Текст книги "Неподходящая женщина"

Автор книги: Джулия Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Кэрри открыла глаза и постаралась поскорее выбраться из тяжелого, вязкого сна. Оживленное уличное движение начиналось в Паддингтоне ранним утром, а она уже отвыкла от этого шума. Как отвыкла еще от многих вещей: есть, спать и проводить свободное время в одной единственной комнате с уродливыми обоями, с ободранными углами и ковром, давно нуждающимся в чистке.

Я испорчена. Испорчена роскошью.

От этой мысли ей сделалось стыдно.

Это добавило еще один пункт к длинному списку того, за что ей безумно стыдно, – например, за все горькие слова, которые она обрушила в то последнее утро на Алексеуса. Наверное, они копились в ней все время, пока она лежала в комнате на вилле, прислушиваясь к хрупкой жизни, только что зародившейся в ней, и размышляла – сохранится ли эта жизнь, или будет принесена в жертву.

И вот жертва принесена, она свободна. Но цена, заплаченная за свободу, слишком велика. И она никогда, никогда в жизни не забудет об этом. Но если бы ребенок родился, она вынуждена была бы   отдать его в другую семью. И этот кошмар тоже мучил бы ее вечно.

Помимо гложущего чувства стыда Кэрри мучили воспоминания. Изумительные глаза в пушистых ресницах, от взгляда которых она таяла, сильные руки и их прикосновения – от этого она теряла сознание, попадала в мир неведомых до сих пор ощущений.

Я хочу забыть все это. Должна хотеть...

Пусть уйдут сны и виденья.

Правда, их место нечему занять. Только пустота...

Ко всему примешивался тихий голос доктора:

– Дорогая моя, распоряжается природа... Хорошо, что так случилось на ранней стадии...

Его слова породили в ней страх. И чувство, что весь этот ужас послан ей в наказание.

Я не заслужила своего ребенка, потому что зачала его от такого человека, в таких обстоятельствах. И у меня ребенка отняли...

Несмотря на всю глубочайшую горечь недавних переживаний, Кэрри понимала – нельзя позволить страданиям сокрушить себя. Нужно принять случившееся. Взять себя в руки и вернуться к жизни.

Обычной, моей жизни.

По крайней мере, комната, в которой она жила до отъезда, как бы убога она ни была, сохранилась за ней. Кэрри заплатила вперед, когда уезжала из Лондона, потом послала плату из Америки.

Чтобы не оказаться на улице, нужно найти работу.

Чек с запиской «На первое время», который Алексеус вложил в конверт с авиабилетом, она порвала, как только обнаружила, и ни разу не пожалела об этом. Достаточно она жила на средства Алексеуса, расплачиваясь в постели.

Работу она нашла – регистратором в отеле днем и официанткой по вечерам. Обе работы скучные, утомительные, с маленькой оплатой. Но зато она была занята, на размышления о времени, проведенном с Алексеусом, сил почти не оставалось.

Правда, теперь Кэрри стала частенько вспоминать свой родной город, откуда она так поспешно уехала.

Эти воспоминания вызывали боль и порождали еще большее чувство вины.

Зачем я сбежала оттуда? Не стоит обманываться, я поступила так не в поисках новых ощущений и романтики, я пыталась укрыться от боли утраты.

Ну и что? Стало только хуже. К той потере добавилась новая. Нет, хватит бесцельно корить себя! Максимум к концу лета нужно прийти в себя и вернуться в свой город.

Конец лета настал гораздо раньше, чем она ожидала. Вернувшись однажды с работы, она обнаружила в прихожей конверт. Ее бросило в дрожь, когда она увидела, откуда отправлено письмо.

Оно должно было прийти гораздо позже, не сейчас! Значит, плохие новости.

«Дорогая Кэрри!

Я бесконечно счастлив сообщить вам, что совершенно неожиданно получил чудесную новость...»

Буквы заплясали перед ее глазами.

