Текст книги "Зомби (ЛП)"

Автор книги: Джойс Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

В дверь постучали. Мои глаза распахнулись, расклеив слипшиеся ресницы, и сердце зашлось в холодном ужасе, потому что МОМЕНТ БЫЛ НЕПОДХОДЯЩИЙ.

Я буркнул что-то в ответ и вскочил с кровати, спотыкаясь натянул штаны. Застегнул ширинку. Набросил на матрас покрывало цвета хаки. Запятнанные простыни, затхлый сладковатый запах. На тот момент я к нему уже привык и не додумался открыть окно, хотя следовало бы.

«Иду», – сказал я. – «Уже иду».

А это оказался папа. Мой папа. ЗАСКОЧИЛ меня проведать!

Дверь была закрыта на цепочку. По ту сторону стоял профессор Р_ П_, с улыбкой на своей песочной вельветовой роже с твидовым очком вместо рта и профессорскими очками из черного пластика верхом на переносице. Я замешкался, открывая. Я попытался сказать, что цепочка заклинила и шире дверь не раскроешь. Но ПАПИНЫ ГЛАЗА смотрели сквозь щель всего в паре дюймов от меня.

Прямиком из эротического сна с КРОЛИЧЬИМИПЕРЧАТКАМИ и ласками. Его голос звучал у меня в голове столь же ясно, как было вначале, пока он не задрожал. В его глазах, грязно-карих, проявилось ОСОЗНАНИЕ, и зрачки сузились в булавочные точки.

«Привет, Квентин! Это всего лишь я! Я тебя не отвлекаю?»

Моя рука пришла в движение и цепочка упала с двери. Папа заполнил собой дверной проем, вперившись в меня, пыхтя после подъема по лестнице. Когда профессорская бородка Р_ П_ из глянцево-каштановой стала металлически-серой, он сбрил ее из гордости, но тень этой бородки до сих пор читается на его лице. Эти нотки у него в голосе. «Сынок?»

Мы были бы одного роста, если бы я выпрямил спину и поднял голову, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, а это непростая задача. Как обычно, он спросил, как у меня дела, а я спросил, как у него, и как дела дома? Мама и бабушка передают привет. Да и Джуни тоже. Все гадают, почему я не звонил и не приезжал, волнуются (ты же знаешь этих женщин!) – вдруг я заболел. И тут ПАПИНЫ ГЛАЗА отскакивают в сторону – я знал, что так и будет – и фокусируются на единственном предмете. Пауза и вопрос: «Это же новый шкафчик, да?» и пауза. А потом «А зачем на нем замок, сынок?»

Я обернулся и глянул на металлический шкафчик высотой в пять футов, притулившийся в углу. Между кроватью и дверью в ванную. Будто сам его прежде не замечал и теперь искренне удивлен.

«Просто всякий хлам для тренажерки, папа», – ответил я. И сразу добавил: «Кроссовки, носки. Полотенца и все такое».

Папа задал логичный вопрос: «Но зачем на нем замок?»

Это был замок с кодом, как на школьных шкафчиках. Я запомнил комбинацию и выбросил клочок бумаги.

Я сказал: «Он продавался вместе с замком, папа. Из Армии Спасения. Я очень удачно купил его всего за 12 долларов. Замок – это часть шкафчика. Чтобы пользоваться им, как положено, насколько я понимаю».

«Но запирать его на замок тебе ведь не было нужды. С чего вдруг?»

Выдающийся профессор, Государственный Университет Маунт-Вернон. Двойные должности в физике и философии. Старший научный сотрудник Мичиганского Государственного института по перспективным исследованиям.

ПАПИНЫ ГЛАЗА за сверкающими очками. Которые смотрели на меня, когда мне было два года, и я сидя на корточках испражнялся на пол в ванной, и когда мне было пять, и я игрался со своим детским членом, и когда мне было семь, и на моей футболке были пятна крови из носа другого мальчика, и когда мне было одиннадцать, и я вернулся домой из бассейна, где утонул мой друг Барри, и жестче всего ПАПИНЫ ГЛАЗА смотрели, когда мне было двенадцать, в тот раз папа взлетел вверх по лестнице, потрясая журналами Бодибилдер зажатыми в руке. «Сын? Сын?»

«Ч-что?», – заикаясь, отозвался я. – «Я слушаю».

Папа хмурился. Пятьдесят семь лет. Его волосатые черные ноздри сужались и раздувались.

«Зачем «хлам для тренажерки» хранить под замком, сын? И почему «хлам для тренажерки» издает такой запах?»

