Текст книги "Близкий друг"

Автор книги: Джозеф Шеридан Ле Фаню

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 7. Путешествие

Уступив настояниям друга, Бартон в сопровождении генерала Монтегю выехал из Дублина в Англию. Они быстро добрались на почтовых до Лондона, оттуда – до Дувра и с попутным ветром отплыли на пакетботе в Кале. С той минуты, как они отчалили от берегов Ирландии, надежды генерала на скорое исцеление Бартона возрастали день ото дня, ибо, к величайшей радости последнего, призрачные видения, те, что на родине все глубже затягивали капитана в пучину отчаяния, после отъезда не беспокоили его ни разу.

Наконец-то он избавился от наваждения, которое уже начал считать неизбежным условием своей жизни. В душе его воцарилось невыразимо сладкое чувство безмятежного спокойствия. В восторге от полного, как он считал, выздоровления он строил тысячи радужных планов на будущее, в которое до недавнего времени боялся даже заглядывать. Короче говоря, и капитан, и его спутник в душе поздравляли себя с окончанием кошмара, доставлявшего своей жертве невыносимые мучения.

Пакетбот причалил к Кале. Стоял чудесный солнечный день, и толпа зевак прогуливалась по молу, ожидая прибытия корабля, дабы поглазеть на вновь прибывших. Монтегю пробирался сквозь толпу в нескольких шагах впереди капитана, как вдруг какой-то невысокий человек тронул его за рукав и произнес, на провинциальный манер растягивая слова:

– Месье, вы слишком торопитесь: смотрите, как бы вам не потерять в сутолоке вашего товарища, ему явно нездоровится. Ей-богу, бедняга вот-вот упадет в обморок!

Монтегю поспешно обернулся и заметил, что Бартон и впрямь смертельно побледнел. Генерал подбежал к товарищу.

– Что с вами, дружище? – встревожено спросил он.

Ему пришлось дважды повторить вопрос, прежде чем Бартон, запинаясь, ответил:

– Я видел… его… ей-богу, видел его!

– Его! Ах, негодяй! Кто? Где? Где он? – вскричал, озираясь, Монтегю.

– Я видел его… он ушел, – слабым голосом повторил Бартон.

– Но куда? Куда ушел? Ответьте, ради Бога, – лихорадочно умолял Монтегю.

– Он только что был здесь, – в забытьи бормотал Бартон.

– Но как он выглядел? Во что одет? Вспомните скорее, – взывал к капитану его друг, готовый броситься в погоню сквозь толпу и поймать злоумышленника на месте преступления.

– Он тронул вас за руку… заговорил с вами… указал на меня. Да сжалится надо мной Господь, мне некуда бежать, – в отчаянии произнес Бартон.

Монтегю, охваченный надеждой и яростью, уже пробирался сквозь толпу. Но, хоть он хорошо запомнил внешность незнакомца, обратившегося к нему, генералу так и не удалось отыскать в толпе никого мало-мальски на него похожего.

Он обратился за помощью к прохожим, и они откликнулись на зов тем более рьяно, что подумали, будто генерал стал жертвой грабителей. После долгих бесплодных поисков он, запыхавшись, оставил тщетные попытки.

– Ах, мой друг, это не поможет, – упавшим голосом промолвил Бартон. Он побледнел, точно столкнулся лицом к лицу со смертью. – Что проку бороться? Кем бы ни было это существо, вновь преследует меня, и нет спасения… нет спасения.

– Ерунда, дорогой Бартон, не говорите так, – успокаивал его Монтегю, с трудом скрывая разочарование. – Не стоит так тревожиться. Рано или поздно мы все равно изловим негодяя. Говорю – не стоит волноваться. Однако напрасно он пытался вселить в Бартона хоть каплю надежды; тот совсем пал духом.

Эта непостижимая власть, несопоставимая, казалось бы, с масштабами ее источника, быстро подтачивала разум, силы и здоровье капитана. Теперь он стремился поскорее вернуться в Ирландию и там, как он почти надеялся, в недалеком будущем умереть.

Первым, кого капитан увидел на берегу, сойдя с корабля в Ирландии, был его ненавистный преследователь. Бартон, казалось, утратил не только надежду и радость жизни, но и силу воли. Он полностью отдался на попечение друзей, проявлявших заботу о его благополучии.

