Текст книги "Бегство охотника"

Автор книги: Джордж Р.Р. Мартин

Соавторы: Гарднер Дозуа,Дэниел Абрахам
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Это было, наверное, то самое, что любил говаривать Микель Ибраим из «Эль рей»: если бы львы умели говорить, мы бы все равно их не понимали. Его единственный шанс – ни на минуту не позволять себе забыть, что он привязан поводком ко льву.

Маннек коснулся его плеча.

– Время вернуться к осуществлению нашей функции.

– Дай мне минуту, – отозвался Рамон. – Я не уверен, что смогу идти.

Маннек помолчал еще немного, потом повернулся и принялся бродить между брошенным шалашом и деревьями. Сахаилнатягивался и дергал его за шею. Рамон старался не обращать на это внимания. Где-то в момент агонии Рамон прикусил себе язык, и во рту стоял теперь вкус крови. Не инопланетной жижицы: настоящей, с медным вкусом человеческой крови. Когда он сплюнул, кровь оказалась красная. Если он и продолжал еще в глубине души бояться того, что он не совсем человек после того, что с ним сделали Маннек и его приятели-демоны, теперь это прошло окончательно. Маннек наглядно показал, насколько далек он сам от человечества, но это же показало и то, что Рамон на самом деле человек – с той же наглядностью.

– Есть еще кое-что, – произнес наконец Рамон. – Этот твой план – наблюдать за мной, а потом искать. Если я действительно такой же, как тот pendejoсейчас, я могу назвать кое-какие штуки, которые он должен делать. Специфические штуки. До таких не всякий человек додумается.

Маннек вернулся к Рамону и остановился рядом с ним. Тот встал, стряхивая с инопланетной одежды золу и прочий мусор.

– У тебя имеется прозрение в вероятное течение человека, – сказал Маннек. – Ты отобразишь это прозрение.

– Река, – объявил Рамон. – Он направится к реке. Если ему удастся добраться до нее и сделать плот, он сможет доплыть до Прыжка Скрипача. Там много рыбы в пищу, и вода достаточно чистая, чтобы ее пить. Он сможет передвигаться и днем, и ночью, и ему не придется останавливаться, чтобы отдохнуть. Это для него было бы лучшим путем действий.

Маннек молчал, только хобот его шевелился, словно обнюхивая эту мысль. А почему бы и нет,подумал Рамон. Нюхать идеи не более странно, чем все остальное в твари, которая контролировала его.

– Человек был здесь, – произнес, наконец, Маннек. – Если его функция заключается в том, чтобы добраться до реки, это становится лучшим отображением нашего таткройда.Ты функционировал хорошо. Избежать ойбрлучше, чем смешно.

– Ну, если ты так говоришь…

– Мы будем продолжать, – сказал Маннек и повел Рамона обратно к летающему ящику.

Пока они взмывали над лесом, он задумался над тем, что видел в оставленном ими за спиной лагере. О мелочах, которые привлекли его внимание. Зачем тот, другой Рамон столько раз покидал лагерь и возвращался в него? Зачем возился с поимкой и свежеванием зверьков, когда для еды более чем хватало и сахарных жуков? И где палка-шампур, на которой тот жарил их тушки? До Рамона медленно доходило, что его двойник в лесу что-то задумал. У того явно имелся свой план, не обязательно совпадавший с тем, что задумал он, и он не мог уловить его очертаний.

И если он– Рамон Эспехо, возрожденный какой-то невообразимой чужой технологией из куска плоти, если он действительно идентичен тому человеку, разве ему не полагалось бы уже знать,что тот задумал? Возможно, их идентичность не настолько прямолинейна, как ему казалось. Он вдруг поймал себя на мысли о том, не способен ли сахаилна большее, нежели просто унижать его с помощью боли. Возможно, эта штука впрыскивает в его кровь какую-нибудь дрянь, которая делает его спокойнее, покладистее, более равнодушным к вопросам, возникающим в его занятной ситуации. Подумать об этом, так он ожидал бы от себя какой-нибудь другой реакции.

Инопланетянин приказал ему думать как Рамон Эспехо, и он следовал этому приказу. Так ли реагировал бы на это тот человек? Да и онсам – так ли он реагировал бы на это, если бы путь его до этого момента не пролегал бы через инопланетную ванну?

