Текст книги "Детство Иисуса"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 14

Четыре пополудни, последние мешки с сухогруза на Втором причале сложены в телегу. Эль Рей и его напарница стоят в упряжи, безмятежно жуя что-то из торб.

Альваро потягивается и улыбается.

– Еще одну работу сделали, – говорит он. – От этого хорошо, верно?

– Видимо. Но я все спрашиваю себя, зачем городу еженедельно столько зерна.

– Это пища. Мы не можем без пищи. И тут не только для Новиллы. Это и для внутренних областей. Вот что такое портовый город: приходится обслуживать и внутренние области.

– И все же зачем это все, в конечном счете? Суда привозят зерно из-за моря, мы сгружаем его с судов, кто-то еще перемалывает его и печет, и рано или поздно оно съедается и превращается в… как это назвать?.. отходы, которые текут обратно в море. От чего тут хорошо? Как это вписывается в более широкую картину? Я не вижу картину шире, замысла возвышеннее. Просто потребление.

– Ты сегодня в скверном настроении! Ясное дело, никакого возвышенного замысла для оправдания того, что мы – часть жизни, не требуется. Жизнь хороша сама по себе; помогать пище двигаться, чтобы собрат твой мог жить, – вдвойне хорошо. Как можно это оспаривать? И вообще – что ты имеешь против хлеба? Вспомни, что сказал поэт: хлебом солнце входит в наше тело.

– Не хочу спорить, Альваро, но, объективно говоря, я… все мы, грузчики, только и делаем, что перетаскиваем что-то из точки «А» в точку «Б», мешок за мешком, день за днем. Если б весь наш пот проливался во имя какой-нибудь высшей цели, было бы другое дело. Но питаться, чтобы жить, и жить, чтобы питаться, – это способ бактерий, не…

– Не чего?

– Не человека. Не венца творения.

Обычно философским дискуссиям посвящаются обеденные перерывы: умираем ли мы или бесконечно перерождаемся? Дальние планеты вращаются вокруг Солнца или вокруг друг друга? Этот мир – лучший ли из всех возможных? – но сегодня несколько грузчиков не расходятся по домам, а подходят ближе, послушать обсуждение. К ним теперь обращается Альваро.

– Что скажете, товарищи? Нужен ли нам высший замысел, как требует наш друг, или хорошо и то, что мы делаем свою работу как следует?

Молчание. Люди с самого начала обращались с ним, Симоном, уважительно. Кому-то из них он по возрасту в отцы годится. Но и бригадира они уважают, даже почитают. Им явно не хочется выбирать, за кого им быть.

– Если тебе не нравится наша работа, если ты не считаешь ее хорошей, – говорит один, – это Эухенио, – какую же работу ты хотел бы выполнять? Хотел бы трудиться в конторе? Думаешь, в конторе лучше работа? Или, может, на фабрике?

– Нет, – отвечает он. – Категорически нет. Пожалуйста, не поймите меня превратно. Наша работа сама по себе – хорошая и честная. Но мы с Альваро обсуждаем другое. Мы обсуждаем цель наших трудов, конечную цель. Мне бы и в голову не пришло порицать наш труд. Напротив – он много для меня значит. Вообще, – тут он теряет нить рассуждения, но она уже и не важна, – я себя не мыслю где бы то ни было еще, только здесь, рядом с вами. Все время, проведенное здесь, я чувствую исключительно товарищескую поддержку и товарищескую любовь. Она скрашивает мои дни. Она претворила…

Эухенио нетерпеливо прерывает его:

– Значит, ты ответил на свой же вопрос. Вообрази, что нет у тебя работы. Вообрази, что ты целыми днями сидишь на уличной скамейке, делать тебе нечего, ждешь, когда пройдут часы, и нет рядом товарищей, с кем пошутить, нет товарищеской доброй воли, чтоб поддержала тебя. Без труда, совместного труда, товарищество невозможно, в нем нет сути. – Он оглядывается по сторонам. – Не так ли, товарищи?

Слышится ропот одобрения.

– Ну а футбол? – откликается он, пробуя другой подход, хоть и без уверенности. – Конечно же, мы любим и поддерживаем друг друга, в точности как футбольная команда, которая играет вместе, вместе выигрывает и проигрывает. Если товарищеская любовь – высшее благо, зачем мы таскаем эти тяжелые мешки с зерном, почему бы не пинать мяч?

