Текст книги "Зомби (ЛП)"

Автор книги: Джойс Оутс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

А на следующий день, когда я увидел свое лицо, меня осенило.

Я щурился, склонившись близко к зеркалу, без своих очков, и там было это ЛИЦО! это невероятное ЛИЦО! избитое и перебинтованное (и сквозь бинты уже проступала кровь) и перешитое (в общей больнице в Детройте на три глубокие раны мне наложили более двадцати швов), с разбитыми губами и отеками, и с этого лица смотрели почерневшие от кровоподтеков НЕИЗВЕСТНЫЕ МНЕ ГЛАЗА.

И тогда я понял, что способен надеть ЛИЦО НЕИЗВЕСТНОГО. Которого не узнает НИКТО НА ВСЕМ СВЕТЕ. Я мог бы путешествовать по миру КАК ДРУГОЙ ЧЕЛОВЕК. С таким лицом я мог бы вызывать ЖАЛОСТЬ, ДОВЕРИЕ, СОЧУВСТВИЕ, ИЗУМЛЕНИЕ И БЛАГОГОВЕНИЕ. Я мог бы ВЫЖРАТЬ ТВОЕ СЕРДЦЕ и ты, ублюдок, об этом в жизни не догадался бы.

21

Звонил телефон, это была мама. Спросила, как дела, и я рассказал. Спросила, как моя учеба в техколледже, и я рассказал. Спросила, как мои носовые пазухи, и я рассказал. Спросила, как работа управляющим (что было папиной идеей для К_ П_, а не маминой), и я рассказал.

Разве не прошло еще полгода с тех пор, как я в последний раз был у зубного, спросила мама, и я сказал, что не знаю, и мама сказала, ей кажется, что полгода уже прошло, а то и год? и разве я не помню, сколько мне пришлось лечиться у зубного десять лет назад из-за того, что я отказывался ходить на регулярный осмотр и чистить зубы, и я ответил, и мама спросила, записать ли меня на прием? у доктора Фиша? Я стоял с телефонной трубкой в руках и смотрел, как за открытой дверью дальше по коридору возле почтовых ящиков парень по имени Акил разговаривает с другим, по имени Абделла, и гадал, о чем они говорят. Если бы я только мог их слышать, если бы знал их язык.

22

Не мог вспомнить, где я их спрятал. Обшаривал балки, покрытые паутиной и высохшими оболочками насекомых, и рука ничего не находила. ОЧКИ С КРУГЛЫМИ ЛИНЗАМИ И ОПРАВОЙ ИЗ ПРОЗРАЧНОГО ПЛАСТИКА. В школе, в соседнем ряду – его шелковистые волосы и лицо, на которое я смотрел, и свет отражался в ответ от его очков, будто между нами была ТАЙНАЯ СВЯЗЬ.

Только вот ее не было.

А может, и была, но он ее отрицал. Если я становился слишком близко в очереди в столовой, он меня отталкивал. Брюс и его друзья – я проскальзывал к ним за спины и притворялся, что стою вместе с ними, иногда прижимался к ним, к чьей-нибудь мальчишеской спине.

БРЮС БРЮЮС БРЮЮЮЮС! шептал я, стискивая во рту пальцы и уткнувшись ртом в промокшую от слюней подушку.

В моих снах случалось чудо, и я становился БРЮСОМ.

Его родители пришли поговорить с мамой и папой. Я спрятался, прислушиваясь к их жутким голосам. Наконец за мной явился папа – «Квентин! Квен-тин!» – он был весь красный, с запотевшими очками и мелко дрожащей бородкой, когда нашел меня, свернувшегося за мусорным ведром в кухонном шкафчике под мойкой, будто большая улитка. «С чего это ты вздумал от меня прятаться, сын? Думаешь, от меня можно спрятаться?» Привел меня за руку в гостиную, где на диване с обивкой из кремовой парчи сидела мама, натянуто улыбаясь, и двое незнакомцев, мужчина и женщина, родители Брюса, их лица были злыми, а взгляды – словно битое стекло, и папа стоял, положив руки мне на плечи, и спрашивал ровным голосом, как кто-то в теленовостях, специально ли я сделал Брюсу больно? специально ли я намотал цепь от качели ему на шею и наголову? и я сунул пальцы в рот, я был застенчивым и глуповатым на вид ребенком с широко распахнутыми глазами, и на моем лице легко отражался малейший испуг. Я разглядывал ковер и маленькие круглые пластиковые штучки, на которых стояли кофейный столик и диван, они были нужны, чтобы сберечь ковер, и я гадал, есть ли у них название, и кто вообще стоит за НАЗВАНИЯМИ, почему мы являемся теми, кто мы есть, и так приходим в мир – один из нас БРЮС, а другой КВЕНТИН. Мама быстро заговорила своим высоким голосом, и папа спокойно прервал ее, сказав, что я обязан ответить, мне семь лет, а это сознательный возраст. И тогда я заплакал. Я сказал им – нет, это Брюс, это Брюс сделал мне больно, напугал меня, пригрозив, что задушит цепью от качели, потому что я отказывался трогать у него между ног, но я вырвался, вырвался и прибежал домой, я горько плакал, у меня были ссадины на локтях и коленях и грязь на одежде.