Ответа на этот вопрос он не знал. Все, что он пока мог сделать, – это выкинуть все сомнения из головы и положиться на того, другого Рамона Эспехо, скрывавшегося где-то в лесу. Возможно, тот совсем близко. Три дня, сказал Маннек, с момента, как тот пустился в бега. Значит, теперь уже почти пять. Он прикинул, что в день мог бы покрывать километров тридцать – особенно зная, что все демоны ада гонятся за ним по пятам. Получалось, его двойник до конца дня может оказаться почти у самой реки. Если только раны не замедлят его продвижения. Если только он не получил заражения и не помер в лесу, вдали от помощи. При этой мысли Рамон поежился, но тут же отбросил ее. Там ведь Рамон Эспехо, не кто-нибудь. Такой тугозадый ублюдок не помрет ни за что ни про что!

Господи Иисусе, только бы так!

Глава 10

В общем-то Рамон и не собирался улетать с Земли. Просто так уж сложились обстоятельства, только и всего. В пятнадцать он устроился на работу в карьерах на юге Мексики. Один из операторов заболел – легочные заболевания обычное дело при таком количестве пыли, – и Рамон занял его место. Бригадир научил его управлять древним погрузчиком, предупредил, что карьерные самосвалы высотой в три этажа не затормозят, если он вдруг окажется у них на пути, – и его трудовая карьера началась. Шестнадцатичасовой рабочий день на солнце, от жара которого плавились и трескались пластиковые штапики мутного ветрового стекла, выравнивание площадки согласно подаваемым криком командам… Яркие с утра тряпки, которые он повязывал на лицо вместо респиратора, к вечеру становились ровного серого цвета. После того как один из рабочих избил его до полусмерти, он прибился к бригаде Паленки – старого Паленки, злобного, почти выжившего из ума, опасного как крыса и неодолимого как рак, который в конце концов его и прикончил. Зато члены его бригады могли не бояться, что их кто-то будет задевать или ущемлять. Именно он научил Рамона использовать женские прокладки – чтобы пот из-под шапки не стекал на глаза.

Жуткие это были дни – работа в карьере. Рамон спал на нарах в бараке, мало чем отличавшемся от сколоченных на скорую руку скваттерских хибар, в которых он вырос. Вся еда имела привкус дробленой породы. Вся жизнь состояла из работы, бесконечной усталости, а заработанных денег как раз хватало на субботнюю пьянку. И все-таки это была работа.

Паленки стал его счастливой картой. Старый ублюдок заставлял своих людей учиться. Вечерами, когда никто не хотел ничего, кроме как заснуть и забыть прошедший день, Паленки заставлял их штудировать учебники по горным разработкам и прикладной геологии. Рамон терпеть не мог этого, но еще больше боялся, что его выгонят из бригады. Поэтому он учился – против воли, но учился. И хотя он не признавался в этом даже самому себе, это начинало ему нравиться. Камни раскрывали ему свои секреты: как складывалась земля, как зарождались минералы. Тайны словно ждали, пока кто-нибудь вроде него не придет и не раскроет их. Полчаса занятий сделались для Рамона лучшей частью дня, и он почти не жалел времени, которое мог бы использовать на сон.

И, возможно, Паленки тоже разглядел это в нем. Потому что настал день, когда у парящих над Мехико платформ ошвартовались корабли серебряных эний. Неописуемо огромные, они висели в небе подобно парящим на восходящих потоках ястребам. Им предложили контракт. На планету-колонию. Первая волна поселенцев отправилась на нее тридцать лет назад, а теперь энии хотели переправить туда промышленную инфраструктуру, которой так недоставало колонистам. Ну, точнее говоря, по земному исчислению времени первым поселенцам еще не полагалось достигнуть планеты назначения – до этого оставалось еще несколько столетий. Однако с учетом релятивистских эффектов и мощи энианских кораблей Рамон мог попасть туда всего за год корабельного времени. Получалось, что всякий, кто заключил контракт на работу в другом конце галактики, переживет всех, оставшихся на Земле. Одного этого хватило, чтобы убедить старого Паленки. Он подписал контракт на себя и всю свою бригаду.