– Потому что одним футболом не проживешь, – говорит Альваро. – Чтобы играть в футбол, надо быть живым, а чтобы быть живым, нужно питаться. Нашим трудом мы даем людям возможность жить. – Он качает головой. – Чем больше об этом думаю, тем глубже убежден, что труд нельзя сравнивать с футболом, они из разных философских пространств. Не понимаю, истинно не понимаю, зачем тебе потребно так осуждать наш труд.

Все взгляды устремлены на него. Гробовая тишина.

– Поверь, я не собираюсь осуждать наш труд. Чтобы доказать свою искренность, я завтра приду на работу на час раньше и урежу себе обеденный перерыв. Я буду перетаскивать ежедневно столько же мешков, сколько любой здешний работник. Но все равно не брошу спрашивать: зачем мы это делаем? Для чего?

Альваро шагает к нему, обхватывает мускулистой рукой.

– Героические трудовые подвиги не обязательны, друг мой, – говорит он. – Мы знаем, к чему твоя душа лежит, нет нужды оправдываться. – Другие тоже подходят похлопать его по спине или обнять. Он улыбается всем и каждому, слезы подступают к глазам, никак не унять улыбку.

– Ты же еще не видел наш главный склад, верно? – говорит Альваро, все еще держа его за руку.

– Нет.

– Впечатляющее заведение, скажу я тебе. Чего б не заглянуть? Можешь съездить прямо сейчас, если хочешь. – Он поворачивается к вознице, сгорбившемуся на сиденье, ждущему, когда грузчики завершат разговор. – Можно нашему товарищу с тобой прокатиться? Да, конечно, можно. Давай. – Он помогает ему усесться рядом с возницей. – Может, тебе проще будет ценить нашу работу, когда посмотришь на склад.

Склад находится дальше от порта, чем он предполагал: на южном берегу, у излучины, где река начинает сужаться. Добираются они туда почти час иноходью – у возницы есть хлыст, но он его не применяет, а лишь иногда бодрит лошадей, поцокивая; за все время не произнесено ни слова.

Склад стоит уединенно, в поле. Он огромен, как футбольное поле, в два этажа, с громадными раздвижными дверями, в которые груженая повозка проходит легко.

Рабочий день, похоже, завершен: разгружать некому. Пока возница ставит повозку рядом с платформой для разгрузки и принимается распрягать лошадей, он проходит вглубь здания. Свет сочится через зазоры между стеной и кровлей, озаряет мешки, сложенные на метры в высоту, горы и горы зерна, уходящие во тьму. Он берется было подсчитывать, но путается. Миллион мешков, не меньше, а может, и несколько миллионов. Будет ли в Новилле столько мельников, чтобы перемолоть все это зерно, столько пекарей, чтобы испечь, столько ртов, чтобы потребить?

Под ногами сухо хрустит просыпанное зерно. Что-то мягкое тыкается ему в щиколотку, он безотчетно лягается. Писк. Внезапно он различает тихий шепот вокруг себя, повсюду, словно шум бегущей воды. Он вскрикивает. Пол рядом с ним набрякает жизнью. Крысы! Везде крысы!

– Тут кругом крысы! – кричит он и спешит назад, сообщить вознице и сторожу. – По полу рассыпано зерно, полчища крыс! Отвратительно!

Двое обмениваются взглядами.

– Да, крыс тут определенно хватает, – говорит сторож. – И мышей. Даже не счесть.

– И вы ничего с этим не делаете? Это антисанитарно! Они гнездятся в еде, заражают ее!

Сторож пожимает плечами.

– А что делать? Где зерно, там грызуны. Так устроен белый свет. Мы пытались подселить кошек, но крысы стали бесстрашные, да и все равно их слишком много.

– Это не довод. Можно расставить крысоловки. Можно разложить яд. Можно окуривать здание.

– Нельзя пускать ядовитые газы в хранилище пищи – где ваш здравый смысл? И мне, уж простите, надо закрываться.

Поутру он первым делом заводит про это разговор с Альваро.

– Ты хвалишь склад, а сам-то был там? Он кишит крысами. Как гордиться работой, которой мы кормим мышей? Это не просто бессмысленно – это безумно.

Альваро оделяет его добродушной улыбкой, которая выводит его из себя.

– Где корабли, там и крысы. Где склады, там крысы. Где наш биологический вид процветает, там процветают и крысы. Крысы – разумные существа. Можно сказать, наша тень. Да, они потребляют сколько-то зерна, которое мы сгружаем. Да, на складе есть потери. Но потери есть везде: в полях, в поездах, на судах, на складах, в подсобках у пекарей. Незачем огорчаться из-за потерь. Потери – часть жизни.

