Текст книги "Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти"

Автор книги: Джозеф С. Рейнгольд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Еще одним стимулом страха смерти является опыт утраты или угроза утраты эгоидентичности. Brodsky (232) уверен, что этот страх связан с остаточными воспоминаниями о тех состояниях, когда уничтожается представление о самом себе. Так или иначе, потеря эго приравнивается к потере жизни. Ibor (233) рассматривает, страх смерти и страх перед безумием, как страх небытия. Нарушение целостности личности эквивалентно исчезновению или утрате осознания себя как личности. Grotjahn (43) говорит о том, что потеря эгоидентичности вызывает больший страх, чем смерть, потому что потеря власти над самим собой – это смерть при жизни. Но также существует страх индивидуализации собственной личности. Некоторые люди обладают слабо выраженным самосознанием, что является результатом воспитания требовательной матерью, которая препятствует развитию у ребенка независимого эго. Эти люди оказываются перед дилеммой: оставлять все как есть означает смерть – временами они не уверены в том, что существуют, – но движение в сторону более ярко выраженного чувства самоопределения означает отделение от матери или инспирирование ее враждебности. И, как характерно для большинства конфликтов, порожденных материнско-детскими взаимоотношениями, любое решение приводит человека к столкновению со смертью.

Замещение. Мнения психиатров по поводу того, является ли страх смерти первичным или вторичным, расходятся. Freud утверждает, что он является производным от других страхов, и большинство психоаналитиков придерживаются того же мнения. Fenichel (221) убежден, что поскольку идея о собственной смерти не постижима, любой страх смерти должен скрывать другие идеи. Для того, чтобы понять танатофобию, говорит он, необходимо определить, какие подсознательные мысли связаны у человека с концепцией смерти. Эти идеи могут включать в себя воссоединение с покойным, страх кастрации или потери любви, страх наказания за желание смерти и страх перед собственным возбуждением (оргазмом и боязнью потерять свое эго). Keiser (234) также придерживается мнения, что страх смерти могут объяснить только его подсознательные символические воплощения. Hoffman и Brody (235) рассматривают страх смерти как связанный со всеми внутренними конфликтами; специфическим является не сам конфликт, а неспособность выносить любое напряжение, а также желание полного изменения. Weisman и Hacket (79) спрашивают, если танатическую тревогу лишить компонента страха перед умиранием и ужасающих фантазий, с которыми она ассоциируется в нашем обществе, что тогда от нее останется?

С другой стороны, некоторые психиатры пытаются доказать, что страх смерти невозможно уменьшить. Jung (236) предполагает, что он является определяющим фактором невроза. Klein, как мы отмечали, утверждает, что первичная танатическая тревога является необходимым коррелятом инстинкта смерти. Chadwick (44) выдвигает предположение, что страх кастрации, который обычно считают первичным страхом, может быть замещением страха смерти.

Я убежден, что этот вопрос может быть решен, если рассматривать страх смерти не как целостный феномен, а как комплекс явлений. Если страх основывается на инстинкте самосохранения, он не может быть производным от других страхов. На основе, обусловленной инстинктами, создается структура из многих ассоциаций, связанных с любым или со всеми значениями или образами смерти, которые были описаны. Они являются компонентами комплекса смерти, варьируясь от человека к человеку в способности вызвать тревогу, в сравнительной выраженности и в распределении между сознанием и подсознанием. Один страх не вытекает из другого и поэтому не может быть назван вторичным; все страхи остаются, и все вместе создают комплекс смерти.

Может произойти замещение катастрофического страха осознанными переживаниями, что придает страху видимость рациональности: отвращение при мысли об уничтожении эго, страх перед неизвестностью, забота о зависимых от индивида людях, боязнь смерти других и страх перед старением и процессом умирания.

Время. И в заключение несколько слов о времени и страхе смерти. Choron (10) говорит, что полное осознание смерти связано с появлением линейной концепции времени. Первобытный человек живет в циклическом времени, в непрерывном настоящем. Любое событие приобретает уникальный характер только в линейном времени, разделенным на прошлое, настоящее и будущее; и именно это понятие совместно с уже появляющейся индивидуализацией членов первобытной группы сделали смерть реальной угрозой.