Дочитав письмо, Кэрри позвонила в агентство по найму, сообщила, что ей больше не нужна работа, привела в порядок комнату и отправилась на вокзал.

Домой!

Алексеус направлялся в Швейцарию, чтобы найти мать. Не хотелось, но выбора не было. Нужно выяснить, зачем она это сделала.

У него до сих пор холодок пробегал по спине, туман застилал глаза, когда он вспоминал обвинения Кэрри.

Как могла мать предлагать Кэрри плату за аборт? Но самым страшным для Алексеуса было сознание, что причина всех страданий Кэрри – он сам.

Вина и гнев как змеи мучительно жалили его. Пальцы сжимали руль. Он не видел потрясающей красоты вокруг. Ехал и ехал. Вперед. К цели.

В состоянии полнейшего смятения он подъехал к пансионату, в котором поселилась Беренис. Назвал себя у входа, и его почтительно проводили в ее номер.

Беренис читала, сидя на балконе. Увидев сына, она сразу опустила книгу и вопросительно, ищущим взглядом посмотрела на него.

– Кэрри потеряла ребенка, – без всяких вступлений сказал Алексеус.

– Мне так жаль, очень, очень жаль, – Беренис покачала головой.

Алексеусу было мучительно слышать эти слова. Мать может быть счастлива сейчас – она сэкономила пять миллионов евро! И ее драгоценный сын не должен жениться на неподходящей женщине!

– Можешь праздновать победу, – жестко сказал он.

– Праздновать? – побледнев, она смотрела на него.

– Конечно! Случилось то, за что ты готова была платить пять миллионов евро! – Не давая ей вставить и слово, Алексеус продолжал: – Как ты могла? Как? Это чудовищно! Желать смерти моего ребенка, своего внука, потому что каким-то твоим меркам не соответствует его мать? Она небогата? Ты говоришь, как безмерно ты меня любишь. И это ты называешь любовью?

– Подожди! Постой! Выслушай меня!

– Что ты можешь мне сказать? Что сделала это ради меня?

– Да, – стальным голосом сказала она. – Ради тебя.

– Чтобы защитить меня? – он смотрел ей прямо в глаза.

– Да. Послушай, – она не прятала глаз. – Я твоя мать и сделаю все – абсолютно все – для твоего счастья. Ты стоял на границе больших перемен в жизни.

– Ты решила спасти меня? ― Она тяжело перевела дыхание.

– Мне нужно было понять, кто она, эта женщина, которую ты собирался сделать своей женой. Самой узнать и понять, Алексеус. Поэтому я пошла к ней. Поэтому и сказала ей то, что сказала. Предложила убить собственного ребенка за плату, за большую плату, за целое состояние. Я должна была знать – должна! – согласится ли она. Я сделала это дьявольское предложение холодно, спокойно и расчетливо. – Беренис вновь тяжело вздохнула. Помолчала, успокаиваясь. – Если бы она приняла мое предложение, я бы свела землю с небом, чтобы убедить тебя отобрать у нее ребенка, когда он родится. Но она отвергла этот ужас... И я поняла – в ней нет того, чего я боялась. И мне стало жаль ее... всем сердцем...

–  Не понимаю, – медленно произнес Алексеус. Его гнев куда-то испарился.

Беренис помолчала, по-прежнему не сводя с сына глаз.

– Ты думаешь, я хотела, чтобы ты женился на богатой наследнице и стал еще богаче? И смог бы тягаться с отцом? Ну... отчасти – да, но основная причина другая. Я не хотела, чтобы твоя будущая жена страдала, как страдали мы. Возьми ты в жену богатую наследницу, ее собственное состояние дало бы ей силу, она была бы равной тебе во всех отношениях и в обществе. Мы – жены твоего отца – не были равными ему в его понимании. И это определяло его отношение к нам.

– Я не мой отец!