– Но это не значит, что мы не можем с ними бороться! Зачем хранить зерно тоннами, тысячами тонн в обжитом крысами здании? Почему не ввозить ровно столько, сколько нам нужно, помесячно? И почему нельзя организовать сами морские поставки эффективнее? Зачем применять лошадей и телеги, когда можно грузовики? Почему зерно прибывает в мешках и его нужно перетаскивать на людских спинах? Почему его нельзя просто засыпать в трюм с одного конца и откачать насосом с другого?

Альваро призадумывается, а потом отвечает:

– А что станет со всеми нами, Симон, если зерно просто откачивать, как ты предлагаешь? Что станет с лошадьми? С Эль Реем?

– Для нас в порту не будет больше работы, – отвечает он. – Это я понимаю. Но мы бы могли найти работу на сборке насосов или водить грузовики. Мы бы все имели работу, как и прежде, просто другую работу, которая требует ума, а не одной грубой силы.

– То есть ты бы хотел освободить нас от жизни в животном труде. Ты хочешь, чтобы мы ушли из порта и нашли какую-нибудь другую работу, где нам не придется вскидывать груз на плечи, ощущая, как слои зерна в мешке смещаются и принимают форму нашего тела, слушая, как оно хрустит, где мы потеряем связь с самой сутью – с пищей, которая питает нас и дает нам жизнь… Отчего ты так убежден, что нас необходимо спасти, Симон? Ты думаешь, что мы живем, как грузчики, потому что слишком бестолковы для чего-то другого – слишком бестолковы, чтобы собирать насос или водить грузовик? Разумеется, нет. Ты нас уже знаешь. Ты наш друг, наш товарищ. Мы не бестолковы. Если б нас нужно было спасать, мы бы сами уже себя спасли. Нет, это не мы бестолковы, а твое умное рассуждение, на которое ты полагаешься, – вот что бестолково, оно дает тебе неправильные ответы. Это наш порт, наш причал – так? – Он смотрит по сторонам, и работники бормочут согласно. – Тут не место умствованию, здесь только суть.

Он ушам своим не верит. У него в голове не помещается, что человек, изрекающий подобную мракобесную чушь, – его друг Альваро. И остальные, похоже, крепко сплотились вокруг него – умная молодежь, с которой он каждый день обсуждает истину и видимость, правду и ложь. Не люби он их, он попросту ушел бы – ушел бы и предоставил их бессмысленному труду. Но они – его товарищи, которым он желает добра, и его долг – попытаться убедить их, что они идут по ложному пути.

– Послушай себя, Альваро, – говорит он. – Только суть. Ты думаешь, что суть остается самой собой, вечно, неизменно? Нет. Все течет. Ты забыл, когда пересек океан и прибыл сюда? Воды океана текут и в своем течении меняются. Нельзя войти в одну и ту же воду. Как рыба живет в море, так и мы живем во времени и должны меняться вместе с ним. Не важно, насколько твердо мы следуем почтенной традиции грузчиков, – нас в конце концов победит переменчивость. Переменчивость подобна приливу. Можешь строить дамбы, но перемены все равно просочатся сквозь щели.

Люди окружили их с Альваро полукольцом. В их лицах он не видит враждебности. Напротив – он чувствует, что его безмолвно подталкивают, подталкивают к наилучшему доводу.

– Я не пытаюсь спасать вас, – говорит он. – Во мне нет ничего особенного, и я не претендую на роль спасителя кого бы то ни было. Как и вы, я пересек океан. Как и вы, я прибыл без всякого прошлого. Какое бы ни было, оно осталось в прошлом. Я просто новый человек в новых краях, и это хорошо. Но я не оставил образа истории, мысли о переменах без начала и конца. От образов нас не очистить – даже временем. Образы – повсюду. Вселенная полна их. Без них не было бы вселенной, потому что бытия бы не было… Образ справедливости, к примеру. Мы все желаем жить в условиях справедливого воздаяния – воздаяния, при котором честный труд приносит соответствующее вознаграждение; это благое желание, благое и достойное восхищения. Но то, что мы делаем здесь, в порту, не дает такого воздаяния. Наше занятие – всего лишь видимость героического труда. И продолжение этой видимости зависит от полчищ крыс – крысы работают день и ночь, пожирая тонны зерна, которое мы разгружаем, чтобы освободить на складе место для дальнейшего зерна. Без крыс бессмысленность нашей работы была бы налицо. – Он умолкает. Люди безмолвны. – Неужели ты не понимаешь? – говорит он. – Ты слепой?

Альваро озирается по сторонам.

– Дух агоры, – говорит он. – Кто ответит нашему красноречивому другу?

Один грузчик поднимает руку. Альваро кивает ему.

– Наш друг приводит спутанное представление о действительном, – говорит юноша легко и уверенно, как отличник. – Чтобы показать его заблуждение, давайте сравним историю с климатом. Климат, в котором мы живем, – больше нас. Климат никому из нас не подвластен. Но не величие есть свойство климата, которое делает его действительным. Действительным климат делают его действительные проявления. Эти проявления – ветер и дождь. Так, идет дождь – мы мокнем, дует ветер – с нас слетают шапки. Дождь и ветер преходящи, это действительность второго порядка, доступная нашим органам чувств. Над ними в иерархии действительного находится климат… Теперь рассмотрим историю. Если история, подобно климату, – высшая действительность, тогда у истории должны быть проявления, которые мы бы ощущали органами чувств. Но каковы эти проявления? – Он оглядывается. – У кого-нибудь сдувало ли шапку историей? – Молчание. – Ни у кого. Потому что у истории нет проявлений. Потому что история – не действительна. Потому что история – это миф.

– Точнее сказать, – теперь говорит Эухенио, который вчера хотел знать, не предпочел бы он, Симон, конторский труд, – потому что история не имеет проявлений в настоящем. История – лишь закономерности, наблюдаемые нами в прошлом. У нее нет возможности проникнуть в настоящее… Наш друг Симон говорит, что мы должны заставить машины выполнять нашу работу, потому что так велит история. Но не история велит нам отказаться от нашего честного труда, а лень и ее притягательность. Лень действительна в том же смысле, в каком история недействительна. Мы ее чувствуем. Мы чувствуем ее проявления всякий раз, когда ложимся на траву, закрываем глаза и клянемся, что ни за что не встанем, даже по свистку, – так сладостно наше удовольствие. Кто из нас, прохлаждаясь на травке в солнечный день, скажет: «Я чувствую, что история в костях моих велит мне встать»? Нет: это лень мы чувствуем в костях своих. И потому есть такое устойчивое выражение: Еда не достается лежа.

Эухенио говорит и все более распаляется. Может, из страха, что он не остановится и дальше, товарищи прерывают его аплодисментами. Он умолкает, и Альваро хватается за эту возможность высказаться.

– Не знаю, хочет ли наш друг Симон ответить, – говорит он. – Наш друг отмахнулся от нашего труда как от бессмысленной видимости, что некоторые могли бы счесть обидным. Если это замечание – просто от недомыслия и если, далее подумав, он решит взять свои слова обратно или дополнить, уверен, мы оценим это решение.

Он озирается. Ветер явно не в его сторону. Есть ли у него воля сопротивляться?

– Конечно, я заберу свое бездумное высказывание, – говорит он, – и, более того, извинюсь за любую обиду, которое оно нанесло. Об истории же скажу следующее: мы сегодня можем отказываться ее учитывать, но это не навечно. И поэтому у меня есть предложение. Давайте соберемся здесь, на причале, через десять лет – или даже через пять – и посмотрим, по-прежнему ли вручную разгружают зерно и складывают его в мешки в сарае, дабы кормить врагов наших – крыс. Предполагаю, что так не будет.

– А если ты ошибаешься? – говорит Альваро. – Если через десять лет мы по-прежнему будем выгружать зерно в точности так же, как ныне, согласишься ли ты, что история недействительна?

– Разумеется, – отвечает он. – Я склоню голову перед силой действительности. Назову это смирением перед приговором истории.

Глава 15

Некоторое время после его речи против крыс он ощущает, что отношения на работе несколько напряжены. Хотя товарищи его по-прежнему добры, рядом с ним все как-то помалкивают.

И, конечно, вспоминая свою несдержанность, он краснеет от стыда. Как мог он принизить работу, которой его друзья так гордятся, работу, к которой его допустили, и он за это признателен?

Но постепенно все опять делается проще. Как-то утром, в перерыв, Эухенио подходит к нему с бумажным пакетом.

– Печенье, – говорит он. – Возьми. Возьми два. Подарок от соседей. – Он благодарит за угощение (печенья вкусны, чувствуется имбирь, а может, и корица), Эухенио добавляет: – Знаешь, я тут подумал о том, что ты недавно сказал, и, может, ты и прав. С чего бы нам кормить крыс, если они нас никак не кормят? Есть люди, которые едят крыс, но я‑то нет. А ты?

– Нет, – говорит он. – Я тоже не ем крыс. Мне куда больше нравятся твои печенья.

В конце рабочего дня Эухенио возвращается к тому же разговору.

– Я тревожился, не обидели ли мы тебя, – говорит он. – Поверь, никакой враждебности. Мы все к тебе исключительно с благой волей.

– Я совсем не обижен, – отвечает он. – У нас всего лишь философское разногласие, не более.

– Философское разногласие, – соглашается Эухенио. – Ты живешь ведь в Восточных кварталах, верно? Я тебя провожу до автобусной остановки. – И вот, чтобы поддержать легенду о том, что он живет в Кварталах, ему приходится прогуляться с Эухенио до автобусной остановки.

– Меня заботит один вопрос, – говорит он Эухенио, пока они ждут номер 6. – Совершенно не философский. Как ты и другие проводите свободное время? Я знаю, многие увлекаются футболом, а по вечерам? У вас, кажется, нет жен и детей. А подруги есть? Ходите ли вы по клубам? Альваро говорит, что есть такие клубы, куда можно пойти.

Эухенио заливается краской.

– Я ничего о клубах не знаю. Я в основном хожу в Институт.

– Расскажи. Его при мне упоминали, но я понятия не имею, что там происходит.

– В Институте проходят занятия. Лекции, фильмы, дискуссионные группы. Тебе туда нужно. Тебе понравится. Это не только для молодежи, есть и взрослые люди, и это бесплатно. Знаешь, как туда попасть?

– Нет.

– Это на Новой улице, рядом с большим перекрестком. Высокое белое здание со стеклянными дверями. Ты, небось, много раз проходил мимо и не знал. Заглядывай завтра вечером. Можешь вступить в нашу группу.

– Хорошо.

Как выясняется, курс, на который записан Эухенио вместе с тремя другими грузчиками, – по философии. Он садится в задний ряд, отдельно от товарищей, чтобы незаметно уйти, если станет скучно.

Появляется учитель, все умолкают. Это женщина средних лет, одетая, на его вкус, довольно неинтересно, седые волосы коротко стрижены.

– Добрый вечер, – говорит она. – Вернемся к тому, на чем закончили на прошлой неделе, и продолжим изучать стол – стол и его ближайшего родственника – стул. Как вы помните, мы обсуждали различные виды столов, существующие на свете, и различные виды стульев. Мы задавались вопросом, каково единство, стоящее за этим разнообразием, что делает все столы столами, а все стулья – стульями.

Он тихо встает и выходит.

Коридор пуст, если не считать фигуры в длинном белом балахоне, торопящейся ему навстречу. Фигура приближается, и он узнает, что это не кто-нибудь – Ана из Центра.

– Ана! – окликает он ее.

– Здравствуйте, – отвечает Ана, – простите, не могу задерживаться, опаздываю. – Но все же останавливается. – Я вас знаю, верно? Забыла ваше имя.

– Симон. Мы познакомились в Центре. Со мной был маленький мальчик. Вы любезно предоставили нам укрытие в нашу первую ночь в Новилле.

– Ну конечно! Как поживает ваш сын?

Белый балахон оказывается белым банным халатом; она босая. Странное облачение. Тут, в Институте, есть бассейн?

Она замечает его странный взгляд и смеется.

– Я работаю моделью, – говорит она. – Два вечера в неделю. Натурному классу.

– Натурному классу?

– Это класс рисования. С живой натуры. Я в этом классе – модель. – Она потягивается и словно бы зевает. Пола халата у горла распахивается, он улавливает проблеск груди, которая так ему понравилась. – Приходите тоже. Если желаете изучать человеческое тело, лучше способа не придумаешь. – И добавляет, еще до того, как он успевает преодолеть растерянность: – До свиданья. Я опаздываю. Передавайте привет сыну.

Он бредет по пустому коридору. Институт больше, чем кажется снаружи. Из-за закрытой двери доносится музыка: под аккомпанемент арфы скорбно поет женщина. Он останавливается у доски объявлений. Институт предлагает длинный список разных курсов. Архитектурное рисование. Бухгалтерское дело. Математический анализ. Множество курсов по испанскому: испанский для начинающих (двенадцать блоков), средний уровень испанского (пять блоков), уровень испанского повышенной сложности, сочинение на испанском, устная испанская речь. Надо было прийти сюда, а не мучиться с языком в одиночку. Испанской литературы не наблюдается. Но, может, она есть в испанском повышенной сложности.

Никаких других языковых курсов. Ни португальского. Ни каталанского. Ни галисийского. Ни баскского.

Ни эсперанто. Ни волапюка.

Он ищет рисование с натуры. Вот оно: рисование с натуры, с понедельника по пятницу, с 7 до 9 вечера, суббота с 2 до 4 вечера, запись на каждый блок – 12 чел., блок 1 – заполнен, блок 2 – заполнен, блок 3 – заполнен. Явно востребованный курс.

Каллиграфия. Ткачество. Лозоплетение. Искусство букета. Гончарное дело. Кукольное дело.

Философия. Основы философии. Философия: избранные темы. Философия труда. Философия повседневной жизни.

Звонок с урока. Студенты появляются в коридоре, сначала струйкой, затем шквалом, не только молодежь, но и люди его возраста и старше, в точности как говорил Эухенио. Неудивительно, что с сумерками город превращается в морг! Они все здесь, в Институте, занимаются саморазвитием. Все стремятся стать лучше – как граждане, как люди. Все, кроме него.

Голос зовет его. Это Эухенио, машет ему среди людского потока.

– Иди сюда! Мы собираемся пойти поесть! Давай с нами!

Он спускается за Эухенио по лестнице в ярко освещенный кафетерий. Там уже длинная очередь ждущих обслуживания. Он берет поднос и приборы.

– Сегодня среда, значит, макароны, – говорит Эухенио. – Ты любишь макароны?

– Да.

Подходит их очередь. Он протягивает тарелку, и рука за стойкой плюхает на нее здоровенную порцию спагетти. Вторая рука добавляет томатного соуса сверху.

– Возьми рогалик, – говорит Эухенио. – Если захочешь дозаправиться.

– Где оплачивать?

– Нигде. Это бесплатно.

– Как прошло занятие? – спрашивает он. – Вы разобрались, что такое стул?

Он задумывает этот вопрос как шутку, но молодой человек смотрит на него непонимающе.

– Ты не знаешь, что такое стул? – спрашивает он наконец. – Посмотри. Ты на нем сидишь. – Он поглядывает на спутников. Они хохочут.

Он пытается смеяться с ними, чтобы не портить веселье.

– В смысле, – говорит он, – вы определили, что составляет… не знаю, как это сказать…

– Sillicidad, – подсказывает Эухенио. – Твой стул, – он взмахивает рукой, – воплощает sillicidad, включает его в себя, или овеществляет его, как любит говорить наш преподаватель. Так ты понимаешь, что это стул, а не стол.

– Или табурет, – добавляет его спутник.

– Ваш преподаватель не говорил вам, – говорит он, Симон, – о человеке, который, когда его спросили, как он понимает, что стул – это стул, пнул стул и сказал: «Вот как, сударь»?

– Нет, – говорит Эухенио. – Но так и нельзя понять, что стул – это стул. Так можно понять, что это – предмет. Предмет пинка.

Он молчит. По правде сказать, он тут не к месту, в Институте. Философствование лишь раздражает его. Ему плевать на стул и его стуловость.

В спагетти не хватает приправ. Томатный соус – просто томатная паста, подогретая. Он ищет взглядом солонку, но их нет. Нет и перца. Но хоть спагетти для разнообразия. Все лучше, чем вечный хлеб.

– Так что же, на какие курсы думаешь записаться? – спрашивает Эухенио.

– Еще не решил. Нужно ознакомиться со списком. Предложение богатое. Я подумываю о рисовании с натуры, но там битком.

– То есть в наш класс ты не хочешь. Жалко. Ты ушел, а обсуждение стало интереснее. Мы говорили о бесконечности и ее опасностях. А что, если есть стул совершеннее совершенного стула – и так далее до бесконечности? Но рисование с натуры тоже интересно. Можешь в этом семестре записаться просто на рисование – обычное. Тогда у тебя в следующем семестре будет преимущество при записи на рисование с натуры.

– Рисование с натуры очень востребовано, – объясняет другой участник разговора. – Людям интересно изучать тело.

Он ищет в сказанном иронию, но ее нет, как нет соли.

– Если интересно человеческое тело, почему бы не прослушать тогда курс анатомии? – спрашивает