До меня дошло: папа думает, что я снова стал пить и торчать, так, что ли? и снова веду грязную жизнь, рискуя своим здоровьем?

Что папа мог знать о КРОЛИЧЬИХПЕРЧАТКАХ? Мог ли вообще знать?

Между пружинной сеткой и тонким матрасом лежал нож для разделки рыбы, еще один для колки льда и никелированный смит-и-вессон 38 калибра, но я оцепенел и не мог совершить внезапный рывок, чтобы себя защитить. Уставился на свои руки, слегка дрожавшие, будто пол в доме вибрировал. Я гадал, смог бы я задушить папу? Но он станет сопротивляться, затеет драку, а сил у него хватает. И в драке мы будем столь близки. Я рассматривал свои руки, словно впервые их увидев, будто только узнал, что меня зовут К_ П_ и он – именно тот, кем я являюсь, и быть мне больше некем, пальцы были короткими, как у ребенка, со ссадинами на костяшках, обкусанными ногтями со странными неровными лунками молочного цвета и с грязной каймой. Сколько раз я тер руки щеткой с серым хозяйственным мылом и чистил под ногтями ножом, все это снова на них оказывалось.

А потом у меня нашелся ответ.

Я сказал: «Сдается мне, я знаю что это, папа. Дохлая крыса».

«Дохлая крыса?»

«Или мышь. А то и несколько».

«У тебя в доме дохлые мыши?»

Может, он думал, что это еда, что еда испортилась. Вот черт.

Он постучал по шкафчику костяшками. Болотного цвета шкафчик, покрытый царапинами, зашатался, когда он его ударил. Папино вельветовое лицо сморщилось от отвращения.

Я сказал: «Я з-знаю, что меня не так растили, папа, и Джуни тоже. Прости».

«Квентин, как давно уже здесь такое творится?»

«Недолго, папа. Всего день или два».

«А тебя самому эта вонь не мешает?»

«Я собираюсь затеять уборку на выходных, папа».

«Ты спишь прямо здесь, рядом с этим шкафчиком, в этой вони, и тебе ничего не мешает?»

«Мешает, пап. Я просто не заморачиваюсь на этом».

«Я очень боюсь, сын, что ты не говоришь мне правду».

«Но я и не думаю врать, папа. Я просто не понимаю, о чем ты спрашиваешь».

«Спрашиваю, почему на шкафчике замок, и почему здесь воняет. Ты понимаешь, о чем я».

«За исключением мышей, пап, – сказал я, – не понимаю, о чем ты».

«Мама переживает за тебя, и я за тебя переживаю, – сказал папа, – не только за твое будущее, но и за нынешний день. Какая у тебя сейчас жизнь, Квентин? Как бы ты ее описал?»

«Какая у меня жизнь «сейчас»?»

«Все еще работаешь в этой грузовой компании?»

«Конечно. Просто сегодня выходной».

«Чем ты здесь занимался, когда я постучал?»

«Пытался ненадолго вздремнуть».

«Вздремнуть? В это время? С этой… с этой вонью? Сын, да что с тобой стряслось?»

Я потряс головой. Я глядел в пол, но ничего не видел.

Я подумал, если он зайдет в ванную – мне пиздец. Времени оттереть ванну у меня не было. Занавеска там вся в пятнах и потеках. Белье КРОЛИЧЬИХПЕРЧАТОК, скомканное и пропитанное кровью, а на полу лобковые волосы, которые я с него соскоблил.

«Сын? Я с тобой разговариваю. Как ты все это объяснишь?»

«Ну, – сказал я, – не считая мышей, я тут проблем не вижу».

Так и продолжалось. ПАПИН РОТ оформлял те или иные слова, они выплывали оттуда, как воздушные шары, и мой рот оформлял те или иные слова, и мне это было знакомо, и по-своему это было удобно. Потому что в конце концов папа выбирает вариант, в котором даже не хочет этого знать, и вытирает лицо платком и говорит: «Квентин, в основном я заскочил, чтобы… не хочешь съездить со мной сегодня домой к ужину? Мама испекла банановый пирог», – и я отвечаю: «Спасибо, пап, но, думаю, я не голоден. Уже поел».

