Текст книги "Близкий друг"

Автор книги: Джозеф Шеридан Ле Фаню

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 4. Разговор со священником

Мистер Бартон, хоть и начал в последнее время завоевывать репутацию ипохондрика, на самом деле отнюдь ее не заслуживал. Не будучи по природе человеком жизнерадостным, он, тем не менее, обладал, что называется, уравновешенным характером и не был склонен без нужды падать духом.

Поэтому вскоре капитан начал возвращаться к прежним привычкам. Одним из первых признаков душевного выздоровления стали его появление на торжественном обеде у франкмасонов, в чьем достопочтенном братстве он давно состоял. Бартон, поначалу унылый и рассеянный, пил куда больше обычного – возможно, для того, чтобы развеять тайное беспокойство. Разогретый добрым вином и приятным обществом, он, что было ему несвойственно, раз говорился и даже стал шумноват.

В таком непривычно веселом расположении духа он и покинув компанию примерно в половине одиннадцатого; и, поскольку праздничное настроение легко переходит в галантное, ему пришло в голову отправиться немедля к леди Рочдейл и провести остаток вечера в обществе почтенной дамы и ее милой племянницы.

Вскоре он сидел в хорошо знакомой гостиной и оживленно беседовал с дамами. Не стоит думать, что капитан Бартон выходил за рамки, предписанные для чисто добрососедских отношений – он просто выпил немного вина, чтобы поднять настроение, но ни в коем случае не потерял голову и не утратил хороших манер.

В этом приподнятом расположении духа капитан вскоре позабыл смутные предчувствия, которые так долго отягощали его ум и в какой-то степени отдаляли от общества. Но по мере того, как вечер близился к концу и улетучивалось искусственное веселье, навеянное вином, болезненные страхи снова дали знать о себе, и мало-помалу капитан становился таким же мрачным и рассеянным, как прежде.

Наконец он ушел, ощущая всем существом приближение чего-то зловещего, обуреваемый тысячами дурных предчувствий и тем не менее пытаясь в душе бороться с ними или хотя бы делать вид, что он их не замечает.

Именно это гордое презрение к тому, что он считал своей слабостью, и толкнуло капитана на отчаянный поступок, который конце концов привел его к приключению, тому самому, о котором я и собираюсь рассказать.

Мистер Бартон мог бы остановить кэб, но хорошо сознавал, что столь сильное нежелание идти пешком проистекает из чувства, в котором он упорно отказывался признаться даже самому себе: суеверного страха.

Он также мог бы вернуться домой иным путем, обогнув улицу, против которой предостерегал его таинственный корреспондент, но по той же причине отверг эту мысль и с отчаянной решимостью, словно желая ускорить наступление неизбежной развязки, отправился хорошо знакомым маршрутом, туда, где в Памятную ночь начались его страдания. Он твердо вознамерился выяснить, есть ли у его страхов реальная подоплека; если же ее нет, окончательно доказать их иллюзорность. По правде говоря, даже лоцман, ведущий корабль под дулами вражеской батареи, не исполнен столь суровой решимости выполнить задачу, как та, что овладела в тот злополучный вечер капитаном Бартоном. Затаив дыхание, он шел по безлюдной улице, на которой его преследовало некое злокозненное существо; всеми силами скептицизма, всеми доводами разума он был бессилен разубедить себя в этом.

Капитан ровным шагом торопливо шел вперед, едва дыша от напряженного ожидания чего-то ужасного. Однако на этот раз его не преследовали призрачные шаги за спиной; пройдя без приключений три четверти пути, он решил, что наваждение наконец оставило его, и почувствовал себя увереннее. Впереди показалась череда мигающих масляных ламп, обозначавших многолюдные улицы.

Однако ему недолго довелось поздравлять себя с избавлением от напасти. В сотне ярдов позади него прогремел ружейный выстрел, над головой просвистела пуля. Первым побуждением капитана было броситься в погоню за убийцей; однако по обеим сторонам дороги, как я уже говорил, выстроились фундаменты неоконченных домов, за ними тянулись пустыри, усеянные за брошенными печами для обжига извести и кирпича и прочим строительным мусором. На улице царила тишина, такая глубокая, словно от сотворения мира ни один шорох не нарушал ее темного неприглядного безмолвия. В тишине не раздавалось ни шагов убегавшего злодея, ни какого-либо другого звука, указывавшего направление, в котором он скрылся, и капитан понял, что любые его попытки в этих обстоятельствах, в одиночку, догнать убийцу обречены на неудачу.