Рамону запомнилось, как рейсовый челнок, перевозивший их на платформу, дважды обогнул Землю и в результате оказался практически над тем же местом, откуда они стартовали. Ему только-только исполнилось шестнадцать, и он навсегда покидал родной мир. Только раз он испытал сожаление на этот счет – глядя вниз из иллюминатора энианского корабля. Синь океана, белизна облаков, сияние городов на изогнувшейся полумесяцем ночной зоне – на расстоянии Земля оказалась гораздо симпатичнее, чем вблизи. Отойди от нее подальше – так и просто красивой.

Паленки умер во время перелета. Он давно уже жаловался на сердце. Рамон и остальные из его бригады пытались как-то сорганизоваться, опасаясь, что в отсутствие бригадира энии не станут выполнять условий контракта, и они оказались правы. Соглашение расторгли, и когда огромные корабли прибыли на колонию Сан-Паулу, их вытурили на планету в качестве неквалифицированной рабочей силы. Рамон улетел с Земли, потому что не хотел быть там ничем, а в результате стал ничем в колонии. Возвращаться на Землю не имело смысла: все, кого он там знал, умерли много столетий назад. Однако он помнил все, чему его обучил Паленки, он нашел еще учебники и справочники и устроился в геологоразведочную фирму, которая через пару лет обанкротилась. Незадолго до этого он купил старый фургон и начал работать самостоятельно.

Первый маршрут по неизведанным землям стал для Рамона подобием лотерейного выигрыша – он словно вернулся в давным-давно забытые места. Огромное пустое небо, леса и океан, глубокие расселины на юге, горные пики на севере. И пустота. В первый раз, сколько он себя помнил, он оказался совершенно один. Он даже плакал от счастья. Ему запомнилось, как он сидел в водительском кресле, поставив фургон на автопилот, и плакал, словно увидел Господа Бога.

– Ты страдаешь от эффектов рекапитуляции, – заметил Маннек. – По мере того как структуры твоего мозга будут завершать свое формирование, воспоминания сделаются менее назойливыми.

Рамон оглянулся на своего конвоира, пытаясь понять, желает ли тот его ободрить или, напротив, припугнуть, или же просто пытается передать свою тарабарскую информацию человеческой терминологией.

– О чем это, мать твою, ты толкуешь?

– Поскольку твои нейтральные каналы перестраиваются соответственно правильному течению, старые матрицы могут временно диктовать неподобающие преобладания.

– Вот спасибо, – хмыкнул Рамон. – А я-то боялся… – Он подумал немного и снова повернулся к Маннеку. – Значит, если постараться, я могу вернуть себе все-все забытые воспоминания?

– Нет, – ответил инопланетянин. – Усилием воли этот процесс можно сдерживать. Ты не должен пытаться вспоминать конкретные события. Делая так, ты отвлекаешься от функции. Ты воздержишься от этого.

– Типа как если чесать прыщ, он дольше заживать будет, – хмыкнул Рамон, пожал плечами и сменил тему разговора: – Кстати. Как вы вообще сюда попали?

– Мы участвуем в течении. Наше присутствие неизбежно.

– Ладно, пусть так. Но ведь вы, чудища, – вы ведь не здешние, правда? Наверняка не здешние. Здесь у вас нет ни городов, ни предприятий, ни этих похожих на термитники штук, что используют туру. Вы не едите ни растений, ни животных, как было бы, развивайся вы здесь вместе с ними. Это не ваша планета. Так как вас сюда занесло?

– Наше присутствие было неизбежно, – повторил Маннек. – С учетом ограничений, накладываемых на течение того, что твой несовершенный язык называет моей расой, подобный исход требовался.

– Вы прячетесь в горе, – сказал Рамон, глядя сквозь щели между чешуйками обшивки на зеленые и оранжевые мазки древесных верхушек, мелькавших в трех метрах под ними. – Вы все такие крутые и готовы любой ценой остановить ту, другую версию меня, только бы никто не узнал о вас. Знаешь, что мне кажется?

Маннек не ответил. Тонкая полупрозрачная мембрана скользнула на его глаза, приглушив их оранжевое свечение. «Кажется, есть такие птицы, – подумал Рамон, – которые делают что-то вроде этого… у них веки прозрачные, сквозь которые можно глядеть. А может, это не птицы вовсе, а рыбы». Рамон ухмыльнулся и откинулся назад, устроившись поудобнее.

– Мне кажется, вы оказались здесь по той же причине, что и я. Мне кажется, вы от чего-то скрывались.

– От чего скрывался человек? – поинтересовался Маннек. Рамон вдруг ощутил себя немного неуютно – он не собирался рассказывать этой твари про европейца. Впрочем, какая теперь разница?

– Я убил кое-кого. Он был с женщиной и вел себя по отношению к ней плохо. Я был пьян, а он вел себя глупо и поднял шум. Он сказал какую-то гадость, я сказал какую-то гадость. Слово за слово… в общем, вышли в переулок, понимаешь? Потом оказалось, что он посол с Европы, а я сунул ему нож под ребро. Короче, я собирался смотаться оттуда на хрен. Найти какое-нибудь место, где бы меня никто не нашел, и отсидеться, пока шум не поутихнет. А вместо этого вас, pendejos,нашел.

– Ты убил человека одной с тобой расы?

– Типа того, – согласился Рамон. – Ну, хотя он был с Европы.

– Он ограничивал твою свободу?

– Нет. И жены моей не трахал, ничего такого. Дело не в этом.

– Тогда почему ты его убил?

– Так случилось, – сказал Рамон. – Ну, бывает. Вроде как несчастный случай. Мы оба были пьяны.

– Крепкие напитки, – кивнул инопланетянин. – Они снимают ограничения.

– Да.

– Ты убиваешь, чтобы быть свободным, и свобода приводит тебя к тому, что ты убиваешь, – заметил Маннек. – Этот цикл – ойбр.

– У него имеются свои отрицательные стороны, – согласился Рамон.

Что сказал тот cabron? Рамон попробовал вспомнить, как все это вышло. Должно быть, европеец сказал или сделал что-нибудь… или шутку отпустил неудачную. Все одно, они оказались в переулке. Это все вышло из-за женщины? Возможно, именно так. Он помнил переулок, нож, кровь, которая меняла цвет в свете вывески, но все остальное как-то выпало из памяти или расплывалось. Он не знал, что было тому причиной, тогдашнее его пьяное состояние или не до конца сформировавшийся, созданный инопланетянами мозг.

Почему ты его убил?

Хороший вопрос. Чем дальше, тем лучше этот вопрос ему казался.

На северном небосклоне сгущались тучи – белые, серые, желтые. На их фоне зелеными крапинами темнели зеленые шары – наполненные водородными выделениями растения, прозванные небесными лилиями. Они медленно, вальяжно поднимались на высоту, где их подхватывал ветер и начинал трепать как морские волны – медуз. Уже одно это служило безошибочной приметой наступающей погоды. В подбрюшье грозовой гряды Рамон уже видел вспышки молний, слишком далеких, чтобы слышать гром. Дождь прольется, но не здесь. Где бы сейчас ни находился тот, другой Рамон, по крайней мере ему не стоит опасаться промокнуть до нитки. Невесело, должно быть, приходится сейчас другому Рамону – раненому, одинокому, не подозревающему о том, что кто-то другой тоже знает об инопланетянах и пытается помочь ему выжить и остаться на свободе. Рамон представил себе своего двойника, скрывающегося под листвой, возможно, даже наблюдающего за их белым как кость ящиком, описывающим над лесом пологую дугу.

Напуган. Другой Рамон, наверное, напуган до смерти. И еще зол до чертиков. Напуган не только тем, что он обнаружил, и не только охотой, в которой ему выпала роль дичи, но еще и одиночеством. Есть ведь разница между добровольным одиночеством и вынужденной изоляцией. Пока у него был фургон с припасами, одиночество ему даже нравилось. Совсем другое дело – считать, что, кроме тебя, на север от Прыжка Скрипача нет ни одного человека, что ты не в состоянии позвать на помощь, что за тобой гонятся представители чужой цивилизации. Он попытался представить себя на месте своего двойника – что бы он чувствовал, о чем бы думал.

Больше всего ему хотелось бы убить этого pinche [13]13
  Здесь проклятого (исп.).


[Закрыть]инопланетянина. И он знал, что это именно так, потому что емусамому, сидевшему рядом с этим чудищем, больше всего хотелось именно этого. Рамон вздохнул. По крайней мере у того Рамона не торчит из шеи эта штуковина.

Маннек дернулся, и юйнеавнезапно застыла в воздухе. Рамон покосился на инопланетянина. Перья его возбужденно колыхались, как трава на ветру; руки, казалось, шевелились в предвкушении. В желудке у Рамона неприятно похолодело. Что-то случилось.

– Нашел что-нибудь? – спросил он.

– Человек был поблизости. Недавно. Ты был прав в своей интерпретации его течения. Ты удачный инструмент.

– Где он?

Маннек не ответил. Юйнеаначала медленно раскачиваться, словно подвешенная к небу длинным канатом. Рамон встал, и чешуйки пола больно впились в нежную кожу его ступней. Сердце его лихорадочно колотилось, хотя он не мог определить, от надежды или от страха. Сахаилдернулся раз и снова стих.

– Где он? – повторил Рамон, и на этот раз Маннек оглянулся на него.

– Он не присутствует, – пророкотал инопланетянин. – Интерпретируй вот это.

Юйнеанаклонилась и начала снижаться. Рамон пошатнулся и снова сел. Ковер леса разошелся, открыв длинную узкую поляну. Из травы торчали здоровенные плоские камни – гранит, судя по виду. И на краю одного из них что-то трепетало. Рамон прищурился, пытаясь разглядеть, что это. У края каменной плиты из земли торчала палка, к которой была привязана как знамя тряпка. Грязная, светлая с темными потеками. Его рубаха. Остаток рубахи, привязанный к палке уцелевшим рукавом.

– Каково значение этого предмета? – поинтересовался Маннек.

– Чтоб меня трахнули, если я знаю, – буркнул Рамон. – Может, флаг капитуляции? Может, он предлагает переговоры?

– Если он хочет обсудить что-либо, почему он отсутствует?

– Это вы ему палец отстрелили.

Маннек замолчал. Юйнеамедленно описывала круг. Рамон задумчиво прикусил губу. Странный флаг явно воткнули в землю с целью привлечь их внимание. И все же мысль о капитуляции плохо укладывалась в мозгу у Рамона. Рамон Эспехо так просто не сдался бы. Юйнеаподобралась к камню и принялась медленно-медленно опускаться. Рамон представил своего двойника в лесу – возможно, тот наблюдает за ними. Кстати, он положил в рюкзак бинокль, когда инопланетяне его обнаружили, или оставил его во взорванном фургоне? Нет, точно оставил. В рюкзаке не хватило бы места и для бинокля, и для взрывчатки.

Неуютное ощущение у Рамона сменилось паникой. Взрывчатка! Палка, воткнутая у края камня, передаст любую вибрацию гранитной плите. Никакой это не флаг. Это спусковой крючок.

– Стой! – заорал он, но опоздал на долю секунды. Юйнеакоснулась земли. Рамону показалось, что он успел увидеть, как дернулась палка – и тут же грянул взрыв.

Глава 11

Рамон пытался пошевелиться. В мозгу застряла занозой какая-то важная, очень важная мысль, но какая именно, вспомнить он не мог. Земля под ним казалась неустойчивой, ненадежной, будто он изрядно перебрал. Только дело было не в этом – все обстояло хуже, серьезнее. И он никак не мог вспомнить, в чем же дело.

Первым, что более или менее внятно различили его органы чувств, стала оболочка юйнеа.Нанизанные на струны чешуйки ее разлетелись и валялись на траве и каменной плите, словно раскиданные капризным ребенком бирюльки. От аппарата сохранилась только одна стена и часть другой, да и те сгорбились, как спина старика. В воздухе стояла вонь едкой гари – хорошо знакомый любому геологу запах взрывчатки. С противоположной стороны камня темнело пятно развороченной земли – не воронка, а именно пятно содранного грунта, усеянное каменными осколками. Значит,механически подумал Рамон, энергия кумулятивного заряда ушла не вниз, а наверх, в сторону тех, кто находился на земле.Он даже не знал наверняка, видел он это, или ему только почудилось: в самый момент взрыва чешуйки обшивки сдвинулись и сделались непрозрачными. Заслоняя его. Его – и другого, инопланетянина. Маннека.

Рамон сделал попытку сесть и отказался от этой затеи, без сил опустившись на землю. Ослабевшие руки отказывались его держать; из пореза на правой ноге, чуть выше колена, сочилась кровь. Он заставил себя перевернуться на живот. В голове начало проясняться, клочки воспоминаний последних минут соединялись в единую картину.

Этот ублюдок пытался убить их. Тот, другой Рамон, где бы он сейчас ни прятался, знал, что его преследуют, и подстроил западню с целью убить инопланетянина. Рамона захлестнула волна гнева, почти мгновенно сменившегося уважением и даже какой-то странной гордостью. Пусть инопланетяне знают: Рамон Эспехо – крутой ублюдок, и становиться у него на пути небезопасно. Он рассмеялся, охнул, спохватился и больно стукнул кулаком по земле в попытке сдержать довольную ухмылку. Получилось так себе. До него вдруг дошло, что он все равно смеется, но никто его за это не наказывает.

Сахаилвсе еще торчал из его шеи, только светлая плоть его потемнела, как синяк. Рамон поперхнулся. В первый раз за все это время он подумал о том, что случится, если эта тварь сдохнет, пока сахаилостается в нем.

– Эй, чудище! – окликнул он, и собственный голос показался ему странно низким, далеким. Должно быть, взрыв вырубил у него восприятие высоких частот, оставив только низкочастотный диапазон звуков. – Чудище! Ты в порядке?

Ответа не последовало. Рамону удалось наконец привести себя в сидячее положение, и, держась рукой за потемневший, израненный сахаил,он подобрался к массивной громаде инопланетянина. Маннек стоял, но поза его казалась болезненно-перекошенной, словно для равновесия ему недоставало площади опоры. Одна из его непривычно суставчатых рук повисла плетью. Левый глаз померк, сменил цвет с оранжевого на багрово-красный и распух, сделавшись раза в полтора больше обычного. Однако самые разительные перемены произошли с его кожей. Если прежде она была черной со змеившимися серебряными разводами, то теперь половина тела окрасилась в пепельно-серый цвет, и кожа, казалось, едва не лопалась как оболочка переваренной сардельки. Из хобота сочилась какая-то бледная жижа. Рамон не знал, что это, но в любом случае состояние инопланетянина оставляло желать лучшего.

– Чудище? – повторил Рамон.

– Тебе не удалось предугадать это, – произнес инопланетянин.

– Нет, блин, не удалось, – согласился Рамон.

– Твое предназначение состоит в отображении течения человека, – продолжал Маннек.

– Ну, я всего-то хороший инструмент, – буркнул Рамон и сплюнул на землю. – Я забыл про взрывчатку у этого ублюдка в рюкзаке. Ошибочка вышла.

– Какие у него еще приспособления?

Рамон пожал плечами, пытаясь вспомнить содержимое своего рюкзака.

– Немного еды… хотя скорее всего он ее всю уже съел. Аварийный передатчик-маяк, но малого радиуса действия. Он должен включать мощный передатчик в фургоне, а вы, мазафаки, об этом уже позаботились. Пистолет. У меня был пистолет.

– Это устройство, ускоряющее металлические поражающие предметы с помощью магнитных полей? – спросил Маннек. Голос его звучал ровнее, более механически, только Рамон не знал, приписывать ли это состоянию инопланетянина или его собственному слуху.

– Оно самое.

– Его у него забрали, – сообщил Маннек. – Именно в процессе этого человек лишился своего придатка.

– Вы вырвали пистолет вместе с пальцем? – не поверил своим ушам Рамон. – Ты хочешь сказать, pendejoпроделал все это, оставшись без указательногопальца?

Маннек зажмурился; красный глаз при этом закрылся не до конца.

– Это существенно? – спросил Маннек.

– Нет. Просто типа впечатляет.