12

Двенадцать лет, седьмой класс, я уже носил очки, был длинноруким и тощим, под мышками стали расти волосы, и в паху тоже, и все вокруг на меня пялились, даже учителя, на физкультуре я отказывался идти в душевую, отказывался раздеваться, проходить между ними, их члены блестели, они почесывали грудь, живот, некоторые из них были такими мускулистыми и красивыми и гоготали как обезьяны, ни о чем не подозревая, если только не замечали меня и мои глаза, за которыми не получалось уследить, я шнырял и юркал среди них, будто карп, глянув на меня, они все понимали, и их лица каменели от омерзения – ПЕДИК ПЕДИК КВЕНТИН ПЕДИК – и тогда папа взлетел вверх по лестнице, поймал меня у себя в комнате за домашней работой, потащил за руку вниз по лестнице в гараж, и показал мне журналы «Бодибилдер» и голого кукольного Кена, которого я принес с игровой площадки и спрятал за пачками старых газет, а он нашел, его лицо от ярости пошло пятнами, тогда папа еще носил бородку, как у доктора М_ К_, и даже она побледнела от негодования. Он скручивал журналы в руках, словно куриную шею, чтобы на глаза не попадались обложки и рисунки, сделанные на них флуоресцентно-красным фломастером. Или страницы с такими же рисунками, развороты со снимками мускулистых мужских тел, и юношу, похожего на Барри, каким тот мог бы стать через пару лет, если бы прибавил в весе, и блестящий розовый банан, торчащий вверх из его промежности, и части некоторых фотографий, вырезанные ножницами. «Это отвратительно, Квентин, – трудился папин рот, задыхаясь, – это отвратительно, я больше никогда, никогда в своей жизни не желаю видеть ничего подобного. Маме мы ничего не скажем», – и стал было говорить дальше, но его красноречие иссякло.

Вместе мы сожгли все улики. За гаражом, чтобы мама ничего не увидела.

13

Фронтальная лоботомия, также известная как лейкотомия (от греч. leuco – белый). Самая радикальная и необратимая форма психохирургии. Процедура направлена на разрушение белого вещества в обеих лобных долях человеческого мозга. Разрушаются нервные пути, сообщающие лобные доли с лимбической системой и прочими мозговыми центрами. Желаемый результат: «уплощение» аффекта с устранением эмоциональных переживаний, нервного возбуждения, компульсивных мыслительных процессов и поведения у шизофреников и пациентов с другими психическими расстройствами. Эта мера применима ко всем соответствующим пациентам возрастом от пяти лет.

Эту страницу я вырезал из учебника лезвием. За книгохранилищем в психиатрической библиотеке, чтобы никто ничего не увидел. Я ПОЧТИ ВИДЕЛ, КАК МОЙ ЗОМБИ МАТЕРИАЛИЗУЕТСЯ ПРЯМО НА ГЛАЗАХ.

Еще одна книга, эта еще лучше, «Психохирургия» (1942), авторы доктор Уолтер Фриман и доктор Джеймс В. Уоттс из университета Джорджа Вашингтона:

Когда пациент без сознания, я зажимаю верхнее веко между большим и указательным пальцами и максимально оттягиваю от глазного яблока. Затем я погружаю конец трансорбитального лейкотома в конъюнктивальный мешочек, следя за тем, чтобы не задеть кожу или ресницы, и вращательными движениями ввожу конец инструмента до тех пор, пока он не упрется в свод орбиты. Потом я опускаюсь на колено у стола, чтобы направить инструмент параллельно валику носа и слегка в сторону срединной линии. Достигнув отметки в 5 см, я завожу рукоять инструмента вбок настолько далеко, насколько позволяет глазничный валик, чтобы отделить ткань в основании лобной доли. Затем я наполовину возвращаю инструмент в прежнее положение и погружаю его дальше, на глубину 7 см от края верхнего века. Я по-прежнему тщательно слежу за инструментом, и в этом положении делаю с него профильный снимок. Это наиболее точный подход из всех, которыми может похвастаться данный метод. Затем наступает ответственный момент. В досягаемости оказываются артерии. Удерживая инструмент во фронтальной плоскости, я смещаю его на 15–20 градусов медиально и примерно на 30 градусов латерально, возвращаю в среднее положение и вращательным движением извлекаю, в то же время оказывая значительное давление на веко, чтобы избежать кровоизлияния. Аналогично повторяю с противоположной стороны, используя идентичный инструмент после свежей стерилизации.

Я завелся до СТОЯКА, вырезая эти статьи, я знал, что в моей жизни это ПОВОРОТНЫЙ МОМЕНТ. Сколько тысяч операций трансорбитальнойлоботомии эти ребята провели в 40-е и 50-е, и как легко ее проводить – автор «Основ психохирургии» отметил, что ему случалось проводить до тридцати операций за день, пользуясь лишь «скромным» ножом для колки льда, как он его назвал!