Капитан Бартон находился на волосок от смерти и чудом избежал ее; переполненный смешанными чувствами, он торопливо, однако, не переходя на бег, продолжил путь.

Постояв, как я уже сказал, несколько секунд, капитан пустился в обратный путь. Не успел он пройти и десяти шагов, как перед ним вырос столь запомнившийся ему человек в меховой валке. Встреча была мгновенной. Человечек прежней сбивчивой походкой, с тем же угрожающим видом шагал навстречу. Когда он проходил мимо, капитану послышался яростный шепот: «Жив еще! Жив еще!»

Душевное состояние мистера Бартона начало к этому времени сказываться на его здоровье и внешнем виде, причем настолько отчетливо, что трудно было не заметить произошедшей с ним перемены.

По каким-то причинам, понятным лишь ему самому, капитан не спешил сообщать властям о покушении на свою жизнь; напротив он ревностно хранил эту тайну и впервые упомянул о ней, и то по строжайшему секрету, одному джентльмену, обратиться к которому вынудили его невыносимые душевные муки.

Несмотря на овладевшую им черную меланхолию, капитан Бартон, не имея ни малейшего намерения возбуждать в обществе ненужные слухи об охлаждении в отношениях между ним и мисс Монтегю, был вынужден делать над собой усилие и сохранять на людях бодрый и уверенный вид.

Капитан Бартон столь ревностно хранил в тайне подлинную причину своих страданий и все обстоятельства, с ними связанные, создавалось впечатление, будто он и сам не до конца уверен в источнике своих гонений и что природа его остается загадкой для него самого.

Разум, обращенный внутрь себя, непрерывно преследуемый смутным беспокойством, о котором он не решается поведать ни единой живой душе, неизбежно пребывает в нарастающем день ото дня возбуждении и становится чрезвычайно уязвим для тягостных переживаний, воздействующих на него через нервную систему; человек в таком состоянии обречен все чаще становиться жертвой призрачного видения, того самого, что с первый дней болезни обрело ужасающую власть над воображением несчастного страдальца.

* * *

Вскоре после этого капитан Бартон обратился к знаменитому в те дни священнику, доктору Маклину, с которым был немного знаком, и имел с ним весьма необычный разговор.

Когда слуга объявил о приходе мистера Бартона, священнослужитель сидел у себя в университетском кабинете, окруженный трудами по любимой науке – теологии.

Гость держался растерянно и суетливо, вид у него был бледный и изможденный, и доктору сразу пришло в голову, что мистеру Бартону, видимо, в последнее время довелось много выстрадать – ничем иным нельзя было объяснить столь пугающие перемены в его облике.

Капитан Бартон, без сомнения, предвидел, что его визит приведет священника в замешательство; и верно, доктор Малин с трудом скрывал изумление. Обменявшись с хозяином положенными вежливыми приветствиями и парой-тройкой замечаний общего характера, капитан Бартон нарушил возникшее молчание:

– Дело мое, доктор Маклин, вероятно, удивит вас; вряд ли наше неблизкое знакомство послужит оправданием тому, что я явился к вам без приглашения. При обычных обстоятельствах я бы не осмелился побеспокоить вас, однако, прошу, не сочтите мой визит дерзостью; поверьте, у меня есть веские причины обратиться к вам за советом. Вы не станете меня осуждать, когда узнаете, какие страдания выпали на мою долю.

Доктор Маклин, как предписывало хорошее воспитание, остановил поток его извинений. Бартон продолжил:

– Мне придется злоупотребить вашим терпением, однако я вынужден просить у вас совета. Может быть, мне придется злоупотребить не только вашим терпением, но и человечностью… состраданием. Ибо я – великий страдалец.

– Поверьте, сэр, – ответил священник, – если я сумею дать утешение вашей душе и разуму, это доставит мне глубочайшее удовлетворение. Но… понимаете ли…

– Я знаю, что вы хотите сказать, – быстро перебил его Бартон. – Я человек неверующий и, следовательно, не могу найти утешения в религии. Однако не считайте мои убеждения устоявшимися раз и навсегда. Я ощущаю глубокий, очень глубокий интерес к этому предмету. Так уж случилось, что обстоятельства последних дней вынудили меня уделить религиозным вопросам самое беспристрастное внимание, и, поверьте, я открыл для себя много нового.

– Ваши трудности, надо полагать, относятся к постулатам откровения Божьего, – предположил священник.

