Текст книги "Остров Феи Морганы (ЛП)"

Автор книги: Джон Мартин Лихи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Джон Мартин Лихи
Остров Феи Морганы

Какие ж феи здесь приют нашли?[1]1
  Пер. Соколовского А. Л.


[Закрыть]

 
– Шекспир, «Цимбелин».
 

1. Встреча

Одинокий и безжизненный, вздымается он посреди одного из самых безлюдных уголков во всём пустынном Беринговом море. Остров Фланг – так зовётся эта каменная глыба, чёрная, растрескавшаяся, искрошенная и зазубренная, – быть может, вершина горного хребта, погрузившегося в пучину в некую незапамятную эпоху истории Земли. В длину он едва достигает полумили, наибольшая ширина – вдвое меньше, а наивысшая его точка возвышается над морем всего футов на двести.

Остров Фланг (которому вскоре суждено стать местом трагедии и ареной, пожалуй, самой причудливой развязки дела об убийстве в истории) лежит совсем рядом с пятьдесят пятой параллелью северной широты. Это было в начале июля; если быть точным, то 2-го числа. В эту пору (если только небо не затянуто тучами) тьма никогда не опускается на это мрачное, пустынное место – обитель немногих тюленей и еще более редких морских птиц. Солнце, склоняющееся на 23° к северу, заходит только около 9 часов; в полночь оно находится всего на двенадцать градусов ниже (северного) горизонта, так что вместо темноты здесь лишь сумерки; и в половине четвёртого оно вновь поднимается из океанских просторов. Какой разительный контраст с противоположным временем года! Ведь в день зимнего солнцестояния солнце всходит только в 8:30, к полудню достигая высоты всего в дюжину градусов, а в половине четвёртого уже исчезает. Странное, право слово, место выбрала бы себе для обитания какая-нибудь фея – этот мрачный, дикий, безжалостно терзаемый бурями островок посреди темного и буйного субарктического моря. И все же остров Фланг принадлежал именно фее. Однако одинокий наблюдатель, взобравшийся на его вершину, был обречен никогда этого не узнать. Зато Катберту Грисуолду предстояло узнать об этом – узнать совсем скоро и к своему глубочайшему горю: узнать, что это был Остров Феи Морганы.

«Горгона», небольшой двадцатипятифутовый шлюп, как раз проходил мимо Фланга, когда Грисуолд заметил его. Шлюп шел северо-восточным курсом под легким попутным южным бризом. В тот момент, когда Катберт Грисуолд – единственный человек на борту, если не считать волкодава-подростка, – сделал свое открытие, восточная оконечность острова находилась почти точно по левому борту, менее чем в полумиле от судна. Здесь берег острова отвесно поднимался над водой футов на пятьдесят. И там, на самом краю каменной стены, стоял человек. Его фигура четко вырисовывалась на фоне синего неба, а руками он отчаянно подавал сигналы. И почти одновременно с тем, как Грисуолд увидел его, над водой пронесся голос несчастного – слабый, словно тихий плеск волн о борта «Горгоны». В тот же миг волкодав приподнялся со своей теплой лежанки и высунул свирепую морду из-за комингса кокпита, устремив взгляд на Фланг.

– Человек, Плутон! – воскликнул Грисуолд. – Видишь его там? Но что, скажи на милость, делает живая душа в этом проклятом месте? Ну, сам-то я бывал на этом острове пару раз, и если бы кто-нибудь меня там обнаружил, то, пожалуй, задался бы тем же вопросом. Но ты глянь на него, Плутон: он машет нам как умалишенный. Если это потерпевший крушение, то немудрено – ведь тут может пройти десяток лет, а над горизонтом этой глухомани так и не покажется ни один парус. Ладно, зайдем в бухту и поглядим, в чем дело.

Грисуолд переложил румпель, и маленькое судно плавно свернуло с прежнего курса, взяв направление почти под прямым углом к нему, медленно приближаясь к острову; оно скользило вдоль скал, у подножия которых прибой рокотал так, словно где-то рядом ворчал дикий зверь.

Пройдя небольшое расстояние – «Горгона» находилась тогда примерно на траверзе середины острова, – они убрали паруса и запустили бензиновый мотор. Маленькое судно медленно двинулось к изломанной каменной стене, обогнуло три скалы, торчащие из воды подобно чудовищным черным клыкам, и вошло в проход шириной около двухсот футов, прорубленный какой-то древней природной конвульсией в теле острова.