Eissler (9) убежден, что психология времени является необходимой предпосылкой психологии смерти. Смерть тесно связана со временем в нашем субъективном опыте; если человек не может ощущать течение времени, он никогда не сможет постичь смерть. (Heidegger (24) утверждает противоположное: мы осознаем ход времени только потому, что должны умереть). Одним из величайших препятствий на пути к пониманию психологии смерти является невозможность осознания природы времени, отражающее идею смерти.

Bonaparte (237) рассматривает основные пути, посредством которых мы пытаемся избежать времени с того момента, как мы осознаем его существование. Сон представляет собой избавление от тирании времени, а в часы бодрствования для того, чтобы сделать свою жизнь более терпимой, мы привыкаем мечтать. Но, так как нельзя мечтать наяву всю жизнь, мы пытаемся перехитрить ощущение мимолетности времени другими способами, такими, как любовь, интоксикация, мистические переживания, молитвы, творческие достижения и концепция рая.

Я сомневаюсь в важности вклада чувства времени в страх смерти. Отрицание смерти или уверенность в собственном бессмертии делают смерть и время независимыми друг от друга. Если я не умру, то какое значение имеет ход времени? Fraisse (238) говорит, что смерть никогда не становится частью нашей временной перспективы, вне зависимости от нашего возраста. Исключение составляют только верующие люди, рассматривающие ее как врата в другую жизнь.

Резюме

Нельзя сказать, что страх смерти имеет какую-либо определенную причину или совокупность причин. Он является неотъемлемой частью жизни. Если рассматривать его изолированно от общего целого, то он предстает как комплекс взаимосвязанных страхов. Общими основаниями этого комплекса являются инстинкт самосохранения, возможно, переход от внутриутробного существования к внешнему, и период младенчества. Является ли танатическая тревога онтологическим свойством, и создают ли архетипы коллективного бессознательного тревогу, – спорные вопросы. Осознание времени может быть почвой для страха смерти. Эти источники определяют общие составляющие комплекса, но не влияют на индивидуальную вариативность. Для того, чтобы объяснить способность комплекса в целом или его компонентов к продуцированию тревоги, а также общее содержание опасных ситуаций, способов смерти, характера и враждебности уничтожающей силы, необходимо к общим причинам добавить особенности существования отдельного индивида.

Потребность в безопасности, то есть стремление к свободе от угрозы для жизни и целостности организма, а также от препятствий в процессе роста и развития, – фундаментальный принцип жизни, управляющий мотивацией. Он подчиняет себе все другие стремления, включая сексуальные. Некоторые из ранних ситуаций опасности не являются взаимодействующими, например, интерпретация младенцем всех стимулов как вредоносных, неизбежные задержки в удовлетворении потребностей, просто отсутствие матери и случайные травмирующие происшествия. Наиболее серьезно препятствуют удовлетворению потребности в безопасности те угрозы, которые возникают во взаимоотношениях матери с плодом, с младенцем, с ребенком.

Плод реагирует на эмоции матери, и, возможно, на ее неосознанные враждебные импульсы. Он может быть «невротизирован» к моменту рождения. Косвенным результатом материнского конфликта может явиться рождение недоношенного или страдающего поражением мозга ребенка. Новорожденный обладает необычайной восприимчивостью к отношению к нему матери. При благотворном влиянии у младенца развивается уверенность в окружающей его обстановке, а реакции, вызванные страхом, смягчаются. Но в условиях пренебрежения, жестокости или враждебной установки со стороны матери его боязливость усиливается и формируется потребность в защите. Окружение всегда является одновременно и защищающим и угрожающим, оказывающим как благоприятные, так и пагубные последствия. Примечательным является то, что никакие усилия, по-видимому, не способны нейтрализовать последствия угрозы. Так или иначе, именно вредоносное влияние формирует комплекс смерти.