– Ну… нет… не совсем; собственно говоря, мне стыдно признаться, я даже не обдумал свои затруднения настолько хорошо, чтобы связно изложить их; но… но есть вопрос, который вызывает у меня особенный интерес.

Он снова замолчал, и доктору Маклину стоило немалых трудов заставить его продолжать.

– Дело вот в чем, – сказал Бартон. – Каковы бы ни были мои сомнения в подлинности того, что мы приучены звать откровением Божьим, я глубоко убежден по крайней мере в одном из его положений – в том, что за нашим миром скрывается другой, населенный духами; деяния этого мира, по счастью, скрыты от нас, однако, могут проявляться и в нашем мире; и если это случается, последствия бывают ужасны. Я уверен – точнее, я знаю, – с возрастающим волнением продолжал Бартон, – что Бог – грозный Бог – существует, что за преступлением следует воздаяние и что наступает оно самыми неожиданными и таинственными путями, посредством способов самых непостижимых и пугающих; что существует мир духов – о Боже, какой ценой далось мне это убеждение! – мир злобный, неумолимый, всемогущий, и он меня преследует, терзает адскими муками, на меня обрушилась вся ярость преисподней!

Мало-помалу Бартон пришел в такое возбуждение, что преподобный отец не на шутку встревожился. Быстрая, сбивчивая речь капитана, безумный ужас в глазах являли чудовищную противоположность обычному холодному, бесстрастному самообладанию этого человека.

Глава 5. Мистер Бартон рассказывает о себе

– Дорогой мой, – сказал, помолчав, доктор Маклин. – Вижу, вам в самом деле очень нелегко, однако рискну предположить, что подавленное настроение ваше имеет под собой чисто физические причины и что перемена климата и прием тонизирующих средств вскоре вернут вам привычное спокойствие и бодрость духа. Классическая теория, согласно которой всякое болезненное состояние мозга связано с недостаточностью в работе того или иного внутреннего органа, заключает в себе больше истины, чем мы склонны признавать. Поверьте, стоит вам, под руководством опытного врача, уделить чуть больше внимания диете, физическим упражнениям и прочим составляющим здорового образа жизни, как вскоре вы снова станете самим собой.

– Доктор Маклин, – Бартон заметно содрогнулся, – что толку тешить себя несбыточными надеждами. У меня вообще не осталось никаких надежд, кроме одной: что спиритическое существо, терзающее меня, будет когда-либо побеждено более могучим сородичем и я обрету свободу. Если этого не произойдет, я погиб – погиб навсегда.

– Но не забывайте, мистер Бартон, – взывал к нему священник, – были на свете и другие несчастные, они страдали не менее вас.

– Нет, нет и нет, – раздраженно перебил капитан. – Нет, сэр, я человек отнюдь не легкомысленный и далеко не суеверный. Напротив, я, может быть, настроен чересчур скептически и ничего не принимаю на веру. Пусть раньше меня не убеждали никакие доказательства, пусть иногда я отвергал даже то, что видел собственными глазами – теперь я вынужден поверить, не могу не поверить. Я убежден до глубины души, что меня преследует, ходит за мной по пятам… кто же? ДЕМОН!

При этих словах лицо Бартона, покрытое капельками пота, побледнело, как смерть, в глазах пылал нечеловеческий ужас и отвращение.

– Помоги вам Господь, мой бедный друг, – потрясенно проговорил доктор Маклин. – Помоги вам Господь, ибо, чем бы ни были вызваны ваши страдания, они воистину неизмеримы!

– О да, помоги мне Господь, – эхом отозвался Бартон. – Но станет ли Он мне помогать? Станет ли?

– Молитесь Ему, молитесь усердно и с верой в душе, – сказал священник.

– Молитесь, молитесь, – снова откликнулся Бартон. – Но я не умею молиться – мне легче сдвинуть гору усилием воли. Для молитвы у меня недостаточно веры; что-то в моей душе мешает молиться. Ваш совет невыполним, буквально невыполним.

– Попытайтесь, и вы поймете, что это не так, – настаивал священник.

– Попытайтесь! Я уже пытался, и попытки эти лишь наполняли меня смятением и, иногда, ужасом. Пытался я тщетно, более чем тщетно. Стоит мне воззвать к Создателю, как разум мой заполоняют чудовищные, невыразимые мысли о вечности и бесконечности; они сводят меня с ума. Я в ужасе отшатываюсь. Говорю вам, доктор Маклин, если я и обрету спасение, то каким-то иным путем. Мысль о неизбывности Создателя невыносима для меня – мой разум не в силах ее принять.