Некоторое время эта гигантская расщелина (едва не разделяющая Фланг на два отдельных островка) тянулась наискось. Затем следовал резкий поворот влево, после него – плавный вправо, и наконец «Горгона» выскользнула в небольшую овальную заводь, окруженную каменными стенами и спокойную, как мельничный пруд. Слева скалы взмывали отвесно от самой кромки воды на стофутовую высоту. Противоположный берег был изломанным и обрывистым; в одном месте виднелась узкая полоска пляжа. Мотор смолк, и, поравнявшись с этой отмелью, Грисуолд отдал якорь на глубине в три сажени – в ту пору как раз стоял отлив.

– Эгей! – крикнул он изможденной фигуре, только что появившейся на кромке пляжа. – Каким чертом тебя сюда занесло?

– «Матушка Гусыня», – последовал ответ.

Грисуолд изумленно уставился на него.

– «Матушка Гусыня»? Хочешь сказать, эта старая карга примчала тебя сюда на своей метле?

На лице потерпевшего кораблекрушение мелькнула слабая улыбка.

– Торговая шхуна, – пояснил он. – Ее разнесло в щепки о те скалы на западной оконечности острова. Все до единого погибли, кроме меня.

– Когда это случилось? – спросил Грисуолд.

– В тот самый шторм – двадцать седьмого числа. Капитан думал, что мы прошли далеко к востоку от этого острова. Шхуна раскололась, точно пустая бочка, брошенная на камни. После этого я ни единой щепки от нее не видал. Сам не знаю как, я оказался в расщелине в скале, и кое-как сумел переползти в безопасное место.

– И обнаружил, – заметил Грисуолд, – что попал вовсе не в райские кущи.

– В ад, – отозвался несчастный. – Я понимал, что могут пройти годы, прежде чем какое-нибудь судно заметит этот проклятый остров – и меня на нем. Но я знал и то, что годы мне здесь не прожить, тут и на месяцы рассчитывать нечего. Я едва не умер с голоду. Пытался поймать тюленя, да куда там.

– Ну что ж, – подбодрил его Грисуолд, – в кладовой «Горгоны» нет недостатка в харчах, так что сможешь наверстать упущенное.

Говоря это, Грисуолд уже спускал на воду свой маленький ялик – «Кроху», как он его называл.

– А я уж думал, – вымолвил спасенный, – что вы меня так и не заметите.

– Счастье твое, что заметил! Страшно даже подумать, что я мог пройти мимо и бросить тебя здесь на произвол судьбы. Но… ладно, теперь ты в безопасности. Чего уж горевать о том, что могло бы случиться, верно?

В безопасности? Ни один из них даже не подозревал, какое откровение ожидало их всего через несколько минут. В тот самый миг, когда Грисуолд увидел на скале отчаянно размахивавшего руками человека, – именно в тот миг потерпевший кораблекрушение, хотя ни он сам, ни Грисуолд об этом не догадывались, уже был отмечен печатью смерти.

Ибо, как вскоре узнал Катберт Грисуолд, этого человека звали Фердинанд Чантрелл.

2. «Ты!»

– Один путешествуете? – спросил спасшийся, когда Грисуолд шагнул в маленький ялик.

– Совсем один, если не считать Плутона. Держу путь из Антату в Тамахновис.

– Я бы подумал, что для такого дела нужно судно побольше, ну и хотя бы один матрос в помощь.

Грисуолд рассмеялся.

– Некоторые, – сказал он, – считают меня сумасшедшим за то, что я колумбствую на такой посудине, как «Горгона». Но я на этой старой лоханке уже полмира обошел. Может, когда-нибудь и кругосветку совершу – просто чтобы доказать им, что я не совсем с приветом.

Пока они разговаривали, Грисуолд направил ялик к берегу. Шлюп стоял всего в пятидесяти-шестидесяти футах от пляжа.

– Похоже, – заметил собеседник, – вы хорошо знаете эти места.

– О да. Я бывал здесь и раньше, причем не раз. Странное это местечко.

В следующий миг нос лодки с шуршанием уткнулся в гальку, и она замерла. Катберт Грисуолд поднялся и протянул руку.

– Добро пожаловать, незнакомец, – произнес он. – Малышку «Горгону» вряд ли назовешь роскошной яхтой, но, думаю, она покажется тебе поуютнее этих голых скал Фланга. Располагайся, всё, что у меня есть, к твоим услугам.