– Да, но у тебя много тех преимуществ, какие есть у него. Ты богат, красив и привлекателен, очень умен и удачлив в делах. Ты берешь от жизни все, что хочешь. Особенно, что касается женщин. Выбираешь, бросаешь. Некоторые из них, возможно, и заслуживают подобного обращения. Ведь они, несомненно, соглашались быть выбранными тобой взамен на те блага, которые ты им предоставлял. Этим женщинам плевать на твое истинное к ним отношение. Но если бы тебе встретилась другая? Когда эта девушка отказалась от огромного состояния, которое я предложила, мне стало очень жаль ее. Она собиралась отдать себя, свою красоту человеку, который женится на ней лишь из чувства долга. Ты же хотел от нее лишь секса, верно?

Какое-то время оба молчали. Потом Алексеус заговорил:

– Ты не права. Не права. Полностью, абсолютно не права.

– Да? – очень тихо, внимательно глядя на него, спросила мать.

– Да. Более не права, чем когда-либо, более не права, чем такое возможно.

– И что ты собираешься делать с этой моей неправотой?

– То, что я должен.

– Должен? Судьба освободила тебя от ответственности, от неподходящей жены, над тобой уже не довлеет долг чести.

– Ты не права. Я должен сделать это. Без сомнений и колебаний. В моей жизни нет другого смысла.

– Если так, – в глазах Беренис блеснули слезы, – поезжай за ней. И когда ты найдешь ее, передай ей мое благословение и мою безмерную благодарность.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Счастливого пути, – мягко сказала мать. Сын наклонился, поцеловал ее в щеку и вышел.

Вновь Алексеус не видел, не обращал внимания на прекрасную альпийскую природу, на прозрачный голубой воздух и неповторимые виды. Он думал о своей жизни, и, возможно, чистейший горный воздух позволил ему увидеть и понять все с пронзительной ясностью.

Неужели он был так слеп? Его брат, бесчувственный, безответственный молодой повеса, открыл ему глаза. Алексеус считал, что мать полностью поглощена поиском богатых невест, уверенный – это тактический шаг в войне, объявленный Беренис бросившему ее мужчине, но она заставила его увидеть правду, о которой он и не подозревал.

Со стыдом и болью Алексеус понял – он не узнал бы правды о самом себе, если бы не беременность Кэрри, если бы не эта трагедия, если бы она не разгадала его игру, если бы не оттолкнула его.

Я продолжал бы думать лишь о себе, о своем удовольствии... Продолжал бы тратить время впустую.

А ведь Судьба давала ему знаки, не будь он так самоуверен, он обратил бы на них внимание.

В день их знакомства – он же остановил машину, повинуясь неведомому импульсу. Пригласил незнакомку к себе, хотя прежде никогда так не делал. Ощущал в ее присутствии какой-то невероятный подъем. Ничего подобного он не испытывал с ее предшественницами...

Он чему-то научился у Кэрри. Чему-то важному, жизненно важному.

И я хотел не только секса, не только ее тела.

Нам было хорошо вместе. Как все просто.

Кэрри – та женщина, с которой я хотел быть. Просто быть с ней. Сидеть с ней рядом, лежать с ней рядом.

В конце концов, только это и важно. Он хотел быть с ней.

До конца своих дней. Если она согласится.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Кэрри шла по парку. Как прекрасно быть дома, говорила она себе. Чудесно вернуться в город, в котором выросла и жила. Все так знакомо. Кажется, только вчера, печальная и удрученная, она села в поезд, идущий в Лондон.

Как будто это был сон. Как будто и не уезжала.

Но на самом деле с того момента произошло множество событий, изменивших ее жизнь.

Она встретила Алексеуса Николадеуса.

Она зачала и потеряла ребенка.

Несмотря на титанические усилия, на радость от возвращения домой, на удовольствие от встреч с людьми, которых она знала всю жизнь, на то, что у нее вновь появилось будущее, Кэрри все же чувствовала – мысли, сны, мечты и призраки недавнего прошлого не отпускают ее.