Дойдя до последней грани отчаяния, он погрузился в апатию и безоговорочно принимал все советы друзей. Было решено, в качестве последнего средства, поселить его в дом леди Рочдейл, неподалеку от Клонтарфа, где по рекомендации врача, пребывавшего в уверенности, что все жалобы капитана проистекают от простого нервного расстройства, должен был обитать в затворничестве, не выходя на улицу, и пользоваться только теми комнатами, окна которых выходят в закрытый внутренний дворик с крепко запертыми воротами.

Следуя теории доктора, согласно которой капитан видел демона в любом человеке, имевшем хоть отдаленное сходство с фантомом, запечатлевшимся в его мозгу, теперь Бартон мог вздохнуть спокойно: при этих мерах предосторожности к нему не проникнет ни единое живое существо, которое его болезненное воображение могло бы принять за призрак.

Друзья надеялись, что через месяц-полтора полного затворничества страшные видения перестанут терзать капитана, тревожные предчувствия рассеются, и болезненные связи в мозгу распадутся сами собой.

Доктор организовал распорядок дня капитана так, чтобы он постоянно находился в приятном обществе друзей и милых дам, и питал самые радужные ожидания касательно того, что при таком уходе ипохондрия пациента вскоре исчезнет сама собой.

Итак, несчастный капитан Бартон, не осмеливавшийся лелеять надежду на окончательное избавление от страшной напасти, в буквальном смысле высасывавшей из него жизнь, в сопровождения леди Рочдейл, генерала Монтегю и его дочери, своей будущей невесты, вселился в апартаменты, расположение которых надежно защищало его от вторжения незваных гостей.

Строгое соблюдение установленного распорядка в скором времени начало приносить плоды: душевное и телесное здоровье капитана медленно, но вполне заметно улучшалось. До полного выздоровления было, конечно, еще далеко. Те, кто в последний раз видел его до начала необъяснимой болезни, поразились бы произошедшей с ним перемене.

Однако и такое улучшение было встречено друзьями с восторгом. Особенно радовалась юная леди – она была искренне привязана к капитану и тяжело переживала его нездоровье; бедняжка исхудала так, что была достойна жалости ничуть не менее своего жениха.

Прошла неделя, другая, миновал месяц, а ненавистный гость не появлялся. Стало быть, лечение оказалось успешным. Ассоциативная цепочка порвалась. Страшный груз, тяготевший над изможденным духом, был снят, и капитан начал радоваться общению с друзьями и даже ощущал возрождение интереса к жизни.

Примерно в эти дни леди Рочдейл, свято хранившая, подобно большинству пожилых дам своего времени, старинные фамильные рецепты и претендовавшая на глубокие познания в медицине, вручила служанке список трав, которые следовало собрать и принести экономке, и отправила девушку в дальний уголок сад где росли лекарственные растения. Вскоре служанка вернулась, так и не выполнив поручения, в испуге и растерянности. Когда спросили, что же обратило ее в столь поспешное бегство, девушка поведала о странном и, по мнению пожилой дамы, тревожном событии.

Глава 8. Страдалец обретает покой

Девушка рассказала, что она, как и велела хозяйка, спустилась в дальний уголок сада и начала выискивать в бурной растительности нужные травы. За этим приятным занятием она «просто так, от скуки» принялась напевать старинную веселую песенку, как вдруг ее перебил чей-то насмешливый голос, с издевкой вторивший беззаботному пению. Служанка подняла глаза и за колючей живой изгородью увидела странного, необычайно уродливого человечка со злобным лицом. Он угрожающе смотрел на нее из-за куста боярышника.

Девушка, по ее словам, от испуга потеряла дар речи, а незнакомец тем временем велел ей передать капитану Бартону некое послание. Она запомнила его слово в слово: он-де, капитан Бартон, должен, как обычно, появляться на улице и ходить в гости к друзьям, иначе пусть готовится к тому, что его навестят в собственной спальне.

Закончив свое послание, человечек спустился в канаву и, раздвинув руками куст боярышника, собрался, видимо, пройти прямо через изгородь – подвиг не такой уж трудный, как кажется на первый взгляд.

