Текст книги "Воспоминания о школе"

Автор книги: Джованни Моска

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

XIII. Адриана Корачини

На дереве, которое растет на школьном дворе, несколько дней назад распустились первые листочки. Такого свежего нежно-зеленого цвета, какой можно увидеть только в самые первые дни весны. Чудо это длится всего ничего: начавшись на рассвете, едва доживает до заката, и за это короткое время есть, может, час, минута, миг, в который оно полностью раскроет свой секрет. Мы даже смотрим на эти маленькие листочки с осторожностью и, конечно же, не решаемся до них дотронуться, настолько хрупкими они кажутся. Глаза еще не успевают ничего заметить, а вот сердце – оно уже не то, что минуту назад. Но уже завтра на него опять словно бы ляжет тень, а о свежем и нежном чуде останутся только воспоминание и сожаление… Редкие листочки пробиваются на темных, голых пока веточках, и даже в тени кажется, будто их заливает солнечный свет.

Чудо, длящееся всего одно мгновение, короткое и хрупкое, как невинность, которая начинает исчезать в тот самый миг, когда заметишь ее в ясных глазах ребенка, и совсем скоро у тебя тревожно сожмется сердце, когда эти ясные сейчас глаза впервые затуманятся.

Кто-то постучал в дверь. В класс заходит или, скорее, влетает, едва касаясь ножками земли, Адриана Корачини, ученица пятого «В». Это имя вышито красными нитками на ее белом фартучке. Худенькая девочка со светлыми волосами, косички перевязаны голубыми ленточками. Глаза тоже голубые, но я едва успеваю это заметить, потому что она тут же их опускает при виде мальчишек. Не поднимая глаз, она произносит, как выученный урок:

– Синьор маэстро Моска, учительница пения ждет всех во дворе, чтобы начать репетицию хора. Не хватает только вашего класса.

Мальчишки хохочут, пихают друг друга локтями, глядя на девочку, но сразу же тоже опускают взгляд. Антонелли, в самом конце класса, тот вообще покраснел.

Только Мартинелли глядит прямо на нее и улыбается. Сегодня с утра он принес мне целый букет маргариток, но одну решил оставить себе и воткнул ее в петельку на форме, как раз напротив сердца.

Попрощавшись, Адриана Корачини удаляется, так же легко и невесомо, как вошла, ни разу не подняв глаза, только чуть-чуть поправив бантики на косичках.

Дверь за ней закрывается, но Мартинелли продолжает смотреть в ее сторону и улыбаться.

Мы опоздали на репетицию хора. Учительница пения уже стоит напротив детей – мальчики слева, девочки справа. Высокая, костлявая, одетая во все черное, очки то и дело сползают вниз по ее длинному носу, но шнурок, закрепленный на петельке пиджака, не дает им упасть, так что они раскачиваются, как маятник. Дети обожают смотреть на это. Кто знает, почему учительницы пения, такого прекрасного предмета, должны быть такими некрасивыми?

Я выстраиваю своих ребят рядом с другими классами, в то время как учительница сверлит меня негодующим взглядом. Я делаю вид, что очень огорчен. Взмах дирижерской палочки, очки падают вниз, раскачиваясь:

«О солнце, ты свободно и радостно встаешь…» – песня, которую через несколько дней школьный хор должен представить на суд синьору инспектору и синьоре директрисе.

День подходит к концу. Все окна во дворе распахнуты. Заходящее солнце освещает только последние, на самом верху. Песенка поднимается ввысь и присоединяется к кружащимся и поющим в небе ласточкам. Но пение птиц не мешает хору. Хорошо различимы высокие голоса девочек и чуть более низкие – мальчиков.

Все мальчишки одеты в голубую форму. В первом ряду на голубом фоне ярким пятном выделяется белая маргаритка Мартинелли, который улыбается девочкам, но больше всего – Адриане Корачини. Адриана улыбается ему в ответ и не сводит глаз с маргаритки. Дерево уже в тени, но листочки словно все еще освещены солнцем. Мне кажется, что в хоре голосов я различаю два самых чистых – голоса Мартинелли и Адрианы Корачини.

– Молодцы, хорошо спели.

Учительница, похоже, довольна. Она уже представляет себе, как синьор инспектор и синьора директриса, сидя на первом ряду в красно-золотых креслах, будут одобрительно кивать головами во время пения.

Очки снова вернулись на нос.

Мальчишки смотрят на девочек, смеются, перешептываются. Я вижу, как Криппа делает нечто, совершенно ему не свойственное: поправляет рукой свои вечно растрепанные волосы. Спадони рукавом вытирает перепачканный в шоколаде рот. Вентурини, стесняясь, прячет свою свежеобритую голову за головами одноклассников.

Девочки тоже взволнованы: смеются без причины, смотрят украдкой на мальчиков, без конца поправляют одежду, прически, ленточки, свои голубые банты на белых фартучках.

Только Мартинелли и Адриана Корачини смотрят прямо друг другу в глаза и улыбаются.

Крыша школы стала малиновой: солнце потихоньку забрало свои краски.

Дирижерская палочка вновь взмывает вверх, очки снова сползают вниз.

«О солнце, ты свободно и радостно встаешь…»

Еще один, последний прогон, и учительница уходит, держа спину прямо, словно кол проглотила.

Солнце уже зашло. От него осталась лишь тонкая полоса на красном еще небе, сиреневатые тени уже опустились на лица. Воздух легкий и прозрачный, как всегда весенними вечерами. Голоса звонко разносятся в легком воздухе. Ласточки уже не поют, а кричат.

Дерево все больше погружается в тень, скоро уже не различишь ни ствола, ни веток, зато светящиеся зеленые листочки, словно подвешенные в воздухе, будут еще долго видны.

– Можете поиграть, ребята.

Но они медлят. Смотрят друг на друга, но стесняются подойти, взять друг друга за руки и покружить в хороводе или поиграть в ручеек. Вентурини все еще прячется за головами своих одноклассников, стесняясь показать свою бритую голову девчонкам.

Кто же осмелится нарушить эту прозрачную тишину?

Мартинелли, конечно же. Улыбаясь, он подходит к Адриане Корачини, которая тоже отвечает улыбкой, и берет ее за руку:

– Во что будем играть?

Остальные потихоньку зашевелились: начали брать друг друга за руки, мальчики девочек, девочки мальчиков, и встали наконец в круг… остался стоять один Антонелли – высоченный, ему уже двенадцать, и тень уже виднеется в его глазах. Ему придется бегать вокруг хоровода, дотрагиваться до чьей-нибудь спины, и тот, до кого он дотронется, должен будет выйти из круга и бежать, чтобы успеть встать на освободившееся место. Антонелли нехотя побежал. Интересно, кого он осалит? Ему, конечно, хотелось бы осалить какую-нибудь девочку, но смелости не хватает. Наконец-то он решается и дотрагивается до спины одной из девчонок:

– Беги, Джульетта, беги! – кричат подруги. Мальчишки тоже болеют за Джульетту, потому что Антонелли – вредина. Но у Антонелли ноги длиннее, и он еще не в том возрасте, когда уступают из благородства. Девочка, темноволосая, с черными шустрыми глазами, тоже бежит изо всех сил, но Антонелли явно ее обгоняет. Вдруг, уже крича в предвкушении победы, он поскальзывается, падает и обдирает ладони и коленки о гравий.

– Джульетта победила! Джульетта победила! Ласточки больше не кружат над крышей.

Теперь Антонелли назначат фант.

– Что бы такое для него придумать?

Проскакать по двору на одной ноге? Или подойти к учителю, поклониться и спросить: «Синьор учитель, не подскажете, который час?»

– Пусть он обнимет Джульетту!

– Точно!

Антонелли становится красным, как помидор, противно смеется, подходит к девочке, возвращается назад, просит, чтобы ему поменяли фант, и в конце концов, подстрекаемый и подталкиваемый со всех сторон, поднимает руки… нет, не хватит ему смелости обнять Джульетту. Он забивается в угол двора, подальше ото всех, в тень. Ребята продолжают игру. Теперь Мартинелли будет водить. Ясное дело, кого он осалит: Адриану Корачини, кого же еще! Оба бегут легонько, едва касаясь гравия, который чуть похрустывает под их ногами. Они добегают почти одновременно – непонятно, кто победил.

– Девочка победила!

Мартинелли достанется фант.

Он нисколечко не стесняется, наоборот – очень даже рад.

Не успев отдышаться, он подходит к Адриане и обнимает ее. Затем достает из петли маргаритку и дарит ей.

До первых звезд осталась какая-нибудь минутка. А листочки на дереве все еще светятся. Наверное, сегодня для них настал день чуда.

Постепенно сгущаются сумерки. Дети разговаривают вполголоса. Я чувствую легкую дрожь от холода. Какими далекими кажутся ласточки, певшие всего полчаса назад…

– По домам, ребята, уже поздно!

Почему-то на цыпочках, словно боясь нарушить тишину, дети идут к воротам школы, снова разделившись на две части: мальчики – слева, девочки – справа. Они не попрощаются у калитки, не пожелают друг другу спокойной ночи. Антонелли опять не хватит смелости не то что попрощаться – даже посмотреть на девочку с темными волосами.

Но Адриана Корачини и Мартинелли медленно бредут, держа друг друга за руки. От сердца мальчика маргаритка перешла к сердцу девочки.

– А где ты берешь такие красивые маргаритки?

– На холме Оппио, их там полно. Я каждое утро собираю букет для нашего учителя. Ты никогда не ходишь на холм Оппио?

Никогда. Она после школы никуда из дома не выходит.

– Если придешь, мы с тобой улиток поищем под кустами и споем им песенку, чтобы они вылезли из домиков: «Вылезай-ка, крошка, маленькие рожки…»

Мартинелли не знает ни истории, ни географии, но зато он знает все песенки, которые заставляют улиток вылезать из домиков, божьих коровок – летать, а бабочек – спокойно сидеть на цветах.

Бабочек он осторожно берет двумя пальцами, а потом долго ни до чего не дотрагивается, чтобы на ладони подольше оставалась золотистая пыльца со странными узорами.

– Ты приходи, мы найдем кремень и пером будем искры высекать. Умеешь?

– Нет. А они обжигают?

– Да нет, ты что.

Адриана Корачини слушает Мартинелли, открыв рот от удивления, словно он рассказывает ей сказки.

Выглянула первая звездочка, маленькая-маленькая.

– Там, на холме Оппио, добрые сторожа, они нам ничего не скажут, когда мы в сад залезем…

У калитки они прощаются. Дом девочки в одной стороне, дом Мартинелли – в другой.

– Спокойной ночи, Адриана.

Девочка уносит с собой маргаритку.

– Адриана! Адриана! Если придешь, приноси новое перо, со старым искры не получаются!

На сердце Мартинелли не лежит еще ни одной тени. Сколько еще продлится та невинность, что сияет в его ясных глазах? Придет день, может быть совсем скоро, когда он уже не побежит навстречу Адриане Корачини и не возьмет ее за руку…

Невинность – короткое и хрупкое чудо – длится не больше, чем зеленая нежность первых весенних листочков… Как бы хотелось сохранить ее навсегда, как бы хотелось остановить это мгновение; но вот уже, заметив ее в себе, ты понимаешь, что ты уже не тот, что был минуту назад, и первая тень ложится на твое сердце.

Весна прекраснее всего в тот момент, когда она рождается. Мгновение спустя от нее остается лишь воспоминание, лишь сожаление…

XIV. Богатство маэстро Пальяни

Сегодня маэстро Пальяни выходит на пенсию после сорока лет работы в школе.

В полдень, когда дети разойдутся по домам, директор произнесет речь, а потом будет банкет. Бедного Пальяни будут потчевать вермутом с печеньем, а потом он уйдет, и мы никогда его больше не увидим.

В последнее время он здорово поседел и ссутулился. На дворе стоит май, а он не снимает пальто. Чтобы маэстро не приходилось подниматься по лестнице, директор дал ему класс на первом этаже, рядом с группами дошколят. Представляете – полный этаж малышей в белых фартучках, они рисуют цветными мелками, строят домики и башни из кубиков, держатся за ручки во время прогулки по коридору, то и дело норовят расплакаться, все время зовут маму и убегают к выходу, где их ловят воспитательницы лет двадцати, которые кричат целый день так, что к вечеру остаются без голоса. В конце коридора первого этажа находится класс маэстро Пальяни, пятый.

Так что мы почти никогда его не видим.

Он поднимается на верхний этаж, только когда учителям раздают новые карандаши и промокашки.

Только тогда он появляется, укутанный в свое пальто, в черных шерстяных полуперчатках.

– Для меня ничего нет?

Ну конечно, синьорина Ченчи и для него отложила карандаши, простые и красно-синие, чтобы исправлять ошибки в тетрадях.

Он считает их, спрашивает, сколько карандашей выдали остальным, потому что всегда боится, что ему достанется меньше, и возвращается в класс абсолютно счастливый, прижимая к груди свое богатство. Нужно, конечно, самому побывать на его месте, чтобы понять, сколько счастья могут доставить несколько красно-синих карандашей старому учителю, который живет исключительно подобными мелочами: карандашами, новыми перьями для ручек, точилками, ластиками…

Старея, учителя становятся совсем как дети, в окружении которых они провели большую часть своей жизни: невинно радуются цветным карандашам, карманы у них набиты тысячью разных мелочей. Только у них можно обнаружить точилку для карандашей в форме маленьких часов или дирижабля; апельсин, который нужен для того, чтобы в классе, в полной темноте, при помощи свечки показывать, как именно Земля вертится вокруг Солнца; засохший цветок, который учитель давным-давно показывал на каком-то уроке ботаники; трехцветную ленточку, не доставшуюся ученику, потому что тот не пришел на урок; перочинный ножик на пружине, с тремя лезвиями, отобранный у одного из учеников из соображений безопасности…

– Я отдам его твоему отцу, когда он придет наконец в школу.

Но отец приходит, а ножик по-прежнему лежит в кармане у учителя, который успевает к нему привязаться и дома, когда никто не видит, играет с пружинкой, умудряясь поранить палец…

Палец он перевязывает длинной марлевой повязкой – тоже как мальчишки, которые на любую малюсенькую царапину наматывают огромные бинты и, не снимая их неделями, ходят с гордым видом и рассказывают всем разные невероятные версии того, что с ними приключилось…

Видно, именно из-за того, что маэстро Пальяни слишком похож на своих учеников, они не очень-то ладят друг с другом: в те минуты, когда по чудесному стечению обстоятельств в коридоре первого этажа стихает плач малышей и крик воспитательниц, можно услышать чуть дрожащий голос маэстро Пальяни:

– Вы ничего у меня не получите! Вы плохо себя вели сегодня. Новые карандаши для рисования я буду раздавать только завтра, и то лишь тем, кто их заслужил!

Учителя рассказывают, что Пальяни на самом деле очень богат, что у него где-то лежат накопленные за долгие годы деньги, которые он не тратил все это время. Но это неправда. Правду знает директор: у маэстро Пальяни есть тысяча лир, всего тысяча, отложенная по грошу за сорок лет работы…

И знаете, где именно он хранит эти деньги? В копилке, как все мальчишки. Тысяча лир серебряными и никелированными монетками в копилке, которая уже не звенит, потому что наполнена до краев. И что же собирается купить себе на эти деньги маэстро Пальяни, когда выйдет на пенсию? Коляску, он говорил об этом тысячу раз, коляску, чтобы выезжать на прогулки в теплые зимние деньки, когда светит солнце…

А лошадь? На тысячу лир он и лошадь сможет себе купить? Очевидно, он в это верит, так же как мои мальчишки, которые подарили мне однажды в конце года тридцать монет, чтобы я купил себе ручку с золотым пером. Тридцать монет… Им они казались целым состоянием. Так и маэстро Пальяни тысяча лир кажется огромной суммой, на которую он не только коляску, но и лошадь сможет себе купить…

Он живет один, жена умерла много лет назад. Дети навещают его редко.

– Маэстро Пальяни, вам не жаль уходить на пенсию, оставлять школу, ребят?

– Ох уж нет, наоборот – я рад! После сорока лет, проведенных в школе, я имею право пожить в свое удовольствие, о себе подумать, заняться тем, чем школа не позволяла мне заниматься все эти годы…

Бедный старик Пальяни…

Я не буду спрашивать, чем же именно школа не позволяла ему заниматься все эти годы, – он все равно не найдет, что ответить. Ничем он не будет заниматься – школа и есть его жизнь, ничего больше.

А когда школа закончится… когда она закончится, он обнаружит, что лошади стоят очень дорого, и тогда он должен будет отказаться и от коляски, о которой мечтает уже столько лет, как мальчишки мечтают о велосипеде…

Сегодня он выходит на пенсию.

С утра, перед тем как прийти в школу, он подстригся и побрился.

Оделся во все новое: свежий белый воротничок на яркой рубашке, только вот галстук некому было повязать – с горем пополам завязанный узел сбился набок, и под ним видна латунная пуговичка, такая блестящая, что кажется золотой.

Он пришел сегодня без пальто и без обрезанных шерстяных перчаток. Потому что жарко или потому что маэстро Пальяни с сегодняшнего дня начинает новую жизнь?

Маэстро входит в класс, здоровается с ребятами, раздает все то, что конфисковал у них за год, – все, кроме перочинного ножичка, который он оставил себе. Ножик и бело-красно-зеленый шелковый платочек…

Пришло время освободить ящики стола. Он открывает их в последний раз, прощается с бронзовым пресс-папье в форме гондолы, которое долгие годы верой и правдой служит, прижимая гору тетрадей, лежащих на учительском столе для проверки: это не его пресс-папье, а школьное, так что придется оставить его здесь. Прощается с чернильницей, с ручкой, со своим столом, на котором, хоть он и содержался всегда в идеальном порядке, годы и привычки оставили свои, незаметные чужому глазу следы. Но маэстро их хорошо помнит и в последний раз дотрагивается до знакомой царапины, проводит рукой по родному почти пятнышку, по той шероховатости, которую каждый день машинально, пока ребята писали что-то в тетрадях, он потирал пальцами…

Прощается он и с пятном на потолке – если долго на него смотреть, оно напоминает дракона – и думает о том, что завтра он уже не увидит на полу, как раз перед дверью, выступающую плитку, о которую все время спотыкаются мальчишки, а иногда и он сам, потому что, прекрасно о ней зная, все время забывает…

Скрепя сердце он раздает простые карандаши и карандаши для рисования, но не красно-синие – эти принадлежат ему одному и никому больше, он заворачивает их в бумагу и, пока будет жив, будет точить их у себя дома перочинным ножиком с тремя лезвиями на пружинке.

Вот и настал конец урока.

– До свидания! До свидания, синьор учитель…

– Прощайте, ребята. Есть кто-то, кому не досталось карандашей? Кому-нибудь я что-нибудь не вернул?..

Есть один, у него когда-то был перочинный ножик.

– Прощайте, прощайте, ребята. Я иногда буду заходить к вам, навещать…

Класс опустел.

Маэстро Пальяни в последний раз закрывает свой ящик.

Наверху учителя во главе с директором ждут начала банкета.

Мы собрались в директорской. На столе стоят две бутылки и много-много бокалов. Воспитательницы из дошкольной группы тоже зашли на огонек.

Последним входит маэстро Пальяни. Под мышкой у него какой-то сверток.

В распахнутое окно светит яркое солнце. Бутылки сияют, как на художественных фотографиях, бокалы искрятся. Гул детских голосов за окном утих. Директорские часы, поддерживаемые двумя бронзовыми матронами, мерно тикают, и никто не решается нарушить тишину. Молоденькие воспитательницы смотрят на печенья. Учительницы полукругом расселись вокруг директорского стола, за ними стоят учителя.

Директор должен сказать речь, но никак не может начать: он стоит, опустив вниз голову, и водит пальцем по столу, потирая лоб другой рукой. Одна пожилая учительница покашливает, другая уже вытирает глаза, не потому, что она так сильно любит маэстро Пальяни, а потому, что придет день, когда и в ее честь будут произносить речь… А директор все никак не решится.

Нужно дать ему в руку стакан. Я открываю одну из бутылок, наполняю бокалы и протягиваю один директору:

– Нет, что вы, сначала маэстро Пальяни.

Но Пальяни тоже не хочет пить первым.

Я беру два бокала и даю их одновременно Пальяни и директору. Все, теперь ему нужно говорить. Он поднимает бокал:

– За маэстро Пальяни, который уходит от нас. Школа – это большая семья, один за другим ее члены, когда настает момент…

Он подыскивает слова. Неважно начал. Но учительницы все равно уже плачут.

– Маэстро Пальяни уходит от нас, но мы никогда его не забудем, не правда ли? Мы всегда будем ставить его в пример как уникального учителя, посвятившего всю свою жизнь школе – жизнь, полную самоотдачи и самопожертвования…

К чему все эти пафосные слова? И почему, несмотря на их несуразность, они заставляют сжиматься сердце и чувствовать комок в горле?

– …Вы, маэстро, хоть и расстаетесь с нами, но все равно останетесь здесь, в сердцах у всех нас, – при этих словах директор выразительным жестом прикладывает руку к сердцу, – и мы снова вас увидим, правда? Вы ведь часто будете нас навещать? После сорока лет работы в школе из нее уже просто так не уйдешь. Школа – это ведь вся ваша жизнь, вас с ней связывают сорок лет воспоминаний. Как только вам захочется снова повидать ребят или нас, приходите непременно сюда, где вас любят, как члена семьи…

Дальше директор хотел бы сказать что-нибудь вроде: «…приходите, Пальяни, мы примем вас с открытыми объятиями, мы всегда готовы все для вас сделать, и я, ваш директор, буду, как и прежде, ценить вас и считать вас прекрасным, дорогим мне учителем, как если бы вы никогда и не уходили из этой школы…»

Но он не может. Поэтому он выпивает свой вермут и вместе с ним проглатывает слезы, которые совсем не к лицу директору. Мы все пьем вермут, кроме Пальяни. Бокал дрожит у него в руке. Теперь ему нужно сказать что-нибудь в ответ.

– Синьор директор, я, конечно, зайду, если вы хотите, но со своим классом и со своим столом я распрощался. Завтра туда придет другой учитель, который выбросит мою чернильницу и поставит на ее место свою. И в ящик тоже положит что-нибудь – не знаю что. Через год никто уже и не вспомнит, что это когда-то был мой класс. Мамы будут говорить: «Он был слишком старый и не понимал ребят. Лучше уж молодой учитель».

– Да нет, ну почему же… – пытается возразить кто-то из учителей.

Да потому что. Так и есть.

– Мне жаль, что приходится уходить, но мое время вышло. Для меня теперь начинается новая жизнь, наконец-то я займусь тем, что школа не позволяла мне делать все эти годы…

Чем он займется, бедный маэстро Пальяни?

– …и потом, знаете, я ведь откладывал понемногу и накопил, ну, не состояние, конечно, но вполне достаточную сумму, чтобы удовлетворить все свои давние желания… Синьор директор, вы позволите мне забрать с собой этот сверток? Здесь красно-синие карандаши, новые. Вы хотите спросить меня, что я буду с ними делать? Точить, синьор директор, точить, как я делаю уже сорок лет, каждый месяц… Да нет, тут их немало, мне хватит. Если я буду еще жив, когда они закончатся, тогда я как раз и забегу к вам в школу, взять еще. Синьорина Ченчи по старой дружбе выдаст их мне, как и всем остальным… Я буду точить их, синьор директор, перочинным ножиком…

Тут он прерывается и краснеет.

Ему кажется, что директор и учителя сейчас ему скажут: «Конечно, тем самым ножиком, который ты отобрал у одного из учеников! Как тебе не стыдно…»

Ему стыдно, но у маэстро Пальяни не хватает духу вернуть ножик.

Он выпивает свой вермут, прощается, обещает всем, что вернется, и уходит бодрым шагом.

Когда я выглянул в окно, он уже скрылся из виду.

Ну что ж, прощай, маэстро Пальяни.

Без коляски – потому что копилка твоя хоть и забита до отказа, но все равно не поможет тебе купить лошадь – ты быстро заметишь, что вся твоя жизнь – это и есть школа: мальчишки, карандаши для рисования, пятно в форме дракона на потолке; ты заметишь, что всего того, чем школа не позволяла тебе заниматься все эти годы, просто не существует… И что ты тогда будешь делать?

Один-одинешенек ты будешь бродить вокруг школы. Из сада на площади Данте видны школьные ворота. Сидя на скамейке, ты будешь смотреть, как ребята заходят в школу по утрам и выходят оттуда в полдень, а вместе с ними появляются бывшие коллеги и директор. Ты будешь сидеть, прижимая к груди свое богатство, которое тебе нужно потратить, но только непонятно, на что. Ты остался все тем же мечтателем, ребенком, и в кармане у тебя сверток с красно-синими карандашами и перочинный ножик на пружине.

Ты будешь нас стесняться – тебе же стольким нужно было заняться, – и мы будем притворяться, что тебя не замечаем. Пока однажды, совсем скоро, мы не обнаружим скамейку пустой… Бедный маэстро Пальяни, ты никак не хотел в этом признаться, но ты жил только школой.