Умрут ли они когда-нибудь? Так, как умерла в ней хрупкая короткая жизнь...

Но герой ее снов и наваждений никак не желал покидать ее мысли. Иногда Кэрри, словно снова ощущала на себе его взгляд и таяла, как будто это было наяву.

Лучше уж совсем ничего не чувствовать. Надо заново строить свою жизнь в родном городе.

Дом, в котором она жила раньше, давно ушел с торгов. Возможно, это и к лучшему. Иначе Кэрри еще сильней и еще больней ощущала бы утрату отца.

Она сняла квартиру, вполне доступную по цене, скромную, но комфортабельную, очень удачно расположенную.

Теперь надо собраться с силами, твердила себе Кэрри, и перестать вспоминать то, что оказалось иллюзией и миражом. Двигаться вперед, не позволяя прошлому мешать будущему.

Будущее – единственный возможный выбор.

Впереди виднелась башня с часами.

Кэрри ускорила шаг и невольно взглянула на свои простые сандалии. Туфли из тончайшей великолепной кожи остались в другой жизни, так же, как и дизайнерские платья, но сейчас ее вполне устраивал и льняной сарафан. Волосы Кэрри собрала в непритязательный пучок. Все просто, разумно и удобно.

И никаких Николадеусов. Никаких страстей, никаких желаний. Да, она не могла забыть, каким был секс с Алексеусом, но твердила себе: быть искусным в постели – далеко не главное качество мужчины.

Да, мы прекрасно проводили время – и только... Даже если бы все не закончилось так скоро и трагически, я рано или поздно наскучила бы ему.

Нет, нет и нет! Не думать о нем, не вспоминать. Только настоящее и будущее... Дверь в прошлое закрыта, заперта на замок. Навсегда. И она никогда не постучит в нее.

Алексеус снизил скорость, свернув на узкую улочку. Его нервы были предельно напряжены, и это напряжение усиливалось с каждым днем. Кажется, вечность прошла с тех пор, как он посетил пансионат в Швейцарии, с тех самых пор, как он всем существом сфокусировался на одном – найти то, что потерял. Вернуть ту, которую сам оттолкнул.

Уговорить Кэрри вернуться, заслужить ее.

Это единственная цель.

Все очень просто и понятно.

За исключением одного. Того, чего он никак не предвидел. Он не мог найти ее. Она исчезла.

Как она могла исчезнуть? Как она могла вот так взять и исчезнуть?

Из аэропорта Цюриха он позвонил в лондонский офис и поручил своему помощнику разыскать адрес комнаты, которую снимала Кэрри. Алексеус понятия не имел, где это, помнил только, что она упоминала Паддингтон.

Потом он сообразил – один из его водителей подвозил Кэрри до ее квартиры за вещами и паспортом. Но еще в Лондоне выяснилось, что именно этот водитель в данный момент где-то на отдыхе и связаться с ним невозможно.

Раздраженный, Алексеус распорядился навести справки в агентстве по найму, через которое Кэрри устроилась на работу в галерею. Но там сказали, что информации о Кэрри у них нет. Наконец после утомительных поисков Алексеусу удалось найти адрес комнаты, которую Кэрри снимала, но только для того, чтобы узнать от соседей, что она выехала в неизвестном направлении.

Он снова оказался в исходной точке. Две недели не принесли никаких результатов, только разочарование. Хуже того, пришлось прервать поиски и лететь в Грецию на заседание правления, которое его отец не потрудился посетить. Прежде работа занимала основное место в жизни Алексеуса, но теперь только раздражала и тяготила. Хотелось поскорее с ней разделаться. Алексеус словно ехал по длинному тоннелю: вокруг темнота и лишь к конце сияет яркий свет. Кэрри.

Да где же она, черт возьми?

Этот вопрос жег и терзал его.