Не существует подтверждений гипотезы о том, что проявляемая младенцем агрессия является спонтанной. Агрессию провоцирует фрустрация, которую следует рассматривать не как простое препятствие или депривацию, но как угрозу для жизни и целостности организма. Это – первичная защита. Агрессия порождается страхом и, в свою очередь, уступает место страху из-за опасности возмездия. Последний может привести к мазохистической защите, которая сама по себе является источником страха смерти.

Разрушительное воздействие окружающей среды может варьироваться от сильнейшей жестокости до едва уловимого влияния. В младенчестве, когда комплекс смерти становится заметным, на него исключительное влияние оказывает мать. Ребенок боится, что именно она бросит его на произвол судьбы, или уморит голодом, проглотит, искалечит или уничтожит своей яростью, накажет за агрессивные и сексуальные импульсы. Сформированный таким образом комплекс может быть изменен более поздним опытом только до определенной степени в связи с тем, что первоначальный страх и некоторые из защитных механизмов, вызванных им, закрепляются благодаря подавлению. Они продолжают работать во взаимодействии с интернализованной матерью, то есть суперэго. По-видимому, все пути ведут к материнско-детским взаимоотношениям как к источнику комплекса смерти в его катастрофических аспектах. Этот вывод встречает сопротивление, порожденное самим комплексом. Признание значения материнской разрушительности связано с преодолением нашей основной защиты от танатической тревоги – отрицанию.

Глава 4
Материнская разрушительность

Эта глава начинается с определенных заметок относительно материнской разрушительности, содержит обзор литературы на эту тему, включая мое личное мнение по поводу определяющего патогенного влияния матери. В заключение, я обращусь к последствиям материнской разрушительности, то есть проявлениям комплекса трагической смерти у детей.

Общие положения

Материнская разрушительность как понятие, устраняющее логические противоречия. Наши знания об отрицательных аспектах материнского влияния базируются на жизненном опыте и на профессиональном мнении, основанном на непосредственных наблюдениях за детьми, на психотерапевтических отчетах, а также при экспериментальном изучении. Они являются плодом коллективной работы теоретиков и практиков в различных областях науки. Количество литературы по этой теме огромно. Хотя продолжают появляться работы, в которых сделан монистический акцент на факторы девиантного развития эго, не относящиеся к материнским. В настоящее время больше не существует сомнений в патогенных последствиях определенных материнских установок, импульсов, привычек и настроения.

На мой взгляд, три аспекта материнской разрушительности не получили должного внимания. Первым является ее универсальность. Существует тенденция видеть травмирующее влияние только как характерное для определенных женщин, с последующим разделением матерей на «хороших» и «плохих». Правда в том, что каждая мать оказывает как благотворное, так и пагубное влияние. Даже самая злобная мать обеспечивает какую-то заботу и защиту (хотя бы потому, что она не убивает ребенка и не позволяет ему умереть от отсутствия внимания). С другой стороны, известен печальный факт: некоторые виды заботливого материнского ухода маскируют враждебные чувства по отношению к ребенку, и даже изначально любящая мать в какой-то мере оказывает неблагоприятное влияние. Термины «хороший» и «плохой» предполагают этическое суждение и не уместны в науке о поведении. Анализ материнско-детских отношений допускает только объективную оценку того, что существует во взаимодействии между данной матерью и данным ребенком и способствует нормальному развитию эго или развитию тревоги и защитных образований. Материнская разрушительность неизбежна, если смотреть на нее с этой точки зрения.

Второй аспект этой проблемы имеет отношение к пределам патогенного влияния. Жестокость, суровая дисциплина, эмоциональное отвержение, пренебрежение и чрезмерная требовательность несомненно являются неблагоприятными, но мы вынуждены и некоторые модели материнской заботы (потворствующая и доминирующая гиперпротекция, повышенная моральная ответственность) рассматривать как наносящие ущерб развитию личности ребенка. Даже при наличии сознательного благосклонного расположения к ребенку определяющими поведение матери могут быть обычно подавляемые импульсы, которые и создают патогенную ситуацию. Явная угроза только усиливает у ребенка уже существующую благодаря интуитивному восприятию этих импульсов пугливость и чувство небезопасности. Сутью проблемы является не видимое поведение матери, а ее подсознательное отношение к ребенку.