Бедная девушка не стала дожидаться его ухода – бросив драгоценные листики тимьяна и розмарина, она, не чуя под собой ног, в страхе помчалась к дому. Леди Рочдейл приказала девушке под угрозой немедленного увольнения держать происшедшее в строжайшей тайне, особенно от капитана Бартона, а сама спешно послала людей обыскать сад и окрестные поля. Поиски, как и следовало ожидать, оказались безуспешными, и леди Рочдейл, переполненная дурными предчувствиями, рассказала о случившемся брату. История эта, впрочем, осталась без последствий, но тем не менее ее строжайшим образом скрывали от капитана Бартона, здоровье которого медленно, но неуклонно шло на поправку. К этому времени Бартон начал изредка прогуливаться по заднему дворику. Дворик этот огораживала стена, не позволяющая бросить даже мимолетный взгляд на улицу. Здесь капитан чувствовал себя в безопасности и, если бы не случайная оплошность одного из конюхов, долго еще мог бы наслаждаться полным уединением. Дворик заканчивался деревянными воротами с небольшим зарешеченным окошком; далее шли железные ворота, выходящие на людную улицу. Слугам было строго-настрого наказано держать и те, и другие ворота на крепком замке; но, несмотря на все предосторожности, однажды случилось так, что Бартон, неторопливо прогуливавшийся обычным маршрутом по узенькому дворику, дошел до дальнего его конца и повернул обратно. Вдруг он увидел, что зарешеченное окошечко открыто настежь и сквозь железные прутья на него неподвижно смотрит лицо всегдашнего мучителя. Вся кровь отхлынула от лица у капитана, он застыл, словно завороженный грозным взглядом, и без чувств рухнул наземь.

Через несколько минут его нашли и отвели в комнату – жилище, которое ему не суждено было покинуть до самой смерти. С того дня в его душевном состоянии произошла необъяснимая перемена. Прежнее волнение и отчаяние, владевшие капитаном, ушли, сменившись неземным душевным спокойствием – предчувствием скорого успокоения в могиле.

– Монтегю, друг мой, схватка близится к концу, – сказал он однажды, внешне безмятежно, однако исполненный какого-то затаенного благоговения. – Мир духов, истязавший меня, дал мне наконец изведать блаженство. Я знаю, что страдания мои скоро окончатся.

Монтегю потребовал, чтобы Бартон объяснился подробнее.

– Это так, – смягчившимся тоном сказал капитан. – Страдания мои близятся к концу. Печаль моя бесконечна, она останется со мной навсегда, однако мучения скоро прекратятся. Мне было дано утешение, и я покорно, даже с надеждой, снесу последние дни предначертанных мне испытаний.

– Я рад, что вы стали спокойнее, дорогой мой Бартон, – ответил Монтегю. – Душевный покой и бодрость духа – именно то, что нужно, чтобы вы снова стали самим собой.

– Нет, никогда мне уже не стать прежним, – печально молвил Бартон. – Я больше не жилец. Скоро я умру. Увижу его лишь только раз, и все кончится.

– Это он так сказал? – полюбопытствовал Монтегю.

– Он? Нет, нет, от него добрых вестей не дождешься, а эти были добрые, светлые, и звучали они так сладко, торжественно, с невыразимой любовью и грустью. Я и объяснить этого не могу, придется слишком много объяснять, вспоминать давно минувшие события ушедших людей. – С этими словами Бартон утер слезы на глазах.

– Ну, ну, – успокоил его Монтегю, так и не поняв, отчего его друг плачет. – Не падайте духом. Ерунда это все, просто глупые сны. Или, в худшем случае, какой-то негодяй строит против вас козни, играет на нервах и упивается властью над вами – подонок, который имеет зуб против вас и расплачивается исподтишка, потому что у него не хватает храбрости действовать как подобает мужчине.

– Да, у него и вправду есть зуб против меня, это вы верно отметили, – с внезапным содроганием подтвердил Бартон. – Точно, зуб. О Боже! Если справедливость небесная дозволяет силам зла строить коварные планы мести, если исполнение этих планов доверено существу погибшему, погрязшему в грехе, существу, жизнь которого разрушена никем иным, как тем самым страдальцем, на кого обрушился гнев небес – представьте себе все коварство этого замысла, и вы поймете, что адские муки возможны и на земле. Но небеса были ко мне милосердны – под конец они даровали мне надежду; и если бы я мог умереть, не увидев напоследок этого чудовища, я бы с радостью закрыл глаза сей же миг. Но сердце мое сжимается от ужаса при мысли о том, что мне предстоит еще раз встретиться с ним – с демоном. Он подвел меня к краю пропасти и готов своими руками столкнуть меня вниз. Мне суждено встретиться с ним еще один раз, последний, и встреча эта будет куда страшнее прошлых.

В продолжение этой речи Бартон трясся всем телом так сильно, что Монтегю не на шутку встревожился и поспешно вернулся к теме, которая, казалось, до сих пор действовала на капитана весьма умиротворяюще.