Он нанял целую группу детективов. Но они оказались бесполезны. Они сообщили, что в мире огромное количество людей с таким именем и фамилией, и поскольку неизвестно даже примерно, в какой части света находится эта, конкретная Кэрри Ричардс, поиски могут сильно затянуться. Алексеус потерянно признал, что не знает даже даты ее рождения.

Детективы задавали   и другие вопросы, на которые у него тоже не было ответов. Откуда она родом? В какой школе училась? Ее знакомые? Друзья, родственники, наниматели? Ну, кто-нибудь, что-нибудь?

Нет, нет и нет. В Лондоне работала временно. Комнату снимала временно.

Когда нужно найти одного человека, единственного в целом свете, это оказывается непосильно трудной задачей. Да, Кэрри могла быть где угодно. Она могла – и эта мысль приводила Алексеуса в ужас – уехать за границу...

Не за что зацепиться. Ни единой ниточки... Ничего...

И вдруг – странная штука память – всплыл фрагмент какого-то разговора в тот первый вечер их знакомства. Он ведь спросил тогда, откуда она родом. Это он точно помнил.

По вот что она ответила?

Кажется, она говорила про маленький город где-то в центральном графстве. Какой город? Господи, она же, кажется, назвала его? Буква «М», да, да, так начиналось название!

Совсем уж невероятным усилием ему удалось вспомнить: Марчестер! Точно! Ни одно название из тех, что подсказывали ему детективы, не звучало так знакомо.

А вдруг она вернулась домой? Она говорила, что ненавидит Лондон, почему ей было не уехать домой?

Он попытался еще покопаться в памяти, может, там найдется что-нибудь о семье, о родных, о друзьях. Даже если ее нет дома, они могут знать что-либо. Она говорила, недавно умер ее отец.

А что-нибудь еще?

Впервые за эти недели у него поднялось настроение – даже, несмотря на то, что людей с фамилией Ричардс в городе Марчестер оказалось предостаточно. Он откомандировал туда свою команду на поиски Кэрри или людей, знающих ее, однако, не дождавшись результата, сам отправился в ее родной город.

Потребность найти ее была всепоглощающей. Непомерной. Она заполнила его всего.

Потому что без Кэрри моя жизнь не имеет смысла.

Как она захочет, так и будет. Она не любит больших сборищ, неловко чувствует себя в компаниях – не будет никаких компаний. Ей не нравится ходить на разные приемы и вечера, где ведутся нудные разговоры о литературе и искусстве, – не надо и этого! Не доставляет удовольствия опера – бог с ней, с оперой. Если она не хочет путешествий и переездов – забудем о них. Все очень просто. Он будет жить в любой точке мира, где захочет Кэрри, и так, как она захочет. И делать будет все, что она пожелает.

У него есть деньги, которые можно прожигать, и нет никаких обязательств и никакой ответственности. Есть только Кэрри. Он может отказаться от управления «Николадеус групп». Пусть отец вернется к этому занятию или пусть пригласит менеджера со стороны. Ничто не имеет значения. Только Кэрри.

И если Кэрри захочет дюжину детишек прямо сейчас – о боже! – он будет безмерно счастлив растить их вместе с ней...

И если кто-нибудь, неважно кто и где, обидит ее, проявит хотя бы в малейшей степени неуважение к ней или он увидит намек на подобное отношение – этот человек горько пожалеет!

Кэрри – для него нет никого дороже!

Он должен найти ее, должен!

Алексеус получил от своих детективов список из пяти Ричардсов, живущих в этом городе. Кэрри среди них не было, но могли оказаться ее родственники.

Сейчас Алексеус направлялся в центр Марчестера. В его планах было поискать Кэрри в кафе, ресторанах и барах. Это он поручил и своим людям. Кроме того, нужно проверить, не воспользовалась ли она его советом и не переквалифицировалась ли в массажистки.

Возможностей масса, и масса работы.