Наконец, меня интересует вопрос, в достаточной ли мере оцениваются патогенные последствия материнской разрушительности? Признаётся, что она имеет отношение к некоторым невротическим тенденциям и личностным проблемам, а также к определенным клиническим синдромам, но остается не рассмотренным вопрос о ее возможном участии в формировании всех психиатрических и психосоматических нарушений. Мы не можем утверждать, что материнская разрушительность является определяющим фактором во всех патологических состояниях, но имеющиеся свидетельства, позволяют сказать, что она видимо, чаще других факторов выступает в качестве причины многих расстройств, и является преобладающей детерминантой в большинстве индивидуальных случаев. Я уже упоминал ранее, что если мы смогли бы сделать всех матерей оказывающими благотворное воздействие (или, по крайней мере, уничтожить у них неосознанные агрессивные импульсы) и проследить за результатом через одно или два поколения, осталось бы не слишком много душевных (и социальных) расстройств. Я следую за Святым Августином, сказавшим: «Дайте мне других матерей, и я дам вам другой мир».

Материнское влияние на раннее развитие личности. Слово мать следует относить не только к биологической матери, но к любому человеку, который оказывает ребенку материнский уход и заботу, а слово влияние означает все, что воздействует на ребенка. Очевидно, что во время внутриутробного существования и родов влияние оказывает биологическая мать и, таким образом, она является начальным человеческим фактором, определяющим личность, даже если после рождения за ребенком ухаживает другая женщина. Затем развитие происходит во взаимодействии между матерью и младенцем. До сравнительно недавнего времени считалось, что маленький ребенок представляет собой вегетативный организм. Теперь мы знаем о том, что он обладает поразительной способностью обнаруживать материнские установки, влияющие на его возможность выжить. Эта способность, по-видимому, появившаяся благодаря инстинкту, достигает максимума в период младенчества, а затем постепенно исчезает или естественным путем, или в результате подавления. Это можно видеть на следующем примере:

Сразу же после возращения молодой матери домой после первых родов было замечено, что ее маленькая дочь по-разному реагирует на нее и на няню, ухаживающую за ней. Когда бы няня ни взяла младенца на руки, он не проявлял признаков беспокойства, но как только девочку поднимала мать, она сразу же напрягалась, задерживала дыхание и затем разражалась плачем. Манипуляции матери были такими же осторожными, как и няни. Мать проходила психотерапевтическое лечение и вернулась домой на третьей неделе после разрешения от бремени. Она рассказала о своем сне: «Я вижу красивую девушку шестнадцати лет, стоящую в лучах солнца. Эта девушка – моя дочь. Я прячусь в тени. Неожиданно я превращаюсь в дикого зверя и набрасываюсь на нее, зубами разрывая ей горло». Были также другие сновидения, показывающие всяческие зверства, направленные на ребенка. В своих осознанных стремлениях мать была благоприятствующей, и, если бы не ее сны, она бы никогда не узнала о своих садистических импульсах. Тем не менее, угроза передалась ребенку, который с ужасом на нее реагировал.

Нет сомнений в том, что между матерью и младенцем происходит обмен информацией, хотя механизм этого обмена остается загадкой. Его описывали как инстинктивный, интуитивный, эмпатический, «заражающий» и прототаксический. Spiegel (239) уверен, что младенец способен эмпатически воспринимать чувства матери задолго до того, как его развитие позволяет ему понять их значение, и этот опыт оказывает на него серьезное влияние. Язык тела и эмпатия в той или иной форме начинают функционировать почти сразу же после рождения, и связь осуществляется посредством восприятия подсознательных знаков. Любые нарушения связи вызывают тревогу и даже панику. К пятимесячному возрасту, ребенок демонстрирует симптомы страха, адресованные матери. Во время длительного периода их взаимодействия младенец, возможно, получает от своей матери импульсы неосознанной враждебности, нервного напряжения или, благодаря эмпатическому восприятию, оказывается захлестнутым ее эмоциями депрессии, тревоги и гнева.