Папа с мамой мечтали, что я стану ученым, как папа, или врачом. Но события развернулись по-другому. Однако я был уверен, что смогу провести трансорбитальнуюлоботомию, даже если придется действовать нелегально. Все, что мне требовалось – это нож для колки льда. И подопытный.

14

Во вторник на групповом сеансе доктор Б_ призвал нас говорить от чистого сердца. Нас одиннадцать человек. Взгляда в глаза все избегают. «Ладно, ребята, приступим, кто желает начать?» В затылке у меня странно жужжало. Я продолжал оглядываться через плечо и ерзать на стуле, но за спиной не было никого, во всяком случае, из тех, кого я мог видеть. «Помните, никто никого не осуждает. Это основное условие, парни».

Лампы дневного света, некоторые из них мигают. Цементная стена, выкрашенная в горчично-желтый, на ней постеры, флаера, регистрационные списки и снимок Мэджик Джонсона с какой-то подписью, никаких окон, только дверь с толстым стеклом под проволочной сеткой, похожей на нервные цепи в мозгу, и мне любопытно, одностороннее ли это стекло, и наблюдают ли за нами, как за лабораторными крысами, и быть может, снимают на камеру? Хотя заходили мы в эту же дверь, это та же самая дверь, в которую мы заходим каждую неделю, я готов поклясться.

«Ладно, ребята, приступим, говорите отчетливо и чистосердечно. Кто желает начать?»

Начинает Бим, Бим – белый парень моих лет, с рыхлым как сыр лицом и галоперидольным тремором, и с бесконечным насморком, так что в ноздрях его слезинками блестят сопли, если он начинает говорить, смеяться и бормотать, то уже не может перестать, и я гляжу в пол, пытаясь понять, что должен сказать К_ П_, три недели подряд просидевший здесь, глядя в пол, глухонемой как баран. Если ты не сотрудничаешь/общаешься – ТЕБЕ ПИЗДЕЦ. Второй тоже белый, Перше, ему около сорока, он всегда при галстуке и в клетчатом пальто, вечно скалится и пытается всем пожать руки, однажды он увидал меня на улице и позвал КВЕН-ТИН! как будто мы друзья, я стоял, уставясь на него – не в глаза, но в грудь, – а он смотрит на меня и придвигается чуть ближе, протягивая руку, чтобы пожать мою, а я в каком-то другом месте, своем собственном, весь оцепенел и не дышу, и наконец он отходит и говорит «Извините, обознался». Следом за ним этот жирдяй, парень младше меня с пивным пузом, оно свисает на его ковбойский ремень и подпирает подбородок, словно у раздувшейся лягушки, про себя я называю его Лягушачье Рыло, к тому же он говорит слишком быстро, потеет и пыхтит, я не слушаю, но все равно слышу: какие-то бредни про то, как его «преследует память о …», как он «не может перестать думать о…», как ему «чертовски жаль» детей его сестры, которых он случайно сжег, когда разлил вокруг дома бензин и подпалил, чтобы отомстить, не зная, что дома кто-то есть, и это долго продолжается. А вот черные, среди которых есть два клевых чувака, я зову их Бархатный Язычок и Задира, эти двое по части брехни настоящие таланты, обоих выпустили из тюрьмы Джексон под честное слово, вот у них К_ П_ есть чему поучиться, но НЕ ВСТУПАТЬ В ЗРИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ. И я не вступаю.

Забыл выпить таблетки и утром и днем, так что по дороге сюда закатил два красных. Прямо в фургоне съел двойной гамбургер с картошкой, запивая Бадом, купил упаковку на шесть банок в «7-Элевен» и высосал четыре подряд – в глотке чертовски пересохло. Прокатился по автостраде, по набережной и рядом с кварталом бедняцких общаг. После приговора ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Был риск, что меня остановит какой-нибудь коп, а я пью пиво, но никакой коп меня не остановит, я белый, аккуратно подстриженный, за рулем фургона, у которого все в порядке с фарами, и с передними и с задними, я не превышаю скорости и придерживаюсь правой полосы. К_ П_ с шестнадцати лет имеет права и всегда водит чертовски осторожно.

Так что я спокоен и благодушен, слушаю остальных или делаю вид, доктор Б_ хмурится и кивает, и все остальные вместе с ним, как будто тоже слушают и уши развесили. И меня не тревожит, что после следующего оратора мой черед. Я знаю, херово, что я не участвую в обсуждении, как это называет доктор Б_. А также знаю, что он и без того ставил мне плохие оценки или??? в своих отчетах. «Мужики, никто не станет вас осуждать. Просто будьте откровенны. Все сказанное останется в этой комнате, договорились?»