– Вы спасли мне жизнь! – воскликнул тот, крепко пожимая руку Грисуолда – ту самую руку, которой вскоре предстояло послать пулю прямо в сердце говорившего. – А я не из тех, кто забывает добро. Меня зовут Чантрелл. Фердинанд Чантрелл.

Грисуолд тихо вскрикнул и отдернул руку, словно прикоснулся к ядовитой змее.

– Ты!

– Что… что такое? – пролепетал человек, отшатываясь от этого страшного лица, вдруг оказавшегося так близко.

– Ты! – выкрикнул Грисуолд. – Наконец-то ты!

– Да о чем вы вообще говорите?

– Так ты меня не узнаешь?

– Нет. Я вижу вас впервые в жизни.

– Это я знаю. Но тебе следовало бы знать, кто я такой.

– Да кто вы?

Грисуолд расхохотался – злобно, жутко. Волкодав Плутон там, на «Горгоне», внимательно наблюдал за ними; но что касается этой встречи и всего, что за ней последовало… что ж, волкодавы, как и мертвецы, не умеют болтать. Однако – что Грисуолд даже представить не мог – феи болтать умеют. А ведь это был Остров Феи Морганы.

– Кто я такой? – переспросил Грисуолд. – Неужели не догадываешься?

– Нет.

– Надо же, надо же! Он не может угадать. Красавчик Ферди Чантрелл, этот сущий дьявол по женской части, – и не может угадать, кто я! Подумать только! Впрочем, чему я удивляюсь? Само собой, я ведь не единственный, у кого есть старые счеты к Красавчику Ферди, вот он теперь и гадает, кто именно перед ним стоит. Ну конечно! Мог бы и сам догадаться. Она ведь была далеко не единственной.

– Она? – воскликнул Фердинанд Чантрелл. – Кого вы имеете в виду?

– Слышите, небеса? – вскричал Грисуолд. – Он сам признался! Он даже не знает, кого я имею в виду. Если бы женщина была только одна, он бы ни секунды не сомневался. Он сразу понял бы, кто перед ним.

– Так вы скажете мне?

– Да! – почти сорвался на крик Грисуолд. – Скажу, еще как скажу! Ее звали Аманда!

Чантрелл отпрянул на шаг, и его изможденное лицо стало бледным как пепел.

– Вы… вы!

– Да! Это я, я! Катберт Грисуолд!

– Я думал, вы мертвы.

Грисуолд расхохотался.

– Вот, значит, как ты заговорил? И это, надо полагать, далеко не единственное, в чем ты был уверен. Но, как видишь, я не подох, я очень даже жив. И наконец-то ты попался – прямиком мне в руки, голубчик. Здесь нет лишних глаз, а Фланг умеет хранить тайны. Да если бы я сам взялся режиссировать эту сцену, лучше бы не вышло. Просто глазам своим не верю!

Взгляд Чантрелла стал жестким и вызывающим.

– Что это значит?

– Что это значит? А то, что я собираюсь тебя убить, – отрезал Грисуолд. – Убить и пустить на корм рыбам. Прежде чем я с тобой покончу, Красавчик Ферди, ты еще пожалеешь, что не пошел на дно вместе со своей шхуной, – видит Бог, ты проклянешь тот день, когда родился на свет.

– Значит, вы собираетесь меня убить?

– Называй это как хочешь. Нет! – рявкнул Грисуолд, молниеносно выхватывая револьвер. – Ни шагу ближе, не то я всажу в тебя пулю прямо сейчас. Я намерен позволить тебе еще немного покоптить небо, хотя это, разумеется, всецело зависит от твоего примерного поведения.

– Премного благодарен, – отозвался Чантрелл, отвесив поклон с притворной серьезностью.

Катберт Грисуолд уставился на него, а затем расхохотался.

– Ты сам не понимаешь, за что благодарен!

– Вы! – воскликнул Чантрелл. – Именно вы! Миллионы людей на свете – и этот затерянный в океане остров – и надо же было, чтобы принесло именно вас!

– Ну что ж, Красавчик Ферди, говорят, жизнь причудливее любого вымысла. И кто знает, на что способна Немезида? Красавчик Ферди! Надо же, и вот наконец он стоит предо мной. Знаешь, я часто размышлял, какой ты из себя. И что только Аманда нашла в тебе такого удивительного? Да уж.