– Тогда скажите, уважаемый, – продолжал священник, – каким образом, по-вашему, я могу быть вам полезен? Какими словами или делами я могу облегчить ваши страдания?

– Для начала выслушайте меня, – подавленно ответил капитан Бартон, с трудом превозмогая волнение. – Выслушайте, а я подробно опишу события, сделавшие мою жизнь невыносимой. Злобный демон довел меня до того, что я начал бояться смерти и загробного мира и в то же время возненавидел жизнь.

Бартон подробно описал происшествия, о которых уже рас сказывалось ранее, и продолжил:

– Я понемногу начал привыкать к НЕМУ. Я не видел этого демона во плоти – слава Богу, ЕМУ не дозволено появляться при свете дня. Благодарение Господу, время от времени я получаю передышку от невыразимых ужасов, какими сопровождается появление этого существа. Однако и во время этих передышек злоба ЕГО преследует меня; ни на час, ни на миг мне не удавалось избавиться от ощущения, что злой дух следует за мной по пятам, не спускает с меня глаз. Я беспрерывно слышу богохульства, вопли отчаяния, крики ненависти. Эти звуки несутся за мной, едва я заворачиваю за угол улицы, доносятся до моих ушей по ночам, когда я сижу у себя в спальне. Голоса преследуют меня повсюду, обвиняют в чудовищных преступлениях и – о Боже! – угрожают возмездием и вечными муками. Тс-с! Слышите? Вот ОНО! – воскликнул Бартон с безумной торжествующей улыбкой. – Ну что, теперь вы убедились?

У священника мороз пробежал по коже: в порыве ветра, ворвавшемся в комнату, ему послышался нечленораздельный вопль, исполненный злобы и ярости.

– Ну, что вы думаете об этом? – вскричал Бартон, обессилено хватая ртом воздух.

– Ветер воет в трубе, – ответил доктор Маклин. – Что еще я должен думать? Что тут необъяснимого?

– Это был повелитель сил воздуха, – с содроганием пробормотал Бартон.

– Полно, полно, уважаемый, – ответил священник, с трудом овладевая собой, ибо, несмотря на то, что дело происходило при ярком свете дня, почувствовал, что лихорадочное возбуждение гостя против воли передается и ему. – Не стоит поддаваться безумным фантазиям, постарайтесь обуздать не в меру разыгравшееся воображение.

– Знаю, знаю: «Противостаньте диаволу, и убежит от вас», так сказано в Библии, – с горечью возразил Бартон. – Но как ему противостать? Вот в чем вся загвоздка. Что мне делать? Что? Как быть?

– Это всего лишь ваши выдумки, уважаемый, – успокаивал капитана почтенный книгочей. – Вы сами терзаете себя.

– Нет, нет, сэр, никакие это не выдумки, – жестким тоном ответил Бартон. – Вы сами только что не хуже меня слышали глас преисподней – разве вы его придумали? Нет, это не выдумки.

– Но вы ведь часто видели этого человека, – возразил священник. – Почему вы не попытались заговорить с ним, взять за руку? Не слишком ли поспешно, если не сказать больше, делать, подобно вам, вывод о том, что существо это является потусторонним? Если подойти к делу разумно, все можно объяснить вполне реальными причинами.

– Это явление связано с определенными обстоятельствами, – сказал Бартон. – Нет нужды раскрывать их, однако для меня однозначно доказывают мистическую природу этого исчадия. Я знаю, что существо, преследующее меня, не принадлежит к роду человеческому – знаю это и могу убедить вас. – Помолчав немного, он добавил: – Заговорить с ним? Я не мог, не осмелился. При виде его я лишаюсь сил. На меня пристально смотрит сама смерть, демоны зла и ада торжествуют победу. Силы, память, дар речи – все покидает меня. О Боже, боюсь, сэр, вы не понимаете, о чем говорите. Да сжалится надо мной небо!

Он облокотился на стол и провел ладонью по глазам, словно пытаясь стряхнуть ужасное наваждение, и снова и снова бормотал последнюю фразу.