Подтянув плечи, как гриф, я смотрю на свои кроссовки в пятнах цвета ржавчины. «Квен-тин? Как насчет тебя?» – и я открываю рот, чтобы заговорить, и из него доносится голос, который принадлежит К_ П_, но и кому-то еще, может быть, кому-то из телевизора, или я подражаю Биму, Перше, Лягушачьему Рылу, заикаясь, я говорю, как мне стыдно, что я обманул доверие любящих меня мамы с папой, и что это худшее из всего, что со мной происходило, не только в тот раз, а много раз с тех пор, как мне исполнилось девятнадцать, хотя прежде я никогда не попадал под арест и не совершал ничего противозаконного, а лишь куда менее серьезные вещи. (Не знаю, почему я сказал «девятнадцать», просто этот возраст показался подходящим. На самом деле мне было восемнадцать, когда случился инцидент в Ипсиланти и папа с мамой ужасно расстроились). Я сказал, что хотел бы обратить Время вспять и вернуться в раннее детство! и снова запустить Время. Когда я был чистым и хорошим. Когда я был с Богом. Сказал, что верю в Бога, но не думаю, что Он верит в меня, потому что я недостоин. Мамино лицо особым образом сморщивается и сплющивается, когда она плачет из-за того, что стареет, и мое лицо сплющилось точно так же, и ребята смутились и отвернулись, все, кроме Перше, который всасывал все это, как сперму, и доктор Б_ хмурился и кивал. Один из чернокожих, Бархатный Язычок, передал мне салфетку, но глаз не поднял, и моя речь стала ускоряться, как потерявший управление грузовик на горном склоне. Сказал, как мне жаль двенадцатилетнего мальчика, в «растлении» которого меня обвинили (но не стал вдаваться в подробности, вроде того, что он был черный и умственно отсталый и прирожденный зомби – я хорошенько подумал!) – сказал, что точно не знаю что случилось, сам ли я подошел к мальчику в переулке за мусорными баками, где стоял мой фургон, или это мальчик пошел туда за мной следом и снял меня без моего ведома. Потому что иногда я не могу разобраться в том, что со мной происходит. Не могу, потому что все случается слишком быстро и запутанно. С виду этот мальчик казался куда старше двенадцати, с пронзительным, как бритва, взглядом, он потребовал от меня денег, угрожая на меня пожаловаться, он требовал 10 баксов, и когда я дал ему 10 баксов, он потребовал 20, и когда я дал ему 20, он потребовал 50, и когда я дал ему 50, он потребовал 100, и тогда я сорвался, наорал на него и тряхнул за плечи, НО Я НЕ БИЛ ЕГО, Я КЛЯНУСЬ.

К этому моменту я запинался и мое лицо было мокрым от слез! Понятия не имел, что у меня в глазницах есть слезы, готовые пролиться с такой легкостью, и плакать легко, если уж начал, и половина парней от меня отвернулась, а прочие, в основном белые, смотрели, и доктор Б_ залился румянцем, будто кончил в штаны, задавая вопросы про мальчика, вроде того как бы я поступил, если бы это был мой знакомый мальчик, а не первый попавшийся, например сосед, и вопросы почуднее, типа ощущал ли я любовь к мальчику и что этим чувством любви манипулируют, и вот почему я утратил контроль, ведь я утратил ничто иное, как контроль над собственными эмоциями? и пришел в ужас? И я слегка задрожал, имитируя Бима – трясущиеся руки, подергивающиеся губы, блестящее от слез лицо – и глянул на доктора Б_, впервые отважившись вступить в зрительный контакт под защитой собственных слез, и сказал громко и отчетливо, как будто для меня это неожиданность и откровение: «Да, доктор. Я ощущал любовь и поэтому утратил контроль».

После каждого сеанса доктор Б_ пишет отчет для уголовно-исполнительной инспекции, я точно знаю. Нам эти отчеты читать запрещено, и они конфиденциальны, но тем вечером меня обнадежило кое-что из сказанного доктором Б_, который дергал себя за бороду, будто за член, и улыбался, как обычно делают, когда лепят тебе подарочек из твоего собственного дерьма. «Квен-тин, наконец-то ты пошел на поправку, настоящий прорыв, налаживаешь связь со своими эмоциями, Квен-тин!»