Кэрри здесь, он чувствовал это. Сидя за рулем автомобиля, Алексеус внимательно оглядывал пешеходов и рассматривал незнакомый город, который, как и многие маленькие городки центральной Англии, сохранил старинный облик. Алексеус медленно проехал мимо университетского комплекса. Университет Марчестера, как он недавно узнал, являлся одним из лучших учебных заведений Соединенного Королевства. Это стало новостью для Алексеуса, он не знал о значительной роли университетов провинциальных городков в научной жизни Англии.

Конечно, университет – не то место, где Кэрри могла бы получить сертификат массажиста.

Слева от него был университетский парк, а справа – оштукатуренный дом с красивой лепниной, рядом с ним возвышалась башня с часами. Впереди пешеходный перекресток, на котором зажегся красный сигнал светофора. Алексеус остановился в потоке других машин. Несколько мужчин на пешеходном перекрестке повернули головы, рассматривая его автомобиль – мощное длинное роскошное чудо, будто сошедшее с рекламного плаката. Алексеус барабанил пальцами по рулю, не отрывая взгляда от светофора, чтобы тронуться сразу, как только загорится зеленый.

По непонятной причине он взглянул на пешеходов на переходе...

И увидел Кэрри.

Кэрри сосредоточенно смотрела на мостовую, на полосы «зебры». Внезапно до нее донесся рокот двигателя. Темно-синий автомобиль проехал мимо нее прямо и остановился на парковке, над которой красовалась внушительная надпись «Декан геологического факультета». Кэрри замерла в удивлении. Конечно, это низкое, длинное, сверкающее чудовище не могло принадлежать неприветливому, ворчливому профессору геологии.

Моментом позже все ее мысли исчезли. Алексеус Николадеус шел к ней. Она застыла. Окаменел каждый мускул. Алексеус...

Больше она ничего не видела. И не могла увидеть. Она могла только оцепенело смотреть, как он движется к ней. Прямо к ней...

Алексеус...

В ней вскипели какие-то эмоции, непонятные, но очень бурные, почти невыносимые.

Улететь, исчезнуть, вот чего она хотела! Кэрри развернулась: бежать, скрыться! Она действовала необдуманно, инстинктивно.

Так, университетский книжный магазин, можно спрятаться там, тогда удастся ускользнуть.

Она нырнула внутрь, поморгала, привыкая к смене освещения, потом двинулась по проходу между стеллажами. Ее схватили за руку, пришлось обернуться.

– Кэрри! – Алексеус возвышался над ней, словно скала. – Наконец-то я нашел тебя! Я везде разыскивал тебя! Везде! Мне нужно поговорить с тобой, совершенно необходимо!

Кэрри чувствовала себя беспомощной, онемевшей и оцепеневшей. Не в силах сопротивляться, она позволила ему увлечь ее за собой в безлюдную часть магазина и усадить за читальный стол, отделенный от остального помещения высокими книжными полками.

Она молча смотрела на мужчину. Шок так и не прошел.

Алексеус... Это он... Во сне или наяву? Здесь, сейчас, в Марчестере. Но как? Почему? Почему он здесь? Почему он искал меня?

Похоже, ей не удастся собраться с мыслями и понять, что происходит. Вероятно, из-за переполняющих эмоций. У Кэрри кружилась голова.

– Мне нужно поговорить с тобой, – Алексеус говорил тихо, спокойно и настойчиво.

У Кэрри неожиданно пересохло горло. Она с трудом заставила себя выговорить:

– Не о чем говорить. Все уже сказано.

Он замахал руками:

– Нет. Не сказано. Я не все сказал. Поэтому я и разыскивал тебя. Не все сказано, Кэрри. Не сказано самое главное. Я был так опустошен, так разрушен тем, что ты говорила, поэтому дал тебе уйти. Позволил тебе оставить меня. Нельзя было так, нельзя! Мне следовало тогда все сказать! Но я не понимал... не понимал, что... – Он замолчал. Потом сказал просто: – Вернись ко мне.

– Похоже, ты сошел с ума.

– Нет. Я более в своем уме, чем когда-либо.