– Это был не сон, – заметил Бартон, немного помолчав. – Совершенно иное состояние, ни на что не похожее. Тем не менее я все чувствовал, видел и слышал так же отчетливо, как сейчас – это было наяву.

– И что же вы видели и слышали? – спросил его товарищ.

– Очнувшись от обморока, я увидел его, – продолжал Бартон, будто и не слышал вопроса. – Все происходило медленно, очень медленно. Я лежал на берегу большого озера, у самой воды, вокруг тянулись холмы, окутанные туманом, все было залито мягким, грустным розовым светом. Картина была пронизана печалью и одиночеством и тем не менее казалась прекраснее, чем любой земной пейзаж. Голова моя покоилась на коленях у прекрасной девушки. Она напевала песню, в которой говорилось – уж не знаю как, то ли словами, то ли мелодией – обо всей моей жизни: и о прошлом, и о том, что меня ждет. С этой песней оживали давно забытые чувства, которые, я думал, угасли во мне навсегда. Из глаз моих заструились слезы – отчасти навеянные песней и ее таинственной красотой, отчасти в ответ на неземную сладость ее голоса. Я узнал этот голос – о, как хорошо я его знал! Нежный голос, пение, пустынный пейзаж, где не колыхался ни один листок, не доносилось даже дуновения ветерка – все это очаровало меня так, мне – увы! – и в голову не пришло поднять глаза и взглянуть в прелестное лицо. Медленно, очень медленно пение стало слабеть, пейзаж словно подернулся дымкой, и наконец все погрузилось во мрак и тишину. Потом я очнулся в этом мире и, как вы заметили, стал куда спокойнее. Я получил утешение; понял, что прощен. – Бартон горько заплакал.

С того дня, как уже говорилось, в душе его воцарился глубокий, печальный покой. Однако покой этот нельзя было назвать безмятежным. Капитан был непоколебимо убежден, что преследователь его явится еще один раз, последний, и видение это будет намного ужаснее всех предыдущих. Предчувствуя неизведанные муки, он содрогался в таких припадках безумного ужаса, что все домашние не находили себе места от суеверного страха. Даже тех, кто делал вид, что не верит ни в какую нечистую силу, по ночам посещали сомнения и страхи, в которых они не признались бы никому. И никто из них не пытался отговорить Бартона от решения, которое он неоднократно пытался осуществить: застрелиться у себя в комнате. Шторы на окнах он теперь всегда держал опущенными, и рядом с ним днем и ночью находился верный слуга – даже кровать его переставили в спальню капитана.

Слуга этот находился у Бартона уже давно и пользовался полным доверием. В обязанности ему, помимо обычных поручений, выполняемых лакеями – от которых Бартон, джентльмен с независимыми привычками, частенько его освобождал, – вменялось тщательно соблюдать меры предосторожности, посредством которых его хозяин надеялся оградить себя от вторжения «ангела-мстителя». Меры эти заключались в том, чтобы постоянно держать двери и окна плотно закрытыми; в дополнение к ним слуга обязан был ни на миг не оставлять хозяина одного – полное одиночество было для него столь же невыносимо, как и мысль о том, чтобы хоть ненадолго выйти на улицу и показаться на людях; Бартон инстинктивно предчувствовал страшные испытания, грозившие ему в конце пути.

Глава 9. Да упокоится в мире

Стоит ли говорить, что в этих обстоятельствах о помолвке не могло быть и речи. И годами, и привычками своими юная была отнюдь не чета капитану Бартону, поэтому вряд ли можно было ожидать, что она станет питать к нему горячую романтическую привязанность. Так что, хоть она искренне горевала и тревожилась за капитана, нельзя сказать, что сердце ее было разбито.

Тем не менее, мисс Монтегю проводила немало времени у постели больного, в терпеливых, но бесплодных попытках поддержать в нем бодрость духа. Она читала ему, вела с ним долгие беседы; однако было ясно, что, как ни старался капитан убежать от недремлющего демона, охотившегося за ним, спасения было.

Молодые дамы очень любят держать милых домашних животных. Среди любимцев мисс Монтегю была величественная старая сова; садовник, поймавший птицу, когда она дремала в гуще побегов плюща на развалинах старой конюшни, любезно подарил ее молодой госпоже.