15

Настоящий ЗОМБИ всегда будет моим. Он будет выполнять каждый приказ и любую прихоть. Говорить: «Да, Хозяин» и «Нет, Хозяин». Он будет вставать передо мной на колени и, глядя на меня снизу вверх, говорить: «Я люблю тебя, Хозяин. Есть лишь ты, Хозяин».

Так и произойдет, так и станет навеки. Ибо настоящий ЗОМБИ не сможет назвать того, чего нет, и останется лишь то, что есть. В его глазах, широко распахнутых и ясных, не будет никакого осмысления. А за ними не будет никаких размышлений. Никакого осуждения.

В отличие от вас, тех, кто за мной следит (думаете, я не знаю, что вы следите за К_ П_? составляете о К_ П_ отчеты? советуетесь друг с другом насчет К_ П_?) и думаете свои таинственные мысли – НЫНЕ И ПРИСНО И ВО ВЕКИ ВЕКОВ ОСУЖДАЕТЕ.

ЗОМБИ не станет судить. ЗОМБИ будет говорить: «Благослови тебя Господь, Хозяин». Будет говорить: «Хозяин, ты хороший. Ты добрый и милосердный». Будет говорить: «Трахай меня в жопу, Хозяин, пока все кишки не сотрешь». Он будет вымаливать еду и кислород, чтобы дышать. Будет вымаливать право воспользоваться унитазом, чтобы не загадить одежду. Он всегда будет почтителен. Он никогда не захохочет, не ухмыльнется и не сморщит от отвращения нос. Он будет вылизывать языком, когда прикажут. Он будет сосать ртом, когда прикажут. Он будет раздвигать ягодицы, когда прикажут. Он будет жаться ко мне, как плюшевый мишка, когда прикажут. Он будет класть голову мне на плечо, как младенец. Или я буду класть голову ему на плечо, как младенец. Мы будем есть пиццу друг у друга из рук. Будем лежать под покрывалом у меня в кровати в комнате УПРАВЛЯЮЩЕГО, слушая мартовский ветер и колокольный перезвон в часовне музыкального училища, И СЧИТАТЬ УДАРЫ КОЛОКОЛОВ, ПОКА НЕ ЗАСНЕМ ОДНОВРЕМЕННО.

16

Свой первый нож для колки льда я купил в марте 1988. Катался на грузовике по шоссе 31, заезжал на берег озера Мичиган и в маленькие захолустные городишки Стони-Лейк, Сейбл-Пойнт, Ладингтон, Портедж и Аркадию. Я был в пуховике, шерстяной шапке, темных очках из пластика, которые надел поверх обычных, с недельной щетиной, говорил вполголоса, будто охрип, зашел в магазин на перекрестке, где продавались и продукты, и скобяные товары, и покупка прошла гладко и ничего подозрительного не случилось. Старик глядит в телевизор у печки и пробивает мою покупку на старомодной кассе, и лицо у него сушеное, как чернослив, и я говорю, пытаясь пошутить, «В такую погодку без ножа для колки льда не обойтись, да? – гребаная зима», и старик хлопает глазами, будто не понимает английского, а я говорю, с ухмылкой поясняя шутку, «Бесконечные метели, а? – гребаная мичиганская зима», – и на сей раз старик, похоже, разбирает, во всяком случае скалится и кивает. И я думаю, если его когда-нибудь попросят описать покупателя помянутого ножа и покажут ему фото К_ П_ (с бритым лицом, в обычных очках и без шапки), он покачает головой и скажет: «Не-а, абсолютно на него не похож».

Потом я припарковался на холме, откуда открывается вид на покрытый инеем берег и озеро, и металлически-серое небо, и лед, и неясно, где заканчивается одно и начинается другое, так что можно подняться с земли прямо на небеса, если верить в такое дерьмо, ЧЕГО К_ П_ НЕ ДЕЛАЕТ! и в руке у меня был нож для колки льда, он пронзал, колол, впивался в свою цель, и внезапно я так ЗАВЕЛСЯ, что КОНЧИЛ В ШТАНЫ, прежде чем успел расстегнуть ширинку, о господи, ЭТО ЧТО, СИМВОЛ ГРЯДУЩИХ СОБЫТИЙ?