И мама меня обняла, и я замер, избегая касаться ее груди, или живота, или мягкой области между бедрами.

И папа сказал, что все в порядке, я прощен. И родители Брюса поднялись, они еще злились, но утратили всякую силу. Папа Брюса бросил мне вслед, словно дразнясь, как мальчишка: «И что же ты сделал с очками нашего сына?»

23

Звонила мама. Оставила сообщение на автоответчике, о том, что она записала меня к доктору Фишу. И еще – не хочу ли я пообедать у них в воскресенье.

Когда она звонила, я был на третьем этаже в комнате у Акила и при помощи отвертки открывал каминную решетку, которая заклинила от ржавчины и открывалась только наполовину. Я стоял, согнувшись в три погибели, к лицу прилила кровь. Акил родом из Калькутты, из Индии. Может, он индус? Физик-аспирант и, вероятно, один из папиных учеников, но я бы ни за что не стал этого выяснять, а Акил ни за что бы не связал УПРАВЛЯЮЩЕГО этого здания в таких джинсах и толстовке с ПРОФЕССОРОМ Р_ П_, таким выдающимся человеком.

Акил робкий и смуглый, и стройный, как девушка. В свои двадцать пять как минимум он выглядит на пятнадцать. Их кровь так отличается от нашей. Древняя цивилизация. Обезьяноподобная. По-английски он говорит столь тихо и шелестяще, что я едва слышу: «Спасибо, сэр». Следя за тем, чтобы НЕ ВСТУПИТЬ В ЗРИТЕЛЬНЫЙ КОНТАКТ, в нашей взаимной неловкости я все же взглянул на него, а он смотрел на меня и улыбался. Глаза водянисто-карие, как могли бы быть у обезьяны, в них теплые искорки.

О боже, мой взгляд соскользнул по нему вниз, по его гибкому телу. Растаял у него между ног. Стекся мерцающей лужицей к его ногам.

Не прошло незамеченным, что К_ П_ быстро поднялся. Из этой комнаты нужно было уходить. Мой голос был по-американски громким, пластика неуклюжей, но, думаю, в этой ситуации любой УПРАВЛЯЮЩИЙ любого дома с меблированными комнатами в Юниверсити-Хайтс сказал бы: «Все в порядке, это моя работа».

24

В четверг у К_ П_ выдался занятой денек!

Дела по дому. Завтрак в фургон из автомобильного ресторана «Вендиз» на улице Ньюэйго. Закатил два колеса спидов, запил черным кофе. Заскочил на Третью в «ХХХ-ВИДЕО» вернуть записи с прошлой ночи и взять другие, новый выпуск. Все нормально. На 10 утра назначен прием у мистера Т_ в окружном административном здании, в старом крыле за зданием суда. Там надо проходить через металлодетектор, и на тебя косятся двое помощников окружного шерифа. А на втором этаже уголовно-исполнительная инспекция. Дверь мистера Т_ заперта, и мне приходится пару минут подождать, но я в норме, я не дергаюсь. Побрился вечером, принял душ вчера утром – или позавчера. Всегда надеваю галстук, пальто и брючный ремень, как у мистера Т_. Чернокожий, похожий на Бархатного Язычка, тоже ждет своего инспектора, но я не хочу пялиться слишком пристально, и он тоже не хочет. И мистер Т_ вызывает меня в кабинет и жмет мне руку и: «Присаживайтесь, Квентин, как идут дела?», и я отвечаю. «Как ваша работа управляющим?», и я отвечаю. «Как ваша учеба в техколледже Дейл?», и я говорю – неплохо, четверка по введению в программирование, четверка по введению в инженерию, и мистер Т_ кивает и делает какую-то запись. Как бы то ни было, сомнений в моих ответах не выражает.