Он принялся разглядывать Чантрелла с головы до ног, то с одного бока, то с другого, точно перед ним было существо какого-то невиданного вида.

– Красавчик Ферди! Скажи-ка, как вам это удаётся? Вам, покорителям женских сердец? Вот ты стоишь передо мной во плоти, а я всё равно не стал понимать больше, чем прежде. Хотя вижу, что прозвище своё ты носишь вполне заслуженно. О да, я вижу, что Красавчик Ферди из тех типов, от которых женщины сходят с ума. Но почему они это делают? И ведь я был уверен, что моя Аманда стоит неизмеримо выше подобных слабостей. Почему она поддалась твоим чарам? М-да! Хотя она могла бы поступить по-человечески: она, да и вы оба, могли бы дождаться, пока она разведется с беднягой-мной. Пока я надрывался ради неё, пока вкалывал как каторжный, тебе обязательно нужно было ее украсть.

– Украсть её?!

Чантрелл рассмеялся – и этот смех полоснул прямо Грисуолда по сердцу.

– Украсть её? Да у таких, как вы, женщину и красть не надо! А что до развода, вы прекрасно знаете, что она боялась – боялась, что вы убьете её, ведь вы не раз ей этим угрожали. Если в чьем-то сердце и царил леденящий, первобытный ужас, так это в сердце Аманды. Бросьте разыгрывать комедию передо мной, Грисуолд. Я всё знаю.

– Ты много чего знаешь! Но Судьба отдала тебя в мои руки, чтобы я свершил над тобой мою месть. Не пожелай жены ближнего твоего. У тебя был твой час триумфа. Теперь настал мой.

– Будь по-вашему.

– Ты у меня запоешь совсем по-другому, когда я за тебя возьмусь, Красавчик Ферди. Ты еще проклянешь тот самый час, когда явился в этот мир.

Фердинанд Чантрелл усмехнулся.

– Бедный глупец! Проклинать час своего рождения после того, как я познал рай благородной женской любви?

– Вздор! – оборвал его Грисуолд, скрежеща зубами.

– Разумеется, для такой извращенной, убогой души, как ваша, это вздор. Любовь? Да вы понятия не имеете, что это такое. И никогда не узнаете.

– Мне только тебя в учителях и не хватало! Но теперь ты в моих руках, наконец-то ты мой, и ты проклянешь тот день, когда впервые увидел Аманду!

– Никогда! – воскликнул Чантрелл, и в его темных глазах вспыхнул огонь, который Грисуолду на мгновение показался отсветом иного мира, куда более чудесного и таинственного, чем наш. – Она была моей – моей, только моей! Пусть даже мне был отпущен всего один короткий год. Пожалеть о том дне? Ничто из того, что вы можете со мной сделать, не заставит меня пожалеть. Пожалеть, что я встретил Аманду? Да будь у меня тысяча тысяч жизней, а у вас – тысяча тысяч демонов, чтобы терзать каждую из них тысячей тысяч изощренных способов в течение ста миллионов лет – даже тогда я превозносил бы свою любовь к Аманде!

– Ну и ну! – присвистнул Грисуолд. – Тебя бы стоило прозвать Ферди Гиперболическим.

Несколько мгновений он молча разглядывал Фердинанда Чантрелла, а затем произнес:

– Но если оставить поэзию в стороне… неужели она была и остается столь дорога тебе, хотя сейчас она всего лишь…

– Ангел! – прервал его Чантрелл. – На небесах!

– Череп и кости, – отрезал Грисуолд, – если только, конечно, она не превратилась в щепотку пепла в погребальной урне.

Чантрелл безмолвствовал. С лицом и всем обликом Грисуолда происходила странная перемена. Он сунул оружие обратно в карман и как-то загадочно улыбнулся своему собеседнику.

– Так ты подумал, что я это всерьез? – рассмеялся он. – Надо же, надо же!

– О чем вы говорите?

– Да всё о том же, о моем маленьком представлении, – пояснил Катберт Грисуолд. – Ты и впрямь поверил, Ферди? Всего лишь невинная шутка, и…

– Шутка?