17

С утра по понедельникам и четвергам на Норд-Черч вывозят мусор. Так что я подтаскиваю желтые пластиковые контейнеры к бордюру еще в 7:30 утра, и это обычное дело, ведь я встаю рано, я не нуждаюсь в продолжительном сне, как всякие слабаки. На мне спортивные штаны и бейсболка с эмблемой ТАЙГЕРС, и я смотрю прямо перед собой, как человек занятый своим делом, и вдруг, как гром посреди ясного неба, этот голос! – этот тихий невнятный голос! – и я поначалу не обратил внимания, но потом расслышал и круто развернулся, будто это Вьетнам, а я морпех, как в кино, и увидел одного из жильцов! – это всего-навсего один из жильцов, Рамид, решил проявить вежливость по пути в университет, он в капюшоне, как ребенок, с детским лицом и глазами шоколадно-бисквитными, и спрашивает, нужна ли мне помощь? и я гляжу на него, вступаю в ЗРИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ, но лишь на секунду, потом успокаиваюсь и говорю: «Нет, спасибо, это моя обязанность. Но спасибо».

18

Доктор Е_ спрашивает: «Какой характер носят ваши фантазии, Квентин?», и я озадачиваюсь и молча краснею, как в школе, когда я не мог даже понять вопрос учителя (пока все на меня смотрели), не то, что ответить. Наконец отвечаю, так тихо, что доктору Е_ приходится приложить ладонь к уху, чтобы расслышать: «Думаю, у меня нет этих самых – «фантазий», как вы сказали, доктор. Не знаю».

19

В случаях с КРОЛИЧЬИМИПЕРЧАТКАМИ, ИЗЮМНЫМИГЛАЗКАМИ, ЗДОРОВЯКОМ у меня, конечно, не было доступа ни в квартиру управляющего, ни в погреб дома 118 по Норд-Черч. Был лишь мой фургон и двухкомнатная квартира на Двенадцатой улице. Ванна в тамошнем санузле.

Процедуры я проводил, как попало, и эксперименты постоянно терпели крах. Приходилось громко включать радио, какой-нибудь хэви-метал на волне WMWM из Маскегона, и иногда там начиналась гребаная реклама, в ответственный момент вдруг вторгался какой-то незнакомый голос. Иногда у меня тряслись руки, или я был под красными, и пальцы не слушались, как во сне, будто плывешь сквозь клей. Иногда я СЛИШКОМ БЫСТРО ВОЗБУЖДАЛСЯ. Черт побери.

КРОЛИЧЬИПЕРЧАТКИ, самый первый, на которого я возлагал такие надежды, забился в судорогах, как ненормальный, когда я ткнул ножом для колки льда под углом, как на рисунке, в «костную орбиту» над глазным яблоком (или куда-то там, пробил кость), заорал в губку, которой я заткнул ему рот, и даже как-то сумел разорвать проволоку на щиколотках, но в себя так и не пришел за те двенадцать минут, что умирал, пока я лил ему на лицо холодную воду, чтобы смыть кровь и привести его в чувство. Мой первый ЗОМБИ – сраный незачет.

ИЗЮМНЫЕГЛАЗКИ прожил в ванне семь часов, иногда почти приходил в сознание, хрипел и всхрапывал, так что я думал – РАБОТАЕТ! РАБОТАЕТ! МОЙ ЗОМБИ! но веко его единственного оставшегося глаза (я «справился» только с одним) пришлось поднять и заклеить лентой, сам по себе он постоянно закрывался. Я двигал ему руки и ноги, чтобы поддержать кровообращение, гладил и сжимал его член (который оставался вялым и липковато-прохладным, как куриные потроха), но НИЧЕГО НЕ ПРОИЗОШЛО. А потом все кончилось, и – БЛИН, КАКОЙ ОБЛОМ.

ЗДОРОВЯК был наиболее перспективным, потому что тогда я, думаю, уже научился искусно управляться с ножом, это умение, которое приобретаешь с практикой, и чтобы добраться ножом до «лобной доли» я использовал молоток, как писал доктор Фриман, вместо того чтобы просто бить по рукояти ладонью, как раньше. Кроме того, ЗДОРОВЯК, как ни странно для полуниггера, полуиндейца-гурона, вылетевшего из колледжа бейсболиста-шлюхи-барыги, был таким здоровым, в смысле, имел здоровый вид, черные волосы, густые и блестящие, и кости, такие длинные и прочные, мускулы, плоский живот и волосы на груди, и член размером с кровяную колбасу, кожу насыщенного сливово-черного цвета, я с ума сходил, проводя по ней языком и сжимая ее в зубах. Даже его пальцы на ногах, большие пальцы! – ДА Я ПРОСТО С УМА ПО НЕМУ СХОДИЛ. И все же ЗДОРОВЯК подвел меня, как и прочие, потому что после операции уже не приходил в так называемое сознание и, подобно ИЗЮМНЫМГЛАЗКАМ, стал втягивать воздух этими отрывистыми всхрапами после того, как я вытащил губку, решив, что он ею давится. «Эй? Ну что же ты? С тобой все в порядке, попробуй открыть глаза?» Но левый глаз, в который я попал ножом для колки льда, вытек, а правый вел себя не лучше, закатился ему в череп, будто неизвестно что, а не глаз. ЗДОРОВЯК прожил, думаю, около пятнадцати часов, и отдал концы, когда я трахал его в задницу (у себя в кровати, а не в ванне) чтобы надрессировать, как ЗОМБИ, до меня дошло, что он мертв, лишь когда я проснулся посреди ночи по нужде и почувствовал, какой он холодный, его руки и ноги по-прежнему обвивали меня так, как я их на себя закинул, и его голова покоилась у меня на плече, но ЗДОРОВЯК уже коченел, и я перепугался, решив, что застрял в его объятиях!