Спрашивает, как продвигается моя групповая терапия, исправно ли я ее посещаю, и я отвечаю. Как у меня дела с частным психотерапевтом, и я отвечаю.

А лекарства? Продолжаю ли я прием лекарств? – и я отвечаю.

Рассказывает, что сын его сестры получил диплом техколледжа Дейл по электронной инженерии и устроился на перспективную работу с Дженерал Электрик в Лансинге.

Говорит, что извиняется, но в мой следующий прием он будет в отпуске, так что мы перенесем встречу на четыре недели, в это же время, в этом же месте, хорошо?

Сеанс завершается рукопожатием. И К_ П_ отмечен как вежливый и почтительный ДА СЭР. НЕТ СЭР. ДО СВИДАНИЯ СЭР.

Выходя из кабинета мистера Т_ я вижу как чернокожий, похожий на Бархатного Язычка, выходит из кабинета своего инспектора одновременно со мной, и замедляю шаг, позволяя ему первым дойти до лифта и спуститься в одиночестве.

НИКАКИХ ЗРИТЕЛЬНЫХ КОНТАКТОВ НИ С КЕМ ПОД ЭТОЙ КРЫШЕЙ.

Затем к доктору Фишу в Дейл-Спрингс. На машине по шоссе на север и за город. Край озера. Оно цвета жести и одного цвета с небом. Запись на 11:30, все тот же кабинет в том же здании, доктор Фиш работает здесь многие годы. Секретарь новый и меня не знает, как и ассистентка, американская азиатка с плоским лицом и с придыханием в голосе, она зовет меня в кабинет, надевает марлевую повязку и резиновые перчатки, усаживает меня в кресло и готовит к рентгену и чистке зубов, я немного напряжен, и она с пневматическим шипением опускает спинку, и у меня екает в животе, и глаза широко распахиваются, и девушка глядит на меня: «Простите! Слишком резко опустила?». Лишь на эту малую долю секунды я стал умирающим ЗДОРОВЯКОМ или ИЗЮМНЫМИГЛАЗКАМИ, или кем там – КРОЛИЧЬИМИПЕРЧАТКАМИ, и увидел вместо себя, в собственном теле, в этом кресле, Бархатного Язычка, и мои глаза как будто стали его глазами! Но это ощущение быстро проходит. Я в порядке. Девушка кладет мне на грудь свинцовый фартук для защиты от рентгеновских лучей и вставляет в рот маленькие рентгеновские платы, так что я едва не давлюсь, но держусь, не дергаюсь. Девушка говорит: «Пожалуйста, замрите и не двигайтесь», бесшумно выходит из помещения и с жужжанием включает аппарат. Может статься, К_ П_ в этот момент фотографируют или снимают на видеокамеру, возможно, производится рентеновская съемка мозга К_ П_ по состоянию на данный момент, и негативы отсылают в окружные кабинеты и в Восточный Лансинг, столицу Мичигана, в ФБР в Вашингтоне и папе для вручения через Департамент физики, Государственный Университет Маунт-Вернон. Но я не волнуюсь, я спокоен и никаких подозрений не выказываю. Мне нечего скрывать. Случившееся с черным подростком было первым правонарушением К_ П_, и за условным приговором не последовало реального тюремного заключения, не считая следственного изолятора – ТАКОВЫ ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДАННЫЕ. Плосколицая в своей марлевой повязке возвращается, и я так спокоен, что почти сплю, и она вынимает рентгеновскую плату и вставляет другую, и снова покидает кабинет, и включает зажужжавший аппарат. И снова. И снова. КОГДА К_ П_ ВПЕРВЫЕ ОСОЗНАЛ ЧТО ВСЕ ПРОИСХОДИТ СНОВА И СНОВА. И НЕКОТОРЫЕ ЭТО ЗНАЮТ, А ДРУГИЕ НИКОГДА НЕ ЗАМЕЧАЮТ. В седьмом классе, когда умер мой друг Барри. Когда я ОТЛОМАЛ СТРЕЛКИ ОТ ЧАСОВ. Плосколицая возвращается, следующим этапом назначена чистка моих зубов и между ними, и это занимает долгое время. У кого-то вдалеке покалывает и жжет во рту, но я почти сплю. «Пожалуйста, пополощите», – и я просыпаюсь, полощу рот, не забыв закрыть глаза, чтобы не видеть смешанную с кровью жидкость. У этого кого-то саднят и кровоточат десны. Это длится довольно долго, но наконец кончается, и заходит доктор Фиш собственной персоной, на нем тоже марлевая повязка и резиновые перчатки, и я ощущаю легкую дрожь, иголочки возбуждения в члене, под маской и очками не скажешь, что доктор Фиш – старик, которому по меньшей мере за пятьдесят, волосы до сих пор без седины, если конечно не выкрашены, – и он смотрит на зубную карту, переданную ассистенткой, и рентгеновские снимки, и спрашивает, как у меня дела, как поживает семья, Квентин, и как учеба в старшей школе, он путает меня с моей сестрой Джуни, но все нормально. Теперь доктор Фиш исследует мой рот, быстро и нахмурившись, и вблизи видно черепашьи мешки у него под глазами. Этот человек заглядывает прямо в душу. «Пожалуйста, пополощите, Квен-тин». Кладет один из серебряных зондов на клочок ваты на подносе, на кончике блестит кровь. С муторным волнением в животе я полощу рот и не могу удержаться и не посмотреть на ниточки крови в воде, я в полуобмороке и возбужден, и мечтал увидеть руки доктора Фиша, и этот серебряный зонд во рту К_ П_, словно на видео!