– Сошел с ума, если думаешь, что я вернусь. Чтобы быть твоей шлюшкой? Женщиной для развлечения? – она говорила тихо, резко, горько.

– Нет! – он снова отрицательно взмахнул рукой. – Ты никогда не была для меня женщиной для развлечений! Ты не веришь мне, но это так, я говорю правду, Кэрри. Клянусь! Нельзя простить мне то, что я сделал там, на Лефкали, на вилле моей матери. Я знаю и умоляю тебя, прости! Я использовал тебя – грязно, мерзко, отвратительно, мне жутко, невыразимо стыдно за это! Ты никогда – ни на мгновенье – не была такой, какой я попытался представить тебя для своих отвратительных, эгоистических целей! Но очень прошу тебя, не суди меня только по тому, как я вел себя на Лефкали. Мы же жили вместе в Америке, в Италии, и ты была со мной, ты была... ты была... – Алексеус закрыл глаза: тысячи воспоминаний роились в его мозгу. Нет, никогда он не даст ей уйти от него. – Особенная, – закончил он упавшим голосом. – Ты была для меня совершенно особенной, Кэрри. Более особенной, чем я мог осознать. Я понял все, когда ты ушла от меня. Никогда ни одна женщина не стала такой для меня – и никогда не станет.

Он остановился и перевел дух. Кэрри сидела все так же неподвижно.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Кэрри довольно долго молча смотрела на него. Потом она заговорила, тихо и сдержанно:

– Однажды ты уже делал мне такое предложение. Ты сказал тогда, что готов жениться на мне. Принуждал себя, ведь я оказалась беременна твоим ребенком. У тебя не оставалось выбора. И тебе было ненавистно, жутко, что ты вынужден так поступить. А потом... Потом судьба смилостивилась, уничтожив эту мрачную необходимость. Нет ребенка – нет брака. Помилование в самый критический момент!

Лицо Алексеуса побелело.

– Нет, Кэрри, нет. Пусть ты не веришь моим словам, но этим – поверь. Я никогда, ни на одну секунду не хотел, чтобы ты потеряла ребенка. Никогда. В чем угодно вини меня, но только не в этом. Мне очень, жутко больно, что тебе пришлось пройти через все это. А когда я услышал, что ты предпочла бы отдать нашего ребенка в чужую семью, только бы он не оказался у меня, меня наполнило страшное чувство вины. И оно не ослабевает. А в тот кошмарный день, когда ты все мне высказала, – он тяжело перевел дыхание, – я ощутил внутри пустоту. Зияющую пустоту. Мне вдруг стало ясно – у меня никогда не будет тебя, никогда не будет нашего ребенка. Пустота до конца моих дней. – Он замолчал. Затем медленно, тяжело продолжил: – Именно тогда я понял, что ты значишь для меня. Ты самый важный для меня человек на всем белом свете. Я хочу, чтобы ты была со мной. Сейчас и всегда. И если тебе ненавистен стиль моей жизни, я изменю его. Перестану управлять компанией. Мой отец может заняться этим. Я мечтаю о том, чтобы просто быть с тобой, жить там, где ты хочешь жить, и так, как ты хочешь. Если мысль стать миссис Алексеус Николадеус ненавистна тебе из-за необходимости вести светский образ жизни, мы можем жить как отшельники, только ты и я.

Кэрри пристально смотрела на него:

– Спрятать свою красотку? Чтобы никто ее не видел?

– Нет! Кэрри, я же не это имею в виду! Я хочу, чтобы ты была счастлива – и только. И не хочу, чтобы ты чувствовала себя не на месте или хуже других, чтобы тебе казалось, что кто-то смотрит на тебя сверху вниз.

– Ты имеешь в виду мою тупость? – так же пристально глядя на него, бесстрастно спросила Кэрри.