Трудно сказать, чем была вызвана столь экстравагантная причуда, однако юная хозяйка с первого дня окружила любимицу нежной заботой; и, каким бы незначительным ни показался этот каприз, я вынужден упомянуть о нем, ибо он оказал самое непосредственное влияние на заключительные события этой печальной истории.

Бартон не только не разделял пристрастия своей невесты к новой любимице, но и, напротив, с первой минуты почувствовал к птице безотчетную неприязнь. Он не мог выносить даже ее присутствия. Он ненавидел и боялся ее так, что многие находили его смешным; те, кто не видел бурного проявления подобных чувств, не поверят, что такое возможно.

Теперь, после необходимых пояснений, я могу продолжить рассказ о событии, завершившем эту печальную повесть. Однажды зимней ночью, около двух часов, Бартон, как обычно, находился в постели. Слуга его спал в той же комнате, на кровати поменьше. На столе горела свеча. Внезапно слугу разбудил голос хозяина:

– Не могу отделаться от ощущения, что эта проклятая птица прячется где-то здесь, в углу. Всю ночь она мне снилась. Смит, будьте добры, встаньте и поищите ее. Приснится же такое!

Слуга принялся обыскивать комнату. Вдруг до его ушей до несся хорошо знакомый звук, похожий то ли на свист, то ли на протяжный вздох, каким ночные охотницы нарушают мирную тишину леса.

Зловещий звук раздавался где-то совсем рядом, в коридоре, куда выходила дверь спальни Бартона. Слуга, приоткрыв дверь, сделал шаг-другой вперед, пытаясь выгнать мерзкую птицу. Едва он вышел в коридор, как дверь у него за спиной начала медленно закрыться, словно от легкого сквозняка. Прямо над дверью находилось небольшое окошко, назначением которого было освещать коридор в дневное время. Сейчас сквозь это окошко пробивался отблеск свечи, и слуга хорошо различал окружающее.

Смит услышал, как хозяин – он лежал в плотно занавешенной постели и не мог видеть, как слуга вышел из комнаты – окликнул его по имени и велел поставить свечу на столик у Кровати. Слуга отошел уже довольно далеко по коридору, ему не хотелось отвечать громко, чтобы не разбудить спящих в соседних комнатах домочадцев, и он торопливо зашагал обратно, как вдруг с изумлением услышал, что из спальни доносится еще чей-то голос; свет в окошечке над дверью медленно переместился, словно кто-то, выполняя приказ капитана, нес свечу к его столику. Объятый ужасом, не лишенным, впрочем, толики любопытства, слуга затаил дыхание и прислушался, набираясь решимости распахнуть дверь и войти. Зашелестели занавески, послышался тихий шепот, будто кто-то шикнул на расшалившегося ребенка, утихомиривая его. Шиканье перебил дрожащий от ужаса голос Бартона, без конца повторявший: «О Господи! О Господи!» Затеи наступила тишина, и вновь ее нарушило то же шипение. Под конец тишину взорвал отчаянный вопль, исполненный нечеловеческой муки и ужаса. Потеряв голову от страха, слуга рванулся к двери и изо всех сил дернул за ручку. Но, то ли он сам с перепугу не до конца повернул защелку, то ли дверь и вправду заперли изнутри, бедняга, как ни старался, так и не сумел попасть внутрь. В отчаянии он дергал и толкал дверь, а из спальни все громче и громче доносились безумные вопли, сопровождаемые тем же тихим шипением. Помертвев от ужаса, едва соображая, что он делает, слуга помчался по коридору, в панике заламывая руки. Возле лестницы он столкнулся с перепуганным генералом Монтегю, и в тот же миг вопли прекратились.

– Что случилось? Где ваш хозяин? – вскричал запыхавшийся генерал. – Что… Бога ради, что случилось?

– Да смилостивится над нами Господь! Все кончено, – ответил слуга, в страхе оглядываясь на спальню хозяина. – Он умер, сэр. Уверен, что он умер.

Не дожидаясь объяснений, Монтегю в сопровождении слуги подбежал к спальне, нажал на ручку и с легкостью распахнул дверь. Из дальнего угла кровати навстречу им с грозным шипением выпорхнула зловещая птица, за которой безуспешно охотился слуга. Взмах ее крыльев загасил свечу в руках Монтегю. Прошелестев у них над головами, сова подлетела к потолочному окну в коридоре, вышибла стекло и исчезла в черноте ночного неба.

– Вот она, нечистая, благослови нас Господь, – прошептал слуга, едва дыша от страха.