– Немного дешевой театральщины, Ферди, – улыбнулся Грисуолд. – Ты и правда решил, что я собрался тебя убить? Выбрось это из головы. Аманда – будь она сейчас хоть черепом с костями, хоть горстью пепла – для меня пустое место, а память о ней – и того меньше. Мир полон дураков, но нет дурака больше, чем мужчина или женщина, пытающиеся удержать супруга, чье сердце принадлежит другому. Конечно, если ты любишь того, кто уходит – а я любил Аманду, – потеря эта горька. Но именно в такие минуты человек являет себя либо философом, либо дураком. Дурак бросается убивать любовника или их обоих. Философ же говорит себе: «Раз она разлюбила меня и хочет быть с другим, пускай идет», – и утешается мыслью, что она – не единственная рыбешка в этой луже, называемой людьми жизнью.

– Что до угроз, о которых ты помянул… что ж, признаю, они были, но то была сплошная показуха, Ферди. И доказательство тому – то, что в час испытания я повел себя как истинный философ. Ведь ты не думай, будто я не пустился за тобой в погоню потому, что не смог тебя отыскать. Повторяю, я оказался философом. Это был горький час, но я сказал себе: «Пускай идет, и дай Бог ей найти с ним то счастье, которого она не нашла со мной». Да, Ферди, это был жестокий удар, но именно так я и сказал. И повторил бы это снова.

– Рад, – после некоторого колебания произнес Чантрелл, – что вы смотрите на вещи столь здраво.

– Одно только, Ферди: хотелось бы мне, чтобы она поступила здраво, по-человечески – дождалась бы развода. Но в этом, полагаю, виноват я сам с моей проклятой театральщиной – всегда за мной водился такой грешок, Ферди. Надеюсь, она меня простит. Что ж, дело сделано, теперь ничего не исправишь. Мир ее душе.

Фердинанд Чантрелл ничего не ответил. Он внимательно и с некоторым недоумением смотрел на собеседника. Что ему было думать обо всей этой странной истории? Неужели угрозы Грисуолда и впрямь была всего лишь показухой? Или же это дьявольская хитрость человека, зловещего и наполовину безумного?

– Ладно, пойдем, – сказал Грисуолд, поворачиваясь. – Прыгай в эту скорлупку, доберемся до «Горгоны», и я тебя покормлю. Чертовски скверный способ обойтись с полуголодным человеком – заявить ему, будто собираешься убить его и скормить рыбам! Но ведь порой, понимаешь, Ферди, парню нужно просто немного пошутить.

– Пошутить? Если все ваши шутки такого рода, то надеюсь, вы никогда больше не станете шутить со мной подобным образом.

– Ха-ха! – отозвался Грисуолд, отталкивая лодку от берега. – Ну ведь обвёл я тебя вокруг пальца! Признай, Ферди: ты же подумал, что я взаправду – взаправду решил тебя убить.

– По вашему виду вполне можно было поверить. В глазах у вас было что-то кровожадное и страшное.

– Ха-ха! – хохотнул Грисуолд.

– Но зачем, – спросил Чантрелл, – зачем вы это сделали?

– Да так, просто захотелось подшутить, Ферди. Чистой воды театральщина, как я и говорил. Вечно это было моей слабостью. Не раз из-за этого в неприятности влипал, но уж если подворачивался случай, устоять никак не мог. Мне частенько говорили, что я упустил свое истинное призвание, не заделавшись актером.

– Если, – отозвалась его жертва, – вся ваша актерская игра способна быть столь же убедительной, то вам действительно следовало стать актёром.

– Наверное, Ферди. Ну вот мы и у «Горгоны», сейчас я тебя мигом накормлю.

Шутка? Грисуолд ухмыльнулся и тихонько хмыкнул про себя. Шутка? О да, это была еще какая шутка! Актер? Если бы этот чертов дурак только знал правду! Но он не знал. В этом-то и заключалась вся шутка. Ферди думал, что будет жить; что страшная угроза Грисуолда была всего лишь театральщиной; думал, что он, Грисуолд – философ! Да, Ферди верил, что на «Горгоне» он вернется в мир людей (и женщин)! Ха-ха! До чего же это упоительно. Перед мысленным взором Ферди уже вставали картины спасения – и, без сомнения, новые Аманды. Что ж, это лишь прибавит горечи чаше, которую ему придется испить до дна – быть может, через час, а скорее всего, через два. Грисуолд еще не знал точно, когда именно; он знал лишь одно: он убьет Красавчика Ферди, убьет его здесь, на этом диком и зловещем острове Фланг.