– Доктор Маклин, – капитан внезапно выпрямился и испытующе взглянул на священника. – Я знаю, вы готовы сделать для меня все, что потребуется. Теперь вы узнали о моем наваждении его характере. Истинная правда, я не в силах помочь себе сам; у меня не осталось надежды на спасение. Я погибаю в бездействии. Заклинаю вас, уделите моему рассказу хоть немного внимания и, если вы, как священник, можете чем-то помочь мне, вступиться за меня перед Господом – молю вас, заклинаю именем Всевышнего, дайте мне толику утешения, избавьте от смертной напасти. Сжальтесь надо мной, боритесь за меня. Вы – моя последняя надежда. Вы не можете мне отказать; для того я и пришел к вам. Отпустите меня с надеждой, пусть самой слабой, надеждой на то, что в конце концов я избавлюсь от наваждения, и у меня появятся силы выносить, час за часом, тот кошмар, в который превратилась моя жизнь.

Доктор Маклин заверил капитана, что будет истово выполнять все, что в его силах – молиться за несчастного. Наскоро распрощавшись, друзья расстались. Бартон поспешил к экипажу, ожидавшему у дверей, опустил шторки и уехал, а доктор Маклин вернулся в свой кабинет, дабы поразмыслить на досуге над разговором, столь неожиданно прервавшим его ученые занятия.

Глава 6. Он явился вновь

Вряд ли можно ожидать, что столь эксцентричные перемены в привычках и образе жизни капитана Бартона надолго останутся незамеченными в обществе. Вокруг них ходило немало предположений и кривотолков. Одни приписывали странное отчуждение капитана тайным денежным затруднениям; другие – нежеланию выполнять взятые когда-то давно обязательства; третьи утверждали, что у капитана, видимо, начинается душевная болезнь. Последняя версия оказалась наиболее правдоподобной и получила в свете самое широкое распространение.

Мисс Монтегю, разумеется, заметила эти перемены в самом зародыше, когда они лишь начали медленно нарастать. Живейший интерес к будущему спутнику жизни, а также доверительный характер их отношении дали ей блестящую возможность пустить в ход всю свойственную ее полу острую наблюдательность.

Визиты капитана Бартона мало-помалу становились все реже, и вел он себя в гостях очень странно, был рассеян и чем-то взволнован, так что в конце концов леди Рочдейл, не единожды намекнув капитану на свои тревоги и подозрения, решительно потребовала объяснений.

Объяснение было дано, и, хоть поначалу его суть развеяла самые худшие опасения почтенной дамы и ее племянницы, тем не менее, после недолгих размышлений им стало ясно, какие тяжкие последствия могут иметь обстоятельства эти как для душевного здоровья, так и для рассудка капитана, ныне почти превратившегося в развалину. Дамы пришли в ужас и замешательство.

Вскоре приехал генерал Монтегю, отец юной леди. Когда-то, лет десять-двенадцать назад, он и сам был немного знаком с капитаном Бартоном и, будучи хорошо осведомлен о богатстве и связях последнего, считал его как нельзя более подходящей партией для своей дочери. Услышав рассказ о сверхъестественных видениях Бартона, он рассмеялся и, не теряя времени, отправился в гости к будущему зятю. Друзья немного поболтали о том, о сем.

– Дорогой мой Бартон, – весело произнес генерал, – сестра моя говорит, что вам стали мерещиться чертики, причем совершенно нового и оригинального вида.

Бартон переменился в лице и глубоко вздохнул.

– Не волнуйтесь, я им сказал, что этого быть не может, – продолжил генерал. – Сорвиголова вроде вас скорее попадет, на галеры, чем получит нимб над головой. Эти чертики сделают из вас святого.

Бартон с видимым усилием попытался сменить тему разговора.

– Нет, так дело не пойдет, – со смехом ответил гость. – Я все-таки скажу о вашей дутой загадке все, что думаю. H е сердитесь на меня, но слишком тяжело видеть, как вы, в ваши годы, стали вдруг паинькой, как шалун-ребенок, испугавшийся буки, да к тому же, насколько я знаю, страшилка ваша выеденного не стоит. Серьезно, то, что мне рассказали о вас, очень расстроило меня; однако я глубоко убежден, что, приложив минимум внимания и хлопот, дело это можно уладить самое большее за неделю.

– Ох, генерал, если бы вы знали… – начал капитан.

– Того, что я знаю, вполне достаточно, чтобы решить, что делать, – перебил старый вояка. – Мне хорошо известно, что все ваши тревоги заключаются в том, что время от времени вам навстречу попадается невысокий человек в пальто и шапке, в красной сорочке и с лицом висельника. Он ходит за вами по пятам, выскакивает из темных переулков и доводит вас до лихорадки. Теперь, милейший, этим делом займусь я. Не пройдет и месяца, как я изловлю этого проходимца и собственными руками измолочу его в котлету или же привяжу к телеге и кнутом прогоню по всему городу.