Мои первые три ЗОМБИ – не потянут даже на двойку.

И все-таки К_ П_ не утрачивал надежды. И я не утратил ее по сей день.

20

КАК ДУРАЦКАЯ СЛУЧАЙНОСТЬ МОЖЕТ ИЗМЕНИТЬ ЖИЗНЬ.

Я ждал одного парня, юного студента из Уэйн-Стейт, у фонтана в парке Гранд-Серкус в центре Детройта, это было жаркой и душной летней ночью семь или восемь лет назад – К_ П_ один в городе на выходные, свеж как младенец среди алкашей у загаженного голубями фонтана, по уши залитых бормотухой и герычем, среди них бывают такие конченые, что молодого можно спутать со старым, белого с черным, глаза у них налиты кровью или затянуты гноем, а кожа плесенно-серая, как у выкопанных трупов. Это было, кажется, как раз в тот период, когда я ходил на курсы риэлторов в Маунт-Вернон – идея моей старшей сестры Джуни, и, наверное, вполне разумная, просто из этой затеи ничего не вышло. Может я и сам пил, но пьян не был, это точно, я никогда не напиваюсь до того, что называется В СТЕЛЬКУ, я прочно стоял на ногах и смотрел прочным взглядом, весь прочный как сталь. Я был чертовски хорош в своих облегающих джинсах и кожаной куртке цвета паломино, которую надел ради стиля, невзирая на тридцатиградусную жару, мои волосы были словно крылья, смазаны маслом, зачесаны назад и заправлены за уши. Только недавно пришел в себя после того, как заснул и резко пробудился, не сразу сообразив, что нахожусь на галерее одного из больших, старых и роскошных кинотеатров на Вудвард-авеню, ПЫЛКАЯ МУЖСКАЯ ЛЮБОВЬ И ЗАПРЕТНЫЕ НАСЛАЖДЕНИЯ. И наступила полночь, и я гудел от электричества, хотя Вудвард и Гратиот совсем опустели. И я ждал своего знакомого и ждал, а он так и не пришел, и я жалел о том, что потратил половину субботней ночи впустую, и с досады пошел по барам на Гранд-Ривер, и должно быть, набрался, а потом шел себе по дороге, и тут сзади напали двое или трое неизвестных, а может, их было и больше, еще кто-то стоял на стреме, банда ниггеров? – обычные подростки, но крепкие, сильные и вусмерть обдолбанные, с улюлюканьем повалили меня на грязный асфальт, словно гоняли мяч на футбольном поле, и давай ПИНАТЬ ПИНАТЬ ПИНАТЬ с воплями «Где твой бумажник, чувак? Где бумажник?» Я лишь недавно видел на перекрестке патрульную машину, но никто не пришел мне на помощь, если вокруг и были свидетели, они не утруждались и шли себе дальше, или останавливались посмеяться, глазея на то, как колотят бледнолицего, на его разбитые очки и окровавленный нос, и чем больше он корчился как рыба на крючке, тем громче они ржали и орали, раздирая мою куртку цвета паломино, и бумажник они отобрали первым делом, но продолжали издеваться, скандируя «Где твой бумажник, чувак? Где бумажник?» как будто это слова какой-то ниггерской песни, а может, это и была ниггерская песня. И я всхлипываю и пытаюсь сказать: «Нет! не бейте! о нет пожалуйста! нет, НЕТ!», даже не как школьник, а как младенец, и ссу в штаны, и даже не замечаю, когда все заканчивается и они убегают, я все всхлипываю, пряча лицо, скрючившись, как большой червяк, стараясь защитить живот коленями, и много времени спустя кто-то подходит, чтобы меня осмотреть, и спрашивает «Парень, ты живой? Тебе скорую вызвать или как?»