– Много образованных людей принесли в этот мир только несчастья и разрушения. Интеллект совсем не обязательно синоним достоинства и добродетели. Ты – само достоинство и добродетель. Ты обладаешь всем, что действительно важно. Добротой и очарованием. Человек, которому выпадет немыслимое счастье стать твоим мужем, будет вознагражден сверх всякого воображения.

– Ты действительно так думаешь? – очень тихо спросила Кэрри.

– Да. Без сомнений и колебаний. Только это и важно.

– Да? – Она опустила глаза. – Я совсем не похожа на женщин из твоего мира. Ты говоришь, что все бросишь без сожаления. Но ты вскоре заскучаешь. О чем мы будем говорить?

–  О чем мы будем говорить? Ты когда-нибудь видела, чтобы я скучал с тобой? Кэрри, у нас было нечто совершенно необыкновенное. Вот только я вовремя не сумел понять, насколько все необыкновенно. Покой и блаженство даровала мне только ты. До тебя я и не представлял, что это такое. Моя судьба – быть с тобой. Это все, чего я хочу. – Он помолчал, словно набираясь решимости, и продолжил: – Ты не слишком хорошо образована – ну и что. Можно ли винить тебя за это?

–  Конечно, зачем ночной бабочке мозги?

Он выругался – по-гречески, но было ясно, что это ругательство.

– Если еще раз скажешь так о себе...

– Тупая. Недалекая. Не слишком сообразительная. С одной извилиной. Милая, но глупая. Ведь ты так думаешь обо мне, правда? Не важно, что ты стараешься воспринимать это... мм... терпимо, с сочувствием или еще как-нибудь. Ты не считаешь меня своей интеллектуальной ровней. Думаешь, я очаровательная, добрая, хорошенькая, очень приятная в постели. Совершенно другой тип женщины, нежели те, с которыми у тебя были отношения прежде. Ты получаешь определенное удовольствие, поэтому решил на мне жениться, несмотря на огромное различие между нами.

Алексеус молчал долго, очень долго.

Она ждала. Ее сердце бешено колотилось.

– Нет, – проговорил он совсем тихо. – Я хочу на тебе жениться только по одной очень простой и очень понятной причине. Потому что я люблю тебя. А когда любишь, Кэрри, не думаешь больше ни о чем. Когда ты кого-нибудь любишь, различия перестают существовать. Они просто исчезают. Разве ты не понимаешь?

Кэрри побледнела. Она не могла ответить – просто не могла.

Ее обиды, страхи, сомнения, все, что она узнала от Яниса, от Беренис, – все смешалось в ее голове. Кэрри была в замешательстве. Алексеус причинил ей боль, невыносимую боль. Но он признал свою вину...

И сказал, что любит.

Кэрри не сводила с него страдальческого взгляда.

– Скажи мне, Кэрри! Скажи! – тихо и настойчиво говорил Алексеус.

– Я поклялась себе – я никогда не стану такой, как глупенькая, несчастная мадам Баттерфляй. Не только потому, что не желаю вынашивать ребенка человеку, для которого являюсь не больше чем развлечением. Между мной и ею есть большая разница. Я не влюбилась в тебя. Пусть я глупа, но не настолько же! Ты разбил все мои доводы, кроме одного. Этого, последнего. ― Она испытующе смотрела ему в глаза. – Ты действительно веришь в это, Алексеус? Ты, правда, веришь, что любовь уничтожает все различия?

Ее голос звучал напряженно, как натянутая струна.

Он не колебался. Ни мгновенья. Ни секунды.

– Да. Всем сердцем. – Потянувшись, он взял ее руку. Ему необходимо было коснуться, хотя бы немножко почувствовать ее.

За книжными стеллажами послышалось движение ― одна из студенток, помогавших продавцу, направлялась в хранилище. Она внимательно посмотрела на Алексеуса, так всегда делали женщины. Потом взглянула на Кэрри и остановилась:

– О, вы здесь. Не видела, когда вы вошли. Вы возьмете книги, которые заказали, доктор Ричардс?