Отец практически не играет роли на самых ранних стадиях развития личности, если не считать влияния взаимоотношений мужа и жены на чувства матери к своему ребенку. Он не беременеет, не вынашивает ребенка и не кормит его грудью, в период младенчества он служит всего лишь помощником. Говоря по правде, в современных американских семьях его влияние на формирование характера ребенка вообще незначительно. Роль отца часто диктуется матерью, и она может сделать его исполнителем своих агрессивных импульсов.

Даже если бы мужчины и ухаживали за ребенком, выполняя материнские функции, сомнительно, что они смогли бы оказывать настолько же пагубное влияние, в связи с тем, что по сравнению с женщинами гораздо меньше мужчин, обладающих деструктивными устремлениями, направленными на детей. Из наблюдений и воспоминаний пациентов выясняется, что отец часто является любящим родителем, что опровергает миф о строгом отце и поддерживающей матери. При изучении детоубийственных импульсов обнаружена разница между родителями. Chapman (240) сообщает, что навязчивая идея об убийстве младенца намного реже встречается у мужчин, чем у женщин. Кроме того, у мужчин она носит временный характер и имеет тенденцию быть не столь жестокой, как у женщин. Zilboorg (41) говорит, что при анализе депрессивных реакций родителей он смог обнаружить у мужчин только желание смерти для своих детей, в то время почти у каждой женщины были фантазии на тему уничтожения ребенка, или деструктивные импульсы, направленные на него.

Материнская разрушительность как патогенность. «Патогенность» – более точный термин чем «разрушительность» потому, что он делает более явный акцент на последствиях материнского поведения, но он чересчур специален для общего употребления. Мы можем определить деструктивность как то, что имеет разрушительные последствия, и все же это слово невольно вызывает в воображении образы злобных матерей. Наряду с тем что существует множество примеров очевидной дестркутивности поведения матери и его влияния на ребенка, в гораздо большем количестве случаев кажется, что ущерб, который наносится эго ребенка, не связан или почти не связан с наблюдаемым материнским поведением. Самая преданная мать может оказывать сильнейшее патогенное влияние. Shields (242) указывает на то, что проводится серьезное изучение последствий отвержения, отделения и материнской депрессии, но гораздо меньше внимания уделяется «интрапсихическим затруднениям ребенка, который становится жертвой своего положения в центре внимания матери на протяжении многих лет». Он сообщает о случае двух сестер, который иллюстрирует пагубный результат «слишком сильной» материнской заботы. На самом деле, суровая мать может нанести меньше вреда, чем погруженная в себя, чересчур заботливая и оберегающая, хронически тревожащаяся или подверженная депрессии, слишком религиозная или пуританская мать.

Потребность в объективности. Хотя поведение матери переживается ребенком как злонамеренное, на самом деле оно вызвано подсознательным конфликтом, который определяется всей историей ее развития, критической частью которой служит ее собственные взаимоотношения со своей матерью. Из этого следует, что, выявляя разрушительное материнское влияние, не следует осуждать матерей. Мы должны быть озабочены моральными категориями не больше, чем патолог, указывающий на причины органического заболевания. Научное понимание материнской разрушительности может привести только к состраданию к матерям и движению в направлении изменения условий, которые превращают способность к материнству в пагубные импульсы. Но у некоторых людей защитные механизмы, направленные против возможности увидеть материнскую разрушительность, настолько сильны, что при попытке указать на роль матери как источника психических нарушений они сразу же обвиняют исследователя в клевете. Правда, что комплекс смерти может вызвать некритичное порицание матери, но факты, собранные тысячами ученых, не должны быть опровергнуты под этим предлогом. Какими бы серьезными ни были доказательства, они не достигают цели, потому что из-за эмоций или из-за приверженности доктрине человек остается со своими не-вижу-зла предубеждением. В психиатрической литературе содержится большое количество бросающихся в глаза противоречий между практическими наблюдениями пагубного материнского влияния и теориями, которые минимизируют ее патогенность или полностью освобождают ее от «вины».