И как же изумительно все складывалось! Никто и никогда не узнает, что стряслось со шхуной. Никто и никогда не узнает, что Фердинанд Чантрелл вообще ступал на этот остров. И ни одна живая душа вовек не проведает о том, что он сам, Катберт Грисуолд, встретил здесь Чантрелла и убил его. Ни единого свидетеля вокруг, ни единого следа не останется, и остров Фланг никогда не сможет рассказать.

«Шутка!» – подумал Катберт. – «Ха, ха! Ему ещё предстоит узнать, какой мрачной шуткой она является на самом деле!»

Ни разу, однако, не мелькнула в тёмном уме Грисуолда мысль о том, что и ему самому тоже предстоит это узнать.

3. Убийство

Они стояли на самой вершине острова – Грисуолд, Чантрелл и волкодав Плутон.

– Странное место этот Фланг, – заметил Грисуолд.

«Да, – подумал Чантрелл, – но не страннее тебя самого. Зачем мы вообще поднялись на эту вершину? Может, это воображение играет со мной в прятки, но я буду чертовски рад, когда снова окажусь в мире людей».

Если бы кто-нибудь мог тайком наблюдать за Катбертом Грисуолдом, пока тот стоял там, это лишь усилило бы те смутные и зловещие опасения, которые жертва тщетно пыталась отогнать. Подъём на вершину Фланга не был простой прихотью Грисуолда. Он пришёл сюда с чёткой целью. Это убийство будет из тех, что никогда не раскроются. И все же, находясь наедине со своей жертвой на необитаемом острове посреди пустынного моря, он не собирался рисковать – он должен был лично убедиться, что море действительно пусто. Всякое бывает. Корабли имеют странное обыкновение внезапно появляться в самых неподходящих местах и в самое непредсказуемое время.

Медленно, украдкой он обвёл взглядом далёкий горизонт. Ни единого пятнышка кругом. Море и впрямь было пустынно. И он остался один на один со своей жертвой, один на один с Красавчиком Ферди – который вскоре превратится в нечто, диаметрально противоположное понятию «красавчик», в нечто такое, от чего Аманда отпрянула бы в ужасе. Один, совсем один! Ха-ха, теперь он точно знал, что тайна никогда не раскроется. Чего же он ждет? Волкодав, темные скалы – они ведь не умеют говорить.

«Но только не здесь, – сказал себе Грисуолд. – Я сброшу его в море, пущу на корм рыбам. Зачем мне тащить его труп туда, когда он может дойти до нужного места сам?»

– Интересно, – произнес Чантрелл, – как далеко отсюда до линии горизонта?

– Около шестнадцати морских миль, – ответил ему Грисуолд, – или девятнадцать сухопутных. Мы сейчас находимся на высоте примерно двухсот футов.

– Всего девятнадцать миль? Мне казалось, гораздо дальше.

– Вовсе нет. С высоты пятидесяти футов горизонт виден всего на девять сухопутных миль; со ста футов – на тринадцать; с трехсот – на двадцать три; с четырехсот футов – всего на двадцать шесть миль, ну и так далее.

– Я этого не знал. Но как тихо стало, – сказал Чантрелл, с любопытством оглядываясь вокруг. – Я и не замечал перемены до этого мгновения. Теперь воздух едва колышется.

– Твоя правда, – кивнул Грисуолд, поведя головой, словно прислушиваясь. – Я и сам не заметил, насколько резко всё изменилось.

– И, – добавил Чантрелл, – здесь, наверху, как будто потеплело.

– Есть такое. Должно быть, оттого, что ветер, пусть и совсем слабый, утих.

Термометр на уровне моря и термометр здесь, на вершине, зафиксировали бы разницу более чем в 15 градусов по Фаренгейту. Не то чтобы Грисуолд, знай он об этом, придал бы этому факту хоть какое-то значение. И уж точно ему и в голову не приходило, что там, за далекой линией горизонта, может что-то скрываться. Но даже если бы и знал, то не обратил бы на это ни малейшего внимания.

А между тем Фея Моргана уже взмахивала своей волшебной палочкой – та, чьё волшебство должно было вскоре раскрыть тайну Грисуолда, а его самого привести к полному краху и погибели.

– Ну что ж, – внезапно сказал Грисуолд, – пойдём вниз, Ферди.

Его жертва поднялась с явной готовностью.

– Но, – добавил Грисуолд, – пока не к «Горгоне». Давай сначала сходим туда, – и он махнул рукой в сторону восточной оконечности острова.

Его спутник ничего не ответил, и они молча двинулись вниз; следом шёл волкодав – свирепый на вид и почти такой же бесшумный, как скользящая тень.

Внезапно – они уже подходили к самому краю скального обрыва, достигавшего здесь футов пятидесяти в высоту, – Грисуолд резко выхватил свой револьвер.

– Смотри, – сказал он, не сводя взгляда с пролетавшей чайки, – сейчас я подстрелю эту пташку.

– Зачем, – спросил Чантрелл, – вам стрелять в эту бедолагу?

– Ради забавы, Ферди, ради забавы. Ну и просто проверить, точны ли еще глаз и рука. Когда-то я считался первоклассным стрелком из револьвера, Ферди. Хотя нет, – протянул Грисуолд, разворачиваясь до тех пор, пока дуло не уставилось прямо в упор на его спутника, – зачем мне тратить пулю на птицу? Она мне ничего плохого не сделала.

– Осторожнее! – крикнул Чантрелл. – Поверните эту штуку в другую сторону!

Он быстро шагнул вбок, но дуло револьвера последовало за ним.

– Смотрите, что вы делаете! Вы же целитесь прямо в меня!

– В тебя? – с притворным удивлением переспросил Грисуолд. – Спасибо, что сказал, Ферди. Понимаешь, я задумался о другом.

Жертва сделала еще одно молниеносное движение, но лишь для того, чтобы снова обнаружить: оружие по-прежнему наведено на него.

И вдруг Фердинанд Чантрелл всё понял. Он выпрямился и замер, глядя прямо в жуткие, дьявольские глаза Грисуолда.

– Ха-ха! – выдавил Грисуолд, и его голос, хриплый и дрожащий от ярости, сорвался. – Теперь-то ты понял шутку, Красавчик Ферди? Ты думал, что я притворяюсь, когда я был совершенно серьезен, и что я серьезен, когда я разыгрывал комедию. Ха-ха! Если хочешь прочесть молитву, Красавчик Ферди, поторапливайся, потому что я собираюсь убить тебя, как говорил, что убью, и как говорил, что не убью, – убить тебя и скормить рыбам и прочим склизким тварям. Больше ты ни у кого не уведешь Аманду.

– Чудовище! Безумное, трусливое чудовище!

Ответом Грисуолда стал язвительный смех.

Внезапно глаза жертвы метнулись в сторону, и в следующий миг его взгляд оказался намертво прикован к какому-то объекту прямо за спиной Грисуолда.

– Посмотри! – крикнул Фердинанд Чантрелл, указывая пальцем. – Посмотри туда!

Но Грисуолд лишь хмыкнул и понимающе покачал головой.

– И не думай провести меня этим старым трюком! – сказал он. – Даже не надейся, красавчик Ферди, что я обернусь. Во-первых, ты стоишь слишком близко. А во-вторых, там всё равно не на что смотреть.

– Но там что-то есть – в небе!

– В небе! Ферди, Ферди! Этот детский лепет тебя не спасёт. Стоять! Ни шагу с места! Ну так получай! И ещё!

Чантрелл пошатнулся и рухнул лицом вниз – две пули вошли ему в грудь. Тяжело застонав, он перевернулся на спину и уставился в перекошенное, ухмыляющееся лицо Грисуолда.

– Ещё не сдох? – протянул Грисуолд. – Тогда держи ещё одну. Хотя нет. Я дам тебе время – сколько угодно времени, чтобы ты поразмыслил о своих грехах и о том, как будешь выглядеть, когда рыбы превратят твое смазливое личико в голый череп. Ага, передёрнуло от этой мысли, Красавчик Ферди? У тебя был твой час триумфа, а теперь настал мой. Пялься, пялься сколько влезет! Если бы взгляды были кинжалами, мое бьющееся сердце уже вырезали бы из груди. Но теперь ни твой взгляд, ни твои слова не причинят мне вреда. Впрочем, вот это наверняка подкинет тебе ещё пищи для размышлений.

Он поднял револьвер, хладнокровно прицелился и вогнал пулю прямо в правую коленную чашечку Чантрелла. Снова выстрел – на этот раз пуля засела глубоко в суставе, прямо между костями. Чантрелл дико закричал.

Катберт Грисуолд посмотрел на свою жертву сверху вниз и торжествующе, злорадно расхохотался.

– Я же говорил! – выкрикнул он. – Теперь ты платишь за те украденные поцелуи. Ты кричишь. Ну, и как тебе цена, а? Я предупреждал, что прежде, чем я с тобой покончу, ты пожалеешь о том дне, когда увидел Аманду.

– Ради Бога! – закричал Чантрелл. – Убей меня… убей! Если ты человек, а не исчадие ада, пусти мне пулю в сердце и покончи с этим!

– Не так быстро, Красавчик Ферди. Вот тебе еще одна – в другое колено.

Едва последнее слово сорвалось с его губ, как Грисуолд спустил курок. На сей раз Чантрелл не закричал, но его пальцы так яростно впились в скалу, что он ободрал их до крови.

– Ха-ха! Стоили ли её поцелуи той цены, что ты платишь, Красавчик Ферди? И интересно, понимаешь ли ты, как сладок час моего триумфа? Он сладок вдвойне, потому что меня никогда не призовут к ответу. Фланг умеет хранить секреты, Ферди.

Он снова поднял оружие и, выстрелив дважды, раздробил левое колено своей жертвы. Затем он вогнал пули в локти и запястья Чантрелла.

– Наконец-то потерял сознание, – рассмеялся Грисуолд. – Пулю в сердце и покончить со всем? Что ж, получай, Ферди, – как раз теперь, когда ты не сможешь прочувствовать всё милосердие этого выстрела.

И вот, наконец, всё было кончено. Там, на чёрной скале, покоилось безжизненное тело Фердинанда Чантрелла – человека, познавшего величие любви благородной женщины и весь ужас мести обманутого мужа. Оно лежало там, являя собой ужасающее зрелище, но даже окровавленное и безжизненное, оно не было столь ужасным, как то существо, что стояло рядом и взирало на него сверху вниз.

Волкодав подкрался поближе, обнюхал кровь и труп, а затем попятился, словно внезапный страх проник в его животное сердце.

– Даже Плутон! – произнёс Грисуолд. – Да, даже волкодав сторонится крови, согревавшей его лживое сердце.

Сколько времени он простоял так у трупа, сам Грисуолд не знал – хотя кое-кто другой ведал об этом. В конце концов, однако, он сунул револьвер в карман, ухватил тело, подтащил его к краю обрыва и швырнул вниз, в море.

Несколько мгновений – сам он не мог бы сказать сколько, но тот, кто наблюдал за ним, знал точно – он сидел на корточках у самого края. Там, внизу, глубина моря была небольшой, и он мог видеть очертания тела Чантрелла, неясные и размытые. Время от времени оно шевелилось, совсем как живое существо, но это происходило лишь из-за движения самой воды.

Внезапно в мозгу у Грисуолда всплыли слова Чантрелла: «Но там что-то есть – в небе!»

Ха-ха! Ферди-то надеялся, что он попадется на эту старую как мир уловку. Ферди думал, будто он обернется посмотреть, и тогда Ферди сможет на него наброситься. Но он, Грисуолд, дураком не был. Что-то у тебя за спиной! Скольких людей погубили эти слова или один лишь взгляд, брошенный в ту сторону; но его они не погубили. Но… в небе? Почему Ферди сказал про что-то в небе?

Катберт Грисуолд поднялся и посмотрел в ту сторону, куда указывал Чантрелл.

Что это такое? Там, вон там – прямо в небе! Тусклое, тающее, отвратительное лицо, и взгляд его устремлён прямо на него! Лицо!

Грисуолд провёл рукой по глазам. Лицо? Он громко рассмеялся. Там ничего не было! Его глаза, его мозг сыграли с ним шутку. Лицо, лицо смутное, тающее и жуткое – далеко в небе над морем! Скоро ему начнут мерещиться духи, феи и гоблины. Какая странная слабость нервов и рассудка! Никогда бы он не подумал, что дойдёт до такого. Подобные вещи бывают с женщинами. Но этого больше не повторится. Лицо – и в небе! Грисуолд снова громко рассмеялся. Минутная слабость. Да, не более того – всего лишь минутная слабость. Но теперь он снова был самим собой – Катбертом Грисуолдом, человеком с крепкими нервами и трезвым умом. И это был его час триумфа! А Фланг надёжно сохранит его тайну!