– Чертова птица, – пробормотал испуганный неожиданным видением генерал, не в силах скрыть замешательства.

Оба едва переводили дыхание. В комнате по-прежнему горел свет.

– Кто-то перенес свечу, – заметил слуга. – Смотрите, ее поставили возле кровати.

– Раскройте занавески, приятель, и не стойте, разинув рот, – сурово шепнул Монтегю.

Слуга в нерешительности застыл на месте.

– Тогда держите, – Монтегю нетерпеливо сунул слуге подсвечник и сам раздвинул занавески на кровати. Пламя свечи, еще горевшей у изголовья, выхватывало из темноты съежившуюся полусидячую фигуру. Похоже, человек забился в угол, отодвигаясь назад, насколько позволяла твердая спинка кровати; руки его навеки застыли, крепко вцепившись в простыню.

– Бартон, Бартон, Бартон! – тщетно взывал Монтегю. В голове причудливо смешивались страх и ярость. Он схватил свечу и поднес ее к лицу капитана. Мертвенно-бледные черты застыли в в оцепенении, челюсть отвисла, взгляд незрячих глаз, широко распахнутых, упирался в изножье кровати.

– Боже всемогущий! Он мертв, – пробормотал генерал. Оба с минуту или более разглядывали страшную картину. – И давно остыл – шепнул Монтегю, отдергивая руку от ледяных пальцев покойного.

– Смотрите, смотрите! Провалиться мне на этом месте, сэр, – с содроганием добавил слуга. – С ним на кровати еще кто-то был. Посмотрите сюда, сэр, вот оно. Слуга указал на глубокую вмятину у изножья постели, словно продавленную чьим-то тяжелым телом. Монтегю молчал.

– Пойдемте, сэр, ради Бога, пойдемте отсюда, – шептал слуга, крепко вцепившись в руку генерала и испуганно озираясь. – Недоброе это место. Все равно мы ничем помочь не можем. Пойдемте, ради Христа!

В коридоре послышались шаги многочисленных домашних. Монтегю приказал слуге под любым предлогом задержать их, а сам с трудом разжал железную хватку мертвых пальцев, сжимавших одело и, насколько сумел, придал скорченному телу лежачее положение. После этого, тщательно задернув занавески, поспешил навстречу приближавшимся домочадцам.

* * *

Вряд ли имеет смысл подробно прослеживать события последующей жизни персонажей второстепенных, имеющих к герою него повествования лишь косвенное отношение; достаточно сказать, что ключ к разгадке зловещих событий так и не был найден, тем более что с момента загадочной смерти капитана Бартона прошло уже столько времени, что вряд ли можно ожидать, будто откроются новые обстоятельства, способные пролить на эту темную историю. Давние события останутся покрыты мраком до тех пор, пока земля еще способна хранить свои тайны.

Через несколько лет после смерти капитана Бартона было предано гласности некое происшествие, случившееся с капитаном в годы службы на флоте. Оно, по-видимому, тесно связано с появлением мистического преследователя, наполнившего болью и ужасом последние дни жизни капитана, да и он сам рассматривал свои страдания как возмездие за некие былые грехи. Открытие это, в некоторой степени омрачившее память капитана, было болезненно воспринято его родственниками.

Как выяснилось, за шесть лет до того, как капитан Бартон окончательно осел в Дублине, он, будучи в городе Плимуте, вступил в незаконную связь с некой девицей, дочерью одно из членов команды его фрегата. Отец отнесся к грехопадению дочери сурово и даже жестоко, и поговаривали, что она умерла от разбитого сердца. Он знал, что в позоре дочери виновен Бартон, и держался с капитаном на редкость вызывающе. Бартон отплатил ему и за дерзость, и – что бесило его куда сильнее – за жестокое обращение с несчастной девушкой; он систематически применял к подчиненному все жесточайшие меры, какие дозволяются законом для поддержания дисциплины на военных кораблях. В конце концов, когда судно находилось на стоянке в порту Неаполя, измученный офицер сбежал, но, как говорят, скончался в городской больнице от ран, полученных во время одного из последних телесных наказаний.

Трудно сказать, действительно ли это происшествие имеет какую-то связь с обстоятельствами трагической кончины капитана Бартона. Вполне вероятно, однако, что в мозгу капитана возникла между ними какая-то связь. Но где бы ни крылась правда о происхождении зловещего призрака, преследовавшего капитана Бартона и мотивах его поступков, очевидно, что тайна эта будет покрыта мраком вплоть до Судного дня.