– Сожалею, если вам больно, Квентин, – говорит доктор Фиш, это говорит его рот, в его руке другой зонд. – Вы давно уже не посещали стоматолога, верно? – почти три года. Боюсь, у вас кариес и, возможно, зачатки периодонтита.

Потом осмотр заканчивается, и доктор Фиш снимает марлевую повязку и резиновые перчатки и с улыбкой спрашивает, есть ли у меня вопросы? какие-нибудь вопросы? он готов переключиться на другого пациента в другом смотровом кабинете, и я неуклюже-порывисто встаю с кресла, доктор Фиш глядит на меня, и я не могу придумать, о чем бы его спросить, и он поворачивается к выходу, и мне все же удается что-то придумать.

– А кости плавают?

– Прошу прощения?

– Кости. Кости плавают?

Доктор Фиш смотрит на меня и хлопает глазами раз, второй.

– Какие кости? – человека или животного?

– А есть какая-то разница?

– Что ж, возможно, есть, – доктор Фиш пожимает плечами и хмурится, отступая, создается впечатление, что он тянет время, не зная ответа. – Зависит еще и от того, тяжелые ли кости, или, знаете, высушенные – пустые и легкие. В последнем случае плавают, я уверен, – пауза, и он добавляет. – Вы имеете в виду, плавают ли на поверхности воды? – и я киваю вроде как рассеянно, и он в дверях слегка взмахивает рукой, как талидомидным ластом^[1]. – Ну хорошо, Квен-тин. До встречи на следующей неделе.

Было заранее оговорено, что счет отправят маме. Нет нужды подходить к стойке в приемной. Секретарь с удивлением подозвал меня и спросил, разве я не хочу записаться? и я пробормотал – нет, я как-нибудь запишусь по телефону. И – прочь из этого места и от этого запаха, как можно скорее. Только в фургоне ко мне вернулось дыхание, и на пути обратно на Черч-Стрит до меня дошло, что этот выродок Фиш не знает элементарных, черт побери, вещей о КОСТЯХ. Стоматологи – не врачи. И не какие-нибудь ученые. Возможно, он знает не больше, чем К_ П_.

СУВЕНИР на память об этом визите, впрочем, лежит у меня в кармане.

25

ЧЕРТОВСКИ ЖАЛЕЮ, что пропустил столько занятий в техколледже. Не знаю, как это получается. Особенно если учесть, что на сей раз я полон решимости открыть новую страницу.

Невзирая на то, что по «Введению в инженерию» я завалил первый экзамен, получив 34 балла (единицу), и пропустил второй. И когда я пошел в компьютерный класс, чтобы отработать накопившиеся хвосты, там необычно пахло чем-то подозрительным, вроде формалина, и в этом, возможно, крылась какая-то уловка. (Два-три года назад, чтобы сохранить кое-какую деталь ЗДОРОВЯКА в целости, мне понадобилось не меньше стакана формалина, и я раздобыл немного в биологическом классе в Маунт-Вернон, притворившись студентом, в больших очках, с накладной бородой и портфелем под мышкой я где угодно сойду за аспиранта). Преподавателем тут был молодой парень, который смотрел сквозь меня, как на пустое место.

