаживаниях натыкались друг на друга, когда палач завел его руки за спину и обмотал веревками локти, близко сводя их друг к другу, пока они не сложились у него за спиной, как крылья.

Колин посмотрел на бесконечный, но все же имеющий предел лестничный пролет, ведущий к двери и к виселице, и в последний раз соприкоснулся кончиками пальцев обеих рук. Он представил, что прикасается к щеке Луизы.

Второй веревкой палач не очень сильно связал его запястья и наклонился вперед, чтобы еще раз подтянуть веревки на локтях. Колин почувствовал на своем затылке горячее дыхание и понял, что от палача пахнет кофе и копченой рыбой.

Затем послышались его слова:

– Около пятого стражника… споткнись и падай.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю