Текст книги "Нелюди"

Автор книги: Джон Руссо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава шестая

Джейни Стоун старательно пропалывала огород и одновременно прислушивалась, не подъезжает ли отцовский пикап. Она уже порядком вспотела под палящим солнцем, которое стояло сейчас почти в зените, и это означало, что приближается полдень. А значит, скоро приедет на обед папа.

Джейни отложила в сторону мотыгу и подошла к Блэки, чтобы немного поиграть с ним. На полпути она воровато оглянулась в сторону дома: ей совсем не хотелось, чтобы мать увидела, как она тайком устраивает себе перерыв. Джейни было очень обидно, что вместо настоящего праздника в поместье Карсон ей сейчас приходится заниматься таким скучным и надоедливым делом, как прополка грядок.

– К черту! – громко сказала девочка и вытерла со лба пот.

С сегодняшнего дня мать запретила ей носить просторные ковбойки, в которых было гораздо удобней, да и намного прохладнее. С утра на нее напялили узкую клетчатую блузку и простые джинсы вместо любимого холщового комбинезона. Как ни странно, но из-за этой старомодной блузки Джейни еще больше стала похожа на маленькую девочку, потому что блузка сидела на ней как мешок, не оставляя никаких признаков того, что под тканью скрывается растущая грудь.

– Джейни погладила пса, и он, как заведенный, завертелся возле нее, а потом бросился к дому, с громким звоном натянув свою длинную цепь, которая вскоре остановила его и даже отбросила немного назад. Блэки проголодался. Он раньше всех чувствовал приближение обеденного времени и начинал вести себя так, будто его вообще никогда не кормили.

Входная дверь дома открылась, и девочка, позабыв о собаке, бросилась назад к грядкам и схватила мотыгу. Но на этот раз мать почему-то не стала ругать ее, а медленно подошла к огороду сама.

– Джейни! – нахмурилась Сара Стоун. – Бабушка опять ничего не ест. Я приготовила кукурузные лепешки и суп из чечевицы – все, что она так любит, но она из моих рук ничего не берет. Ты должна пойти к ней и попробовать ее накормить.

– Но… – начала было Джейни, указав рукой на еще непрополотые грядки и втайне надеясь, что мать оставит ее в покое и позволит закончить работу в огороде вместо не очень приятной процедуры кормления бабушки.

– Никаких «но», – строго перебила мать. – Бабушка тратила на тебя все свое время, пока была здорова; она даже со мной так не возилась, когда я была маленькой. Может быть, у тебя получится кормить ее, и если она с этим смирится, то с сегодняшнего дня это станет твоей постоянной обязанностью.

Вытерев руки о джинсы, девочка нехотя побрела к дому. Если ей придется кормить бабушку каждый день, то она больше никогда – никогда в жизни! – не попадет в поместье Карсон. Кормление занимало уйму времени и на самом деле было еще сложнее, чем кормление из ложечки грудного ребенка. Каша и суп постоянно стекали с подбородка старухи, и надо было каждую минуту вытирать ей рот. А когда она раскрывала его, то становились видны ее гнилые желтые зубы и густая вязкая слюна между ними, похожая на блестящую паутину.

Джейни неоправданно долго мыла руки, пытаясь хоть немного потянуть время, но при этом старалась, чтобы ни одна капля воды не упала на натертый линолеум. Потом очень медленно, как преступник, поднимающийся на эшафот, зашагала вверх по лестнице в бабушкину спальню, приготовившись погрузиться в затхлую атмосферу этой душной каморки, где всегда так противно пахло, что ей иногда казалось, будто бабушка уже умерла.

Воздух в комнате был неимоверно спертым, но несмотря на это, Мэри Монохэн лежала под толстым стеганым одеялом. Она молча смотрела в сторону двери, и как только завидела внучку, ее бледные тонкие губы чуть-чуть приоткрылись, и на морщинистом лице появилась призрачная улыбка, от которой Джейни стало не по себе.

Девочка поставила поднос с лепешками, супом и чаем на старый шаткий стул возле кровати, потом сама пристроилась на краешке перины рядом со старухой и взяла ложку.

– Привет, бабуля! – звонко сказала она, стараясь казаться веселой и жизнерадостной. – Мама сварила суп из чечевицы, он так вкусно пахнет! Хочешь, я тебя покормлю немного?

Бабушка с трудом открыла рот и ее впалые щёки задрожали. Джейни опустила глаза и зачерпнула ложкой несколько зерен чечевицы, плавающих в густом коричневом бульоне.

– Слишком поздно… дитя мое… Слишком поздно…

Услышав слабый бабушкин голос, Джейни от неожиданности выронила ложку, и та со звоном упала на поднос. Девочка уставилась в подернутые пеленой мутные старушечьи глаза, загоревшиеся вдруг каким-то зловещим огнем. Потом, вспомнив, что доктор Чак велел им сразу же начинать говорить с бабушкой, как только она сама произнесет добровольно хоть одно слово, Джейни заплетающимся языком пролепетала:

– Ч-что поздно, б-бабушка?

Неожиданно старуха энергично подалась вперед и яростно схватила девочку за обе руки, опрокинув поднос с тарелками на пол.

– Слишком ПОЗДНО, дитя мое! Беги! БЕГИ! Огромные змеи! Они уже на пути… чтобы погубить нас!

Глава седьмая

Доктор Чарльз распряг в загоне Молнию и пошел в дом умываться после верховой прогулки. Он мог бы сделать это и на кухне, но Бренда и Мередит были так заняты предстоящим ужином, что завалили посудой все столы и обе раковины, и Чарльз решил не мешать им. Поэтому он пошел наверх в ванную и заодно решил переодеться в чистую рубашку.

Войдя в спальню, он не удержался и включил телевизор. Обычно перед приездом пациентов Чарльз обходился без последних известий, но теперь телевизор тянул его к себе, как магнит. Он никак не мог выкинуть из головы инцидент с заложниками, будто его исход был каким-то тайным образом связан с его собственной жизнью, хотя по трезвому размышлению Уолш пришел к выводу, что это не так. «Нет тут никакой связи, – убеждал себя измученный доктор. – Даже если принять во внимание мой дурацкий сон». Но все равно любопытство взяло верх и он не смог отказать себе в просмотре выпуска новостей.

К своему ужасу Чарльз узнал, что один из заложников уже убит из арбалета стрелой, отравленной ядом гремучей змеи. Ровно через полчаса после этого другому пленнику террористов выстрелили прямо в живот. Переделанная разрывная пуля была заправлена цианистым калием, что послужило причиной долгой и мучительной агонии несчастного. Уже готовился к смерти третий заложник, но за полторы минуты до истечения получасового срока ожидания прибыл вертолет, доставивший к зданию банка генерала Кинтея и его сподвижников.

Не веря своим глазам, Чарльз наблюдал за тем, как прямо в Манхэттене приземляется вертолет, и из него выходят бандиты; ни много ни мало – двадцать четыре человека. А ударные отряды ФБР и полиции, засевшие на крышах домов и за баррикадами, совершенно беспомощны перед ними. Освобожденные преступники гордо и спокойно проследовали в банк и встретились там со своими товарищами из Зеленой бригады. Чарльз ждал, что сейчас начнется кровавое побоище, но ничего подобного не произошло. Никто не стрелял.

Репортерская камера поймала Уилсона Вудрафа и несколько секунд показывала его крупным планом. Словно звезда эстрады и всеобщий любимец, которому стоит опасаться разве что восторженных эмоций своих собственных поклонников, Кинтей остановился возле самого входа в банк, обернулся и помахал рукой, в знак приветствия сжатой в кулак. Потом действие снова перенеслось в телестудию, и диктор сообщил, что генерал Кинтей после освобождения из тюремной камеры потребовал, чтобы ему была предоставлена возможность выступить по телевидению перед «порабощенными массами загнившей империи Соединенных Штатов». При этом его устраивал только центральный канал, ведущий трансляцию на всю страну. Одна из трех национальных телекомпаний решилась помочь властям удовлетворить это требование Кинтея, надеясь тем самым спасти жизнь остальным заложникам, и примерно в три часа дня главарь террористической группы должен был выступить с речью.

Чарльз покачал головой. Его всегда поражало то, с какой настойчивостью все современные маньяки стремятся к публичным выступлениям. Видимо, они не могут в полной мере ощутить свою значимость и даже сам факт своего существования, если не дать им возможности покрасоваться перед миллионами телезрителей. Наверное, все это потому, что именно телевидение формирует их взгляды и составляет наиболее существенную часть их жизни. И поэтому то, что происходило там, в «ящике», кажется им куда реальней их собственных мыслей и чувств.

Но сейчас Кинтей получил даже больше, чем могло потребовать его больное воображение. Используя дикий коктейль из школьных и университетских фотографий, кадров судебно-оперативной хроники, полицейских регистрационных снимков и карточек из семейного альбома, телекомментатор начал во всех подробностях рассказывать его биографию.

Уилсон Вудраф, он же «генерал Кинтей», родился в негритянских трущобах Лос-Анджелеса в 1952 году. В шестьдесят пятом, когда ему исполнилось всего лишь тринадцать лет, он, по его собственному признанию, вовсю уже грабил и мародерствовал во время знаменитых негритянских волнений в Калифорнии. Однако во времена отрочества политика не слишком привлекала Уилсона. Он воровал, хулиганил и занимался торговлей наркотиками. За наркотики же в 1972 году он был приговорен к трем годам тюремного заключения и, отбывая срок, сблизился с Дональдом де Фризом, или, как называли его друзья, генералом Синком, и другими чернокожими марксистами. Они-то и вразумили Вудрафа, убедив его в полной неправильности его прежнего пути, и в том, что теперь он обязан, пройдя суровые жизненные испытания, в корне трансформировать свою личность. Уилсон с раскаянием осознал, что раньше он вел себя, как паразит и эксплуататор. И теперь ему захотелось стать спасителем человечества. В тюрьме будущий генерал Кинтей заделался большим любителем книг, хотя читал он весьма избирательно. И в итоге ему удалось даже разработать свою собственную идеологию борьбы, которая по существу была невероятнейшей смесью из учений Карла Маркса, Хью Ньютона, Малькольма Икса и понятий поп-культуры. Вскоре у него появились последователи и почитатели, которых Уилсон объединил в группу под названием «Зеленая бригада», решив посвятить себя «озеленению Америки». Свое боевое имя Кинтей он позаимствовал из книги Артура Хейли «Корни», где одним из героев был некий Кунта Кинте, непокорный воинствующий африканец. Возможно, Вудраф считал, что он и сам в прошлом был неукротимым рабом, не позволявшим никому поставить себя на колени.

Сразу же после биографии «генерала» началось интервью с Джимом Спенсером, командиром специального подразделения ФБР, который все это время вел переговоры с террористами. Перед камерой Спенсеру пришлось униженно оправдываться, поскольку главной своей задачей он считал обеспечение безопасности заложников, а все остальное отходило на второй план. Он заявил, что при данных обстоятельствах придется разрешить Зеленой бригаде вылететь на Кубу вместе со всеми заложниками, и в аэропорту Ла-Гуардия их уже ждет реактивный самолет.

Чарльз невольно вспомнил о вчерашнем предсказании Мэри Монохэн. Террористы Зеленой бригады, образно говоря, вели себя, как самые настоящие «огромные змеи». Но они находились сейчас в Нью-Йорке и собирались лететь на Кубу, а ведь это так далеко от поместья!.. Хотя, вероятно, по пути им и придется пролетать над Виргинией. Может быть, именно это почувствовала несчастная старуха?… Однако Чарльз не мог в такое поверить, хотя в глубине души он готов был допустить, что временами Мэри Монохэн действительно становилась ясновидящей. Но все равно было совершенно невероятным, чтобы старуха-инвалид смогла почувствовать, что когда-то над ними пролетит самолет с террористами, даже если ее прежние предсказания и сбывались, пусть даже и часто. Это все равно, что мысленно двигать блюдечко на сеансах спиритизма, не прикасаясь к нему руками.

Сразу после интервью с Джимом Спенсером началась реклама консервов для кошек. Три толстых сиамских кота распевали какую-то песенку. Этого Чарльз уже не смог вынести. Он выключил телевизор и отправился на веранду к Аните. Приближалось время обеда.

Глава восьмая

К обоюдному удивлению Чарльза и Аниты первыми в этот день на сеансы психотерапии прибыли Марк и Хитэр Пирсон. Уолши только что закончили свой обед, как буквально через минуту к усадьбе подъехала щегольская красная спортивная машина Пирсонов. За рулем была Хитэр. Зная недоверие Марка к психиатрам, Уолши ожидали увидеть их здесь последними, а то еще Марк мог заупрямиться и не приехать вообще.

Марк Пирсон был сегодня единственным новичком, остальные пациенты уже бывали у Уолшей. Сама Хитэр посещала кабинет Чарльза в Ричмонде, но ее муж всякий раз оставался дома. Марк, очевидно, считал себя выше того, чтобы признать, что и ему, и его жене необходима посторонняя профессиональная помощь. И тогда Чарльзу пришла в голову неплохая мысль. Он рассказал Хитэр про поместье Карсон, и попытался убедить ее привезти с собой Марка, причем сказать ему, что это будет просто отдых, а не лечение. И если здесь его отрицательное отношение к психотерапии хоть немного ослабнет, то в дальнейшем они вполне могли бы вместе приходить на прием в Ричмонде.

Уолши были настолько влюблены в свое поместье, что не допускали и мысли о том, будто у кого-то может создаться о нем не такое же благоприятное впечатление. На их взгляд, не любить эти места было просто невозможно. И они не ошиблись. Как только супруги Пирсон вышли из машины, Хитэр огляделась и в восторге воскликнула:

– Бог ты мой! Как же здесь мило!

Марк пока что воздерживался от высказываний, оценивающе рассматривая подходящих к ним Чарльза и Аниту.

На первый взгляд Пирсоны казались симпатичной молодой парой. Но приглядевшись к ним повнимательней, можно было заметить и чрезмерную мрачность и какую-то отрешенность Марка, и грустную озабоченность в голубых глазах у симпатичной блондинки Хитэр. Марк был скульптором и художником, он много работал, но признание неумолимо обходило его стороной. Хитэр же, наоборот, была слишком известна, как художница, потому что писала исключительно коммерческие картины. Она каждый раз говорила, что муж гораздо талантливей ее, но тем не менее деньги в семье зарабатывала именно она, работая по заказам рекламных агентств, в то время как Марк со своими «серьезными» произведениями тщетно пытался найти себе спонсора, чтобы выставляться в известных галереях.

Ему было бесконечно стыдно сидеть на шее у жены и обидно на весь мир, который не торопился признавать в нем гения. И вот в последнее время неудачи в искусстве начали отражаться на состоянии его здоровья: резко понизилась половая потенция, он начал сильно сомневаться в себе. Напрасно Хитэр уверяла мужа, что его работы настолько прекрасны, что в скором времени их обязательно оценят и начнут раскупать, а даже если этого и не случится, она все равно не перестанет искренне любить его. Очевидно, Марк все же опасался, что его жена – удачливая и обеспеченная женщина – рано или поздно решит порвать с неудачником-мужем.

Пытаясь держаться как можно свободнее, Хитэр представила своего супруга Аните и Чарльзу. Марк был одет в потертые джинсы, кеды на босу ногу и желтую легкую рубашку, на которой печатными буквами было вышито «БАР ДЖО». Хитэр, загорелая и стройная, была в красных шортах и белой с красным футболке. Пожимая крепкую широкую ладонь Марка, Чарльз с улыбкой сказал:

– Да! У вас настоящая хватка скульптора! Хитэр много говорила мне о ваших замечательных работах.

– Пока мало кто считает их замечательными, – мрачно заметил Марк, пиная носком кеда пучок травы, пробившейся между двумя булыжниками на мощеной дорожке перед домом. А потом совершенно серьезно, даже с какой-то напыщенностью, добавил: – Но скоро я заставлю их переменить свое мнение.

– Ну конечно же, дорогой! – поддержала его Хитэр и ласково положила мужу руку на плечо.

Но тот раздраженно одернул ее:

– Ты что это? Тебе уже надоело быть единственным светилом в нашей семье?

Казалось, Хитэр вот-вот расплачется от обиды. Но тут в разговор вступила Анита, быстро разрядив возникшее напряжение:

– Как же вы быстро доехали! У нас с Чарльзом на дорогу отсюда до Ричмонда уходит как минимум пять часов.

В этот момент на веранду вышла Мередит Мичам – полная молоденькая негритянка. В последнее время она стала быстро поправляться и, очевидно, в будущем собиралась догнать в весе мать. Как и Бренда, она постоянно носила белую униформу, которую им выдавали в детском кафе. Высунувшись из-за колонны, она звонко крикнула:

– Доктор Чак! Может быть, нужно помочь с багажом?

– Нет-нет, мы сами управимся, – улыбнулся Чарльз, на что Мередит лишь недовольно покачала головой: он опять не дает ей выполнять ее прямые обязанности…

Девушка повернулась и начала убирать со стола.

Увидев накрытый на веранде стол, Хитэр смутилась:

– Боже мой! Мы, наверное, слишком рано приехали? Вы обедали, а мы, видимо, помешали…

– Ничего подобного, – добродушно ответил Чарльз. Он опасался, что Марк тоже может почувствовать себя не в своей тарелке, и тогда контакт будет навсегда потерян.

– Мне так неловко, – виновато произнесла Хитэр. – Но мне помнится, вы говорили, что можно приезжать днем в любое время. А так как для нас с Марком это что-то вроде небольшого отпуска, мы выехали еще вчера и на ночь остановились в Шарлотсвилле. Вы представляете, мы всю жизнь прожили в Виргинии и ни разу не были в Монтиселло! А ведь это совсем рядом с Шарлотсвиллем, вот мы и решили сперва заехать туда. Вчера мы объехали кучу исторических мест, а потом пообедали в ресторане, который работал еще до Гражданской войны, представляете? А сегодня мы прямо после завтрака отправились в путь, потому что боялись не сразу найти дорогу, но вы так подробно все описали и нарисовали такой хороший план, что мы не потеряли в итоге ни единой минуты. И вот мы здесь…

– Вот и чудесно! – обрадовалась Анита. – Давайте мы вам поможем донести сумки и проводим в комнату. А потом можно выпить на веранде по чашечке кофе или, если хотите, мятного коктейля – Чарльз от него просто с ума сходит. И у нас останется еще уйма времени, прежде чем съедутся все остальные. Так что вы успеете даже немного вздремнуть.

– Ну, и как, Марк вам понравился Монтиселло? – поинтересовался Чарльз, пока они все вместе дружно разгружали багажник.

– Удивительно красив! – восхищался художник. – Теперь понятно, почему Томасу Джефферсону так не хотелось уезжать оттуда в Вашингтон, когда он стал президентом. Жаль, что мы не всегда можем жить там, где нам больше нравится… А сейчас это и вовсе становится для многих непозволительной роскошью.

– Поэтому мы и приобрели поместье Карсон, – с гордостью сказал Чарльз. – Я думаю, Марк, вы здесь прекрасно отдохнете. Мы с Анитой очень рады, что вы к нам все же приехали.

Чарльз всегда принимал близко к сердцу все высказывания своих пациентов. И сейчас ему было приятно, что Марк по достоинству оценил красоту Монтиселло. Это значило, что у него действительно гонкая душа, и способность видеть прекрасное еще жива. Возможно, у него и в самом деле возникли серьезные проблемы в семье, но теперь, вспоминая некоторые высказывания Хитэр, он все больше убеждался, что этот случай не такой уж и безнадежный.

Хотя, если бы Чарльз присутствовал в комнате, когда Пирсоны остались одни, его оптимизму, возможно, суждено было бы несколько поугаснуть. Супругам отвели роскошную спальню на втором этаже в задней части дома. Солнечный свет заливал комнату через огромные окна, а легкий ветерок раздувал белые тюлевые занавески. Ощущение света и простора усиливалось еще и оттого, что стены и потолок были девственно-белого цвета. Между окнами стоял большой секретер из красного дерева с литыми медными ручками, удачно сочетавшийся с таким же шкафом у противоположной стены. Возле камина уютно расположились два удобных кресла, а рядом с ними – невысокий старинный столик. Но самым замечательным предметом в комнате, разумеется, была кровать – просторная, с пологом на четырех столбиках и балдахином. Причем и балдахин, и покрывало были сделаны из расшитого золотом зеленого шелка и обрамлены тяжелой золотой бахромой – такая ткань раньше использовалась для портьер.

Уолши пришли к единодушному заключению, что эта комната идеально подходит для молодой супружеской пары, которой в лечебных целях нужно пережить романтический подъем, и вполне годится для «второго медового месяца». Как и вся обстановка в поместье, эта спальня мало чем напоминала двадцатый век. И находясь в ней, можно было легко почувствовать, как уходят в сторону все нелепые проблемы современности.

– Какая чудесная комната! Тебе нравится, дорогой? – спросила Хитэр, раскладывая по ящикам привезенные вещи.

Марк хмуро посмотрел на нее, лежа на кровати поверх покрывала. Хитэр невозмутимо продолжала одну за другой распаковывать сумки.

– Уж такая чудесная! – злобно передразнил Марк. – Ты что же, как и твои психиатры считаешь, будто здесь все заботы сразу же сами собой растворятся? Заблуждаешься. Можно подумать, что стоит лишь потереть волшебную лампу – и все готово, да? Черта с два! Можно изменить обстановку, но не нас самих.

У Хитэр все похолодело внутри. Неужели он намекает на то, что больше не любит ее? Потерять его любовь – вот чего она боялась больше всего на свете. Остальное она могла пережить – и его мрачное настроение, и злость, и отчаяние. Только бы он не начал относиться к ней так, как к самому себе.

– А ты говорил доктору Уолшу, что комната тебе понравилась, – напомнила Хитэр и сильно закусила нижнюю губу.

– Просто из вежливости, – проворчал в ответ Марк, – перед нашим ВЕСЬМА богатым хозяином. Конечно, комната чудесная, иначе и быть не могло – нам ведь пришлось за это неплохо раскошелиться. Тысяча долларов – и полный кайф на целых четыре дня! Да мы просто помогаем им разбогатеть за наш счет, и не больше. Но раз уж мы позволили обращаться с собой, как с сопливыми щенками в летнем школьном лагере, то нам действительно не помешает проверить свои головы.

– Мы вполне можем позволить себе такую роскошь, – возразила Хитэр. – В этом году мне невероятно везет. А на прошлой неделе я получила еще один чек…

– Мне уже надоело слушать, сколько ты зарабатываешь! – огрызнулся Марк.

– Но я считаю, что это НАШИ деньги, а не только мои, – попыталась оправдаться она.

– Тогда почему ты все время напоминаешь мне об этих деньгах? – разозлился Марк, спустил ноги и сел на кровати, исподлобья уставившись на жену.

Хитэр подошла и села рядом, не зная, какие еще подыскать слова, чтобы успокоить его и самой успокоиться вместе с ним.

– Мне совсем не важно, кто из нас зарабатывает деньги, – начала она. – Лишь бы мы оба были счастливы. Марк, ты мне должен верить, так было и будет всегда. Наоборот, я считаю, что я должна снять с тебя все финансовые заботы, чтобы ты полностью мог отдаться своему любимому делу. Я же никогда ни в чем не упрекала тебя, разве не так?

– На словах – нет.

– И на деле – тоже нет.

– Ты что, действительно считаешь меня ненормальным, – закричал он. – Значит, я все это сам выдумал?

– Нет, я просто думаю, все твои переживания происходят оттого, что тебя пока не хотят признавать. Но, пожалуйста, Марк, не надо срывать зло на своих близких. Я тебя никогда не брошу, но только прошу: не надо обвинять меня в своих неудачах.

Марк ничего не ответил. Он даже не пытался найти для жены какие-то слова ободрения. Хитэр медленно встала с кровати и вернулась к сумкам. Занятие было не из веселых, к тому же ее постоянно преследовала мысль, будто Марк ее разлюбил.

Последней надеждой на восстановление нормальных отношений для нее оставались психотерапевтические сеансы в этом поместье. Конечно, она не считала, что после посещения усадьбы все их проблемы сразу же окончательно развеются, как язвительно «полагал» Марк, но все же он мог бы по-новому взглянуть на их отношения, и временная размолвка перестала бы угрожать их любви.

Вчера ночью, хотя Марк и не занимался с ней любовью, он все же давал понять, что Хитэр ему не совсем безразлична. А сегодня опять цепляется по мелочам. И ее надежда, и так уже потрепанная судьбой, теперь буквально расползалась по швам. Хитэр с ужасом думала, что их пятилетний брак, так прекрасно начавшийся, может вот-вот закончиться разводом.

Может, это из-за того, что уж слишком гладко идут дела у нее самой? Неужели это судьба всех женщин, которые зарабатывают больше своих мужей?…

За все время их совместной жизни она действительно приносила домой гораздо больше денег, чем он. Но это никогда его особенно не волновало, все тихо шло своим чередом. Поэтому так и повелось, что пока Марк не сделал свою карьеру, обеспечивала семью Хитэр, а рано или поздно у него обязательно должно было все получиться, просто еще не представился удобный случай. Для Марка Хитэр была не только верной супругой, но и надежным другом и помощником. Она готова была пойти на все, лишь бы проложить дорогу его несомненному таланту.