Инопланетянин издал негромкое сипение, которое Рамон при других обстоятельствах мог бы принять за смех. Однако сейчас он решил, что у чудища приступ удушья или чего-то в этом роде. Сочившаяся из хобота жижа на мгновение сделалась ярко-синей и тут же снова обесцветилась.

– Много ли еще подобных зарядов у человека в распоряжении? – спросил Маннек.

– Не знаю, – признался Рамон. – В рюкзаке у меня было четыре. Это обычная укладка. Один я использовал, когда обнаружил вас, ублюдков, значит, оставалось три, но я не знаю, использовал он здесь один или все оставшиеся.

– Это можно определить?

– Возможно, – кивнул Рамон. – Надо посмотреть. Только сначала надо что-нибудь сделать с моей левой ногой. И у тебя вид тоже дерьмовый.

– Ты определишь число использованных зарядов, – сказал Маннек. Голос его сделался напряженнее и звонче. Рамон решил, что это приходят в себя высокочастотные рецепторы в его ушах. – Ты сделаешь это немедленно.

– Идет, – буркнул Рамон. – Мне надо подойти и осмотреть воронку. Думаешь, эта гребаная штуковина вытянется настолько?

Мгновение инопланетянин оставался неподвижным, потом медленно двинулся через обломки летающего ящика к темневшему на земле шраму. Шагал он опасливо, как-то болезненно. До Рамона доносилось его сипящее дыхание. Его явно сильно ранило.

Воронка была широкая, но неглубокая. Рамон осмотрел край гранитной глыбы, затронутый взрывом. Если бы заряд закладывали так, чтобы энергия взрыва направлялась под камень, кумулятивная струя повредила бы плиту гораздо сильнее. Нет, другой Рамон нацелил струю вверх, в направлении того, кто привел заряд в действие. От ветки-флага осталось не больше пригоршни щепочек, годившихся разве что на зубочистки, да и те пришлось бы собирать по всей поляне. На мгновение Рамону представился хлопыш, донельзя удивленный столкновением с деревяшкой, но ему удалось подавить рвущийся наружу смешок.

Окажись повреждения камня сильнее, он бы лучше представил себе, как именно тот, другой Рамон устроил спусковое устройство. Вряд ли взрыватель сработал от прикосновения к палке: трепетавшая на ветру тряпка могла привести его в действие преждевременно. Впрочем, у него в голове возникло сразу три способа проделать это без особого труда и с одинаковой эффективностью.

Впрочем, конкретный способ значил не так и много. Гораздо важнее было то, что энергия взрыва направлялась вверх. Он обошел воронку по периметру, прихрамывая, потому что порез на ноге давал о себе знать. След на земле оказался не круглым, а скорее треугольным. Теперь он почти ясно видел, как тот, другой Рамон все проделал. Относительно неподвижный камень удерживал палку на месте, но стоило кому-то выдернуть палку из земли или хотя бы сорвать с нее тряпку, и заряд сработал. Его двойник не знал, с какого направления будут подходить его преследователи, поэтому расположил заряды так, чтобы радиус поражения вышел максимальным. Он сделал ставку на одну-единственную попытку – и в общем-то не прогадал.

Рамон пригнулся и еще раз провел пальцами по грязи – скорее из простого удовольствия коснуться свежей земли, нежели ради информации. От земли исходил сильный запах взрывчатки. Он попытался представить себе, что ощущал его двойник, расставляя эту западню. Радостное возбуждение или болезненное напряжение нервов? Или и то, и другое? Возясь с зарядами и взрывателями, прилаживая импровизированное спусковое устройство – и все с искалеченной правой рукой… И ведь получилось! Юйнеаподорвана, Маннек серьезно ранен. Что ж, счет по очкам сравнялся: удар за удар, летающий ящик за фургон. У Рамона даже сложилось граничащее с дурным предчувствием ощущение, что его прячущийся в деревьях двойник может и победить.

– Эй, чудище! – окликнул он. Стоявший у дальнего края воронки Маннек не двинулся с места. Его неподвижность, казавшаяся прежде зловещей, теперь представлялась Рамону всего лишь проявлением слабости, не более того. Хромая, Рамон подошел к нему. – Ты не умер? Ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, – произнес Маннек.

– Я совершенно уверен, он израсходовал все три заряда. Ничего такого больше не повторится.