Папа оплатил обучение, и я настоял, что верну ему из зарплаты, которую получаю как управляющий, когда все утрясется. Я все еще должен за фургон, не говоря уже о насущных нуждах. Мама говорит, что я бросаюсь деньгами, трачу на друзей и одалживаю людям, которые никогда не возвращают, говорит, что я похож на нее с ее широким сердцем и неумением обращаться с финансами. После всех неприятностей в прошлом году – ареста, суда, условного приговора и так далее – папа, кажется, стал иначе ко мне относиться, я не могу быть полностью уверен из-за того, что не решаюсь посмотреть ему в глаза, но похоже, он меня вроде как боится, а раньше был нетерпим и во всем выискивал вину. Будто его единственный сын К_ – студент, который провалился у него на экзамене. Но, тем не менее, думаю, он считает, что всем нам здорово повезло, согласно мнению адвоката. Неважно, какой позор для семьи П_, что К_ – «признанный» сексуальный маньяк, но, по крайней мере, К_ хотя бы не сидит в штатской тюрьме Джексон. По крайней мере, его двенадцатилетняя «жертва» не пострадала. Или чего похуже. Папа повторяет снова и снова: «Думай об учебе, как о вложении в наше общее будущее, сынок! Ты расплатишься со мной, когда сможешь себе это позволить». Вид у него такой, будто челюсти свело, но он улыбается этим своим розовым очком рта, маленьким и морщинистым, а в профессорских глазах под очками стоят слезы.

Мама обнимает меня и встает на цыпочки, чтобы поцеловать в щеку. Кости у нее сухие, словно палки, которые я мог бы разломать голыми руками, так что я стою очень прямо и неподвижно, задержав дыхание, чтобы не чувствовать ее запах. Какой это запах, я не знаю и не представляю. Когда-то мама была толстой женщиной с большой мягкой грудью, будто шары, полные теплой жидкости, если я все правильно помню. Доктор Е_ говорит, что у всех людей в воспоминаниях матери запечатлеваются большими, потому что мы были совсем маленькими и кормились грудью. Доктор Е_ говорит, что бывает ХОРОШАЯ ГРУДЬ и ПЛОХАЯ ГРУДЬ. Бывает ХОРОШАЯ МАТЬ и ПЛОХАЯ МАТЬ. «Квентин, ты знаешь, что мы тебя любим», – говорит мама, как запись при нажатии на кнопку. «Теперь все будет хорошо».

Я говорю: «Точно, мам».

Я говорю: «Я буду стараться для этого изо всех сил, мам».

В последние десять месяцев или около того я выезжал в Дейл-Спрингз и отвозил маму с бабушкой в церковь, а теперь иногда пропускаю воскресные службы, но намерен вскоре вернуться к расписанию. Мама говорит: «Теперь все будет хорошо. С Божьей помощью». И бабушка говорит: «Теперь все будет хорошо. С Божьей помощью. Аминь».

26

НЕ СЧИТАЯ: старых снов, которые вернулись ко мне в новой кровати в этом самом доме, куда я так часто ездил в детстве, когда мы с Джуни были любимыми внуками бабушки с дедушкой. Они никогда не знали К_ П_, но говорили, что любят его. Теперь, когда я перестал пить таблетки, я просыпаюсь из-за этих старых снов со СТОЯКОМ размером с РАКЕТУ и кончаю обжигающим взрывом, СЛОВНО ХВОСТ КОМЕТЫ. Моя сперма густая, комковатая и липко-горячая, я вытираю ее о простыни, о занавески, о картонную коробку от пиццы и салфетки из «У Энзио», одну из таких я сложил в дюймовый квадратик и подложил Акилу в кровать (которая была совсем не так аккуратно заправлена, вопреки ожиданиям), в один прекрасный день, когда дом пустовал.

Просыпаюсь в своей кровати управляющего в дальней квартире на первом этаже дома номер 118 по Норд-Черч и со стонами содрогаюсь, когда ОРГАЗМ прошивает меня электрическим разрядом. Представляю, что я привязан к креслу у стоматолога с опущенной спинкой, беспомощный, и в рот мне суют ножи и пинцеты, пока я не захлебываюсь собственной кровью. Я чувствую себя нормально, когда встаю и включаю «Доброе утро, Америка» по телевизору, варю черный кофе и закидываюсь спидами, которые достаю на улицах, если нужно. И тут вспоминаю, что лекция по программированию было вчера. Или еду в техколледж, и тут выясняется, что я ошибся днем, а если не днем, так временем дня. Потому что Время – словно глист, зажатый в тебе со всех сторон. Так что я все равно выезжаю, а когда фургон уже ДВИЖЕТСЯ в этом направлении, я не сворачиваю по первому побуждению из суеверия.

И если на шоссе попадется автостопщик – нередко это бывает на выезде с автострады, – я могу его подобрать и подвезти, холодно за ним наблюдая, как ученый, прикидывая, какой ЗОМБИ из него мог бы получиться. Но в такой близости от дома я никогда не поддаюсь соблазну. И в техколледже Дейл, этой третьесортной шараге, на которую все в Университете, включая профессора Р_ П_, смотрят свысока, презрительно наморщив жопу, я паркуюсь на стоянке с пометкой «С», на которую у меня талон, и пересекаю «кампус» (сплошной бетон с жалкими пучками травы и квелыми деревцами, половина из которых еще мертва после зимы) думая – Ну ладно! Я пойду к преподам и скажу что в семье беда, мама борется с раком, или папа с больным сердцем, но не могу найти их кабинеты, а если нахожу кабинет, он оказывается в другом здании, или в другом крыле того же здания, и когда я, наконец, добираюсь до нужного кабинета, он оказывается закрыт, дверь заперта на ключ, этот хуесос уже ушел с работы. Или, скажем, я отвлекаюсь, последовав за парнями из своей инженерной группы в студенческий клуб, и пью там кофе стакан за стаканом, пока в глазах не зарябит, торчу там, глядя на всех вокруг – КТО-НИБУДЬ МЕНЯ ЗНАЕТ? КТО-НИБУДЬ ХОЧЕТ СО МНОЙ ПОСИДЕТЬ? украдкой высматривая кого-нибудь знакомого, кто непрочь со мной посидеть, может, кто-то из моей инженерной группы, или из компьютерной, или я достаточно сильно похож на кого-то, кого они знают, так что они непрочь. При мне, вроде бы, учебники, и волосы подстрижены, а не завязаны в хвост и не висят до плеч, как бывало до ареста, хотя этого не видно под стильной кожаной шляпой с полями, наследием ИЗЮМНЫХГЛАЗОК, и в кармане моей дубленки за 300 баксов лежат отделанные мягким кроличьим мехом кожаные перчатки КРОЛИЧЬИХПЕРЧАТОК, а мои янтарные диоптрии вставлены в оправу от авиаторов ЗДОРОВЯКА, и по-моему, я выгляжу чертовски недурно, как для застенчивого белого парня под тридцать, у которого безвольный подбородок и редеют волосы. Поразительно, какие дружелюбные в техколледже студенты, и какие доверчивые. Будто того, что ты зачислен и тоже студент, хватает, чтобы тебя приняли за своего, без лишних вопросов. Все ездят сюда издалека, как и я, живут в Маунт-Вернон или в округе, большинство имеет работу с частичной занятостью, а некоторые даже и с полной, как я. Иногда даже какая-нибудь девушка придвинет стул и сядет за мой стол, если рядом сидит кто-нибудь знакомый. «Привет!», – скажет она, как черлидерша в школе. Как девочки в старших классах в Дейл-Спрингз, которые всегда смотрели сквозь К_ П_, будто его не существует. «Ты часом не из моей компьютерной группы? – я тебя где-то видела».

Я забыл упомянуть свои лайковые сапоги ручной работы, слегка на меня великоватые – дар Рустера. В последний раз его видели шагающим по улице в Гриктауне, Детройт, в выходной после дня Благодарения в 1991 году.

Никогда не выбирал подопытных в Маунт-Вернон и окрестностях, за исключением черного пацана из Рузвельтских общежитий, которого я не считаю. Но практиковать разговоры с ними – идея удачная. Правда, я сам в основном молчу, больше слушаю, навострив уши. Разучиваю их словечки, их слэнг. «Типа», говорят они, «клево», говорят, «вот клево!» через каждые два слова. Дрянной, шизанутый, чумовой, упоротый, ретро, дичайший, обсаженный в стельку – слова не слишком разнятся и их не очень много. Важнее их жесты, движения рук и глаз. Хотя под их взглядами я съеживаюсь, если на лице нет темных очков.

Порой, как и говорила мама, я трачу деньги, покупая кому-нибудь из них ланч, пиво или что-нибудь еще. Иногда действительно даю в долг. А время от времени подвожу одного или двоих до дома, когда они опаздывают на автобус, на пару миль отклоняясь от своего маршрута в пригород, которого не знаю, и говорю «Без проблем!», и в таких случаях им запоминается доброта К_ П_, мое лицо и фургон марки Форд с наклейкой АМЕРИКАНСКОГО ФЛАГА на заднем стекле. Большой наклейкой, точно по размеру окна. Если мне понадобятся свидетели для дачи показаний о репутации (например в суде), на уме у них будет К_ П_ из техколледжа Дейл, и моя доброта.

Однажды в морозную зимнюю ночь я без лишних слов одолжил худенькому китайцу свою дубленку. И он его вернул, может, через две недели, но вернул. Студент с инженерии по имени Чоу или Чинь со звонким «инь!». Его черные глаза сияли, и он не казался таким уж юным или невинным, как большинство из них, но когда он сказал: «Спасибо, чувак», в ответ я лишь пробормотал: «Пожалуйста».

27

То был последний раз в квартире на Рирдон-Стрит. Я рискнул привести домой БЕЗЫМЯННОГО. Подобрал его на трассе 1-96, на съезде с эстакады Гранд-Рапидс, но он сказал, что едет из Толедо на запад. Пытаясь совладать со своими уторчанными глазами, которые разъезжались в стороны у него в башке, словно стеклянные шарики. «Слушай, чувак, кажись я передумал, окей? – отпусти меня, чувак», – и я сказал ему, что хочу ощутить его близость, почувствовать себя его другом, братом, сказал, что хорошо ему заплачу и не обижу, но он парился и говорил: «Мужик, все путем, клянусь, я никому не скажу, просто выпусти меня отсюда, чувак, пожалуйста – Хорошо?», – и я затянул шнур, так что его большие глаза вылезли из орбит, и кожа стала сливово-пепельной, и губы, от которых я взгляда не мог отвести, стали пепельными, и меня простреливало, словно током, оттого что ОН ЗНАЕТ! ТЕПЕРЬ ОН ЗНАЕТ! НАЗАД ПУТИ НЕТ! и этот переломный момент неминуем. Порог черной дыры, которая тебя засасывает. Долю секунды назад ты был свободен, но в следующий миг тебя засасывает черная дыра, и ты потерян. И мой стояк был крепкий, как дубина. И большой, как дубина. И в глазах у меня были искорки. И я не запинался, как вначале, когда он запрыгнул в фургон, этот клевый чувак, и стал глазеть на бледнолицего с непринужденной улыбкой, как будто говоря: «Вот и я, чувак, и что ты предпримешь по этому поводу?» Старый потрепанный учебник «Элементарной геофизики» для маскировки на заднем сиденье, а на мне густые накладные усы, и волосы подчеркнуто аккуратно разделены на пробор высоко над левым ухом, в баре в Гранд-Рапидс, где мы пропустили по паре пива, он болтал, а я сидел тихо, внимая, и если нас кто-нибудь заметил, они видели БЕЗЫМЯННОГО с каким-то белым, которого будто и не было.

Потом он устремился ко мне домой – в надежде на горячую ванну, домашнюю еду, водку, чистые простыни и так далее. БЕЗЫМЯННЫЙ ухмылялся, ожидая, что белый ему отсосет и заплатит за доставленные неудобства, а потом он, может, покопается у этого белого в вещичках, но все обернулось совсем не так, как он думал, и паника в его глазах это подтверждала. Я сказал: «Я не садист, я не буду тебя пытать, я думаю, что ты прекрасен, и прошу, чтобы ты слушался, и тогда ты не пострадаешь». Я был возбужден, мне было тесно в штанах. Он это видел и все понимал. Такие вещи понимаешь интуитивно. Я растолок две таблетки барбитурата и дал ему с водкой. Но они работали медленно, и он сопротивлялся, и я бессчетное количество раз повторял: «Я не сделаю тебе больно, – говорил, – если ты будешь лежать смирно». Но он сопротивлялся, чем себе же сделал хуже, и не слушался. Он плакал, и я понял, что он еще ребенок. От силы лет девятнадцать, а держался так по-взрослому, так круто! Я запихнул ему в рот кухонную губку, заметил отблеск золотого зуба. Он почти задыхался, и мне приходилось быть осторожным, я не хотел его потерять. Для собственной безопасности он был крепко связан, обдолбан и к этому моменту должен был уже потерять сознание, но терял его слишком медленно. Врачи проводили лоботомии, сперва оглушив своих пациентов электрошоком, чтобы привести в бессознательное состояние, но у меня на это духу не хватало, я боялся, что случайно убью током и БЕЗЫМЯННОГО, и себя заодно. Теперь он лежал голый в ванне, в которой текла вода, и это наводило на него ужас, ОН ЗНАЕТ! ОН ЗНАЕТ! хотя ножа для колки льда он еще не видел. Парнишка изворотливый, как змея, да еще с этим золотым зубом – такое по-настоящему ЗАВОДИТ. Вьющиеся волосы с рыжцой и темная кожа с глубоким красноватым отливом. Как багровый крем для обуви, папин крем для обуви, который, помню, был у нас много лет назад. Симпатичный, на самом деле НЕОТРАЗИМЫЙ, и такие всегда об этом знают, но теперь уже слишком поздно, когда К_ П_ взял все в свои руки. Я зафиксировал его голову зажимом и лишь тогда поднес нож для колки льда (который простерилизовал на газовой горелке) к его правому глазу, как указано на схеме доктора Фримана, но когда я проткнул им «костную орбиту», БЕЗЫМЯННЫЙ взбесился, стал биться и кричать сквозь губку, брызнула кровь и я кончил, я потерял контроль и кончил так сильно, что продолжал КОНЧАТЬ И КОНЧАТЬ, КАК В ПРИПАДКЕ, не мог остановиться и даже вдохнуть, я стонал и задыхался, а когда это прошло, я взял себя в руки и осмотрел причиненный ущерб – долбаный нож для колки льда был по рукоять забит БЕЗЫМЯННОМУ В ГЛАЗ, прямо в мозг, черный парнишка умирал, он был уже мертв, кровь хлестала, будто из гигантского носа, очередной облом и НИКАКОГО ЗОМБИ.

28

А потом эта ликвидация. Этот тяжкий груз.

ТАКАЯ ТЯЖЕСТЬ. Они будто специально это делают, УПИРАЮТСЯ.

Он нагишом завернут в зеленые мешки для мусора и обмотан веревкой, снаружи закутан в брезент и перетянут упаковочной проволокой. Под покровом ночи я крадучись волоку его с бесконечной заботой. Вниз по лестнице и в фургон, место позади кузова тщательно обустроено для своего груза. ТАКАЯ ТЯЖЕСТЬ! К_ П_ весь взмок, невзирая на холодную погоду. Я таскал тяжести и время от времени занимался в тренажерном зале, куда намеревался ходить регулярно, как советовали все психотерапевты, которых я посещал, но все это не обеспечило меня желанными мускулами на груди и на бедрах.

Эта ликвидация, ликвидация этих НЕОТРАЗИМЫХ парней, так УГНЕТАЕТ.

Повергает меня в депрессию, если не соблюдать осторожности, отправляет обратно на диету из таблеток. А у сраных таблеток есть побочные эффекты, так что удар наносится по двум фронтам.

К_ П_ никогда не превышает скорости и следует всем правилам дорожного движения. Независимо от того, есть ли на борту фургона контрабандный груз, или нет. Иногда нетерпеливые водители сигналят ему из-за того, как медленно и осторожно он едет (например, в дождь или в метель) по правой полосе. Но ответа не дожидаются. Никто не открывает окно и не орет из него, не вынимает пистолет 38 калибра и не стреляет в их недоуменные лица, КАК СЛУЧАЕТСЯ В ДЕТРОЙТЕ, ДРУЖОК!

Свалка или овраг для мусора наиболее стратегически предпочтительны, разумеется, там, где земля уже провалилась. На расстоянии от дома не менее семидесяти и до ста, двухсот миль – это правило, которого придерживается К_ П_. Усилия в пользу предосторожности не бывают лишними, это касается и покупки других усов, парика или бакенбардов для каждого раза. Пустыри, лесопосадки около парков – рискованно, потому что там играют дети, и собаки. Собаки – природное зло, если не роешь глубоких ям. Но незастроенная болотистая местность за межштатной автострадой на каком-нибудь уединенном отрезке, куда никто не заходит – это хороший выбор, и сбрасывать следует в глубокие воды с довеском из монтировки и проволоки – БЕЗЫМЯННЫЙ канул в реку в Национальном заповеднике Манисти к востоку от Хрустальной Долины.

И резонанса никогда не было, ни единого слова. Никаких новостных сюжетов. Никаких некрологов. На самом деле какое-то имя у него было, но оно ему не шло.