В самом начале их знакомства он казался таким энергичным и жизнерадостным – настоящий свободный художник, изо дня в день усердно трудившийся над камнем или холстом. Деньги никогда не были для него целью номер один. Самое главное – искусство. Но иногда ему все же приходилось брать коммерческие заказы, чтобы прокормить себя. В один из таких моментов он и встретился с Хитэр в небольшой рекламной компании в Ричмонде, где она к тому времени работала-уже третий год после окончания художественного колледжа. У нее и тогда уже было много заказчиков, которые почему-то предпочитали именно ее и для разработки рекламных проектов, и для их исполнения. И Хитэр даже подумывала о том, чтобы бросить свою работу «с девяти до пяти» и перейти на разовые договоры, но смогла претворить этот замысел в жизнь лишь после того, как поняла, что окончательно влюбилась в Марка Пирсона. Именно Марк раздразнил ее прелестями настоящей свободы и убедил в том, что и заказчики будут относиться к ней лучше, если она выберет именно такой путь.

Благодаря его уговорам, Хитэр действительно ушла с постоянной работы и добилась успеха, несмотря ни на какие трудности. Она достигла совершенства в коммерческой живописи, чего нельзя было сказать о ее отношениях с людьми.

И этот успех положил начало ее провалу в личном плане. Марк стыдился того, что не поспевает за женой, и постепенно это все больше омрачало их безоблачное семейное счастье. Они мечтали, что поднимутся на вершину славы вдвоем, и вот теперь оказалось, что он остался внизу. Но сама Хитэр осталась прежней. Она, как и раньше, готова была день и ночь работать над рекламными проектами и зарабатывать на жизнь, только бы он продолжал трудиться ради высшего искусства. Ей даже нравилось быть для Марка ломовой лошадью, снимая все его тревоги о заработках. Даже если в ее голове и возникали иногда мысли о том, будто она талантливей его, Хитэр сразу же отгоняла их прочь.

Надо заметить, что она никогда не гордилась своими работами, может быть потому, что все давалось ей чрезвычайно легко. Еще в школе она умела за несколько минут изобразить привлекательную мордашку или мультипликационных зверюшек, любила рисовать яркие сюжетные картинки. И хотя сейчас это приносило ей немалые доходы, все же такая работа не требовала затраты больших творческих сил. Хитэр повторялась, иногда даже заимствовала персонажей у других художников, и делала все очень быстро. Временами она брала свой старый рисунок, добавляла несколько деталей, меняла цвета – и он уже выглядел как совершенно новый и неповторимый. За это ее очень ценили – фантазия у Хитэр была действительно неиссякаемая. И еще у нее было исключительное чутье на рыночный спрос продукции, и все, что она бралась рекламировать, впоследствии хорошо продавалось. Конечно, особого таланта на это не требовалось, но тем не менее сейчас Хитэр была буквально нарасхват.

У Марка же, как она считала, наоборот, был огромный талант, настолько потрясающий, что когда она впервые увидела его картины и скульптуры, то была буквально ошеломлена. Рано или поздно эти работы обязательно должны были привлечь к себе внимание известных критиков и меценатов. Только бы Марк не потерял веру в самого себя.

Хитэр часто грустила, размышляя над тем, что ведь именно Марк убедил ее заняться таким суетным делом, как реклама, и теперь она оказалась на высоте, а сам он со своими изумительными произведениями до сих пор оставался непонятым и непризнанным. От этого она постоянно чувствовала себя виноватой, будто именно из-за нее он начал сомневаться в своих силах. Все труднее и труднее становилось для Марка писать и ваять, потому что на чердаке и так уже скопилось немало созданных шедевров, при виде которых его надежда, что они когда-нибудь увидят свет в лучших галереях страны, постепенно угасала. За последний месяц он не начал ни одной новой работы, оправдываясь тем, что его творческий подъем временно прошел. Как-то Хитэр попробовала вывести его из состояния депрессии, заявив, что лично ей приходится работать каждый день, не считаясь со своим настроением. Но это только вызвало у него новый приступ ярости. Марк в довольно резких выражениях объяснил ей, что такие замыслы, как у него, рождаются не сразу, их надо вынашивать, и что он вообще не автомат, у которого все должно получаться, как только нажмешь на кнопку.

Хитэр молча проглотила и эти обидные слова.

Но надолго ли хватит ее терпения?

Сколько еще времени собирается Марк издеваться над ней? Ведь может получиться так, что возникшее между ними напряжение приведет наконец к разрушению даже самых светлых и нежных чувств.

А сколько уже раз Марк пытался заняться с ней любовью и у него ничего не получалось! Значит, и сама их любовь теперь тоже в опасности. Ведь она легко могла перерасти в нем в ненависть к «виновнице» всех его неудач.