– Будь вам известно то, что знаю я, – с мрачным волнением возразил Бартон, – вы бы говорили не так. Не думаете же вы, что я настолько слаб духом, чтобы поверить в невероятное без самых веских доказательств. Доказательства эти скрыты здесь, – он постучал кулаком по груди и нервно зашагал из конца в конец комнаты.

– Полно, полно, Бартон, – успокоил его гость. – Даю голову на отсечение, что в считанные дни я изловлю вашего призрака за шиворот и пересчитаю ему ребра.

Он продолжал разглагольствовать тем же развязным тоном, но вдруг запнулся на полуслове, увидев, как Бартон подошел к окну и внезапно отшатнулся, словно оглушенный тяжелым ударом. Лицо его побелело, как пепел, он вытянул руку в сторону улицы и, еле шевеля губами, пробормотал:

– Вон он! О небо! Вон он! Вон!

Генерал Монтегю, не раздумывая, вскочил на ноги, выглянул в в окно и увидел человека, вполне отвечавшего, насколько он успел второпях заметить, описанию призрака, который много дней на настойчиво преследовал его друга.

Человек стоял, облокотившись о перила, ограждающие площадь; при виде генерала он выпрямился и пошел прочь. Не дожидаясь, пока он исчезнет из виду, генерал схватил шляпу и трость и выскочил на улицу, твердо намереваясь догнать и примерно наказать таинственного наглеца.

Он огляделся – вокруг не было ни следа человека, которого он только что отчетливо видел собственными глазами. Запыхавшись, генерал забежал за ближайший угол, ожидая увидеть там удаляющегося незнакомца, но в переулке тоже никого не оказалось. Генерал бегал туда и обратно, от перекрестка к перекрестку, не зная, что предпринять, пока наконец любопытные взгляды и удивленный смех прохожих не вернули его к действительности. Он замедлил шаг, перестал угрожающе размахивать тростью, поправил шляпу не торопясь пошел обратно, в душе кипя от досады. В дверях он столкнулся с бледным, как смерть, Бартоном; тот дрожал всем телом. Оба молчали, но каждого из них обуревали собственные чувства. Наконец Бартон прошептал:

– Ну что, видели?

– Это… его… кого-то… того самого… да, видел, – в запальчивости ответил Монтегю, едва переводя дыхание. – Ну и что в этом толку? Парень как сквозь землю провалился. Я хотел его поймать, но он удрал, не успел я добежать до парадных дверей. Ну, да неважно; впредь буду проворнее. И, ей-богу, попадется он мне в другой раз, погуляет моя трость по его плечам.

Несмотря на все увещевания генерала Монтегю, Бартон тем не продолжал страдать от той же самой необъяснимой напасти: куда бы он ни отправился, всюду ему встречался тот же человек, опутавший его дьявольскими сетями; он брел за ним по пятам или попадался навстречу и в конце концов приобрел над несчастным капитан ом странную, чудовищную власть. Нигде, ни на минуту не находил он избавления от жуткого призрака, что преследовал его с дьявольской настойчивостью. С каждым днем капитан становился все угрюмее и подавленнее; в конце концов душевные муки, беспрерывно терзавшие его, начали так заметно сказываться на здоровье, что леди Рочдейл и генерал Монтегю уговорили его, без особого, впрочем, труда, отправиться в путешествие на континент, надеясь, что полная смена обстановки сумеет развеять нежелательные ассоциации; наиболее скептически настроенные из друзей полагали, что поездка, по край ней мере, не будет способствовать усугублению того, что они считали простым нервным расстройством.

Генерал Монтегю не расставался с убеждением, что таинственный незнакомец, из-за которого его будущий зять потерял покой, – отнюдь не плод его воображения, а вполне реальное существо из плоти и крови, вынашивающее какие-то низменные планы. Может быть, он замышляет убийство и потому ходит за несчастным капитаном по пятам.

Это предположение само по себе было малоприятно; однако, если бы генералу удалось убедить Бартона, что наваждение его имеет не сверхъестественную, как он привык думать, а вполне реальную природу, суеверный ужас перестал бы терзать капитана и здоровье его, душевное и телесное, быстро пошло бы на поправку.

Кроме того, убеждал он капитана, если от призрака можно просто убежать, сменив место обитания и обстановку, значит, он не имеет ничего общего с потусторонним миром.