Маннек не ответил. Рамон сплюнул и почесался. Инопланетянин вздрогнул и опустил голову. Перья свисали с затылка бессильными побегами.

– Я не смог осуществить свой таткройд, – произнес инопланетянин. – Я поврежден. Мы вернемся к остальным и обсудим ситуацию.

– Но мы не можем так поступить! – вскинулся Рамон, живо представив себе жуткое убежище инопланетян в недрах горы. Он не мог – не мог,и все тут! – вернуться в эту пугающую черноту, чтобы провести там остаток жизни; погоня просто обязана была продолжаться, иначе у него не оставалось надежды на то, чтобы избавиться от этой торчащей из шеи штуковины. – Он наверняка где-то близко. У него ничего не осталось. Чем он может нам угрожать? Ножом и парой грязных штанов?

– Я ослаб, – сказал Маннек.

– Так и он тоже! Вы же ему палец на хрен отстрелили! Рана уже несколько дней как нагноилась! Он несколько дней в бегах. Он вот-вот лишится сил!

Маннек промолчал. Рамон продолжал попытки расшевелить его: разозлить, пробудить мстительность или верность долгу – что угодно, только бы это передалось тому по израненному сахаилу.Они не могли повернуть назад.

– Или твой гребаный таткройдзаключается в том, чтобы поднять ручки и бежать к твоей гребаной мамочке, чтобы она утерла тебе нюни? Как последний трус? Так, да? Этот чувак до сих пор там, направляется к Прыжку Скрипача. Только мы знаем, куда он направляется. Мы еще можем догнать его. Если мы вернемся сейчас, это займет несколько дней. И тогда ему уже никак не помешаешь рассказать всем о вас!

Маннек снова не ответил, так что Рамон попробовал еще раз:

– Кстати, эта ловушка. Он снарядил ее совсем недавно. Иначе она сработала бы уже от какой-нибудь случайности. Нет, он где-то рядом. Возможно, даже схоронился где-то здесь и смотрел, как она сработает. А даже если и чуть дальше, если он наблюдал откуда-нибудь с дерева, все равно это совсем близко. Ты еще можешь догнать его.

Голова Маннека медленно поворачивалась из стороны в сторону, словно тот отрицательно мотал ею. Рамон вздрогнул от леденящего страха. Не может, не должно так все кончаться. Им надо следовать дальше, за вторым Рамоном. Просто необходимо.Должно же отыскаться что-нибудь – какой-то аргумент, способный заставить раненого инопланетянина продолжить погоню. Руки у Рамона дрожали, в голове роились мысли. Он с трудом сдерживал побуждение наброситься на эту тварь, пинать его, лягать, только бы он принял нужное решение. Он так и не решил, что сказать, но все же заговорил и удивился собственным словам:

– И что они о тебе подумают? Те, остальные, что сидят в горе, твои братья? Они знают, что ты здесь. Они знают, зачем ты здесь, и, ради бога, не говори мне, что они не восхищаются тобой за это. И ты хочешь с позором вернуться? Как они тогда на тебя посмотрят, а? Ладно. Хочешь знать, каково это, когда твои братья отворачиваются от тебя? Что ж, флаг тебе в руки. Пошли. Да идем же, сукин сын гребаный!

Рамон замахнулся ногой и лягнул инопланетянина туда, где у человека находилось бы колено. Удар вышел несильный, но жесткий – как если бы он лягнул дерево, обернутое слоем резины. Маннек никак не отреагировал.

– Так возвращайся же, зануда проклятая! – выкрикнул Рамон, ощущая, как кровь приливает у него к лицу от злости. – Поворачивай и топай домой, пусть все увидят, какое ты ничтожество.Что ты с ними не связан. Посмотрим, как тебе понравится, когда они и срать с тобой рядом не сядут. Или тогда уже пошли дальше и покончим с этой историей! У нихкишка тонка сделать это! Так покажи им, что у тебяесть яйца! Что еще может случиться хуже этого? Этот полоумный крысеныш может нас убить. Ты этого боишься? Значит, возвращаться ни с чем лучше, чем погибнуть в бою? Возьми себя в руки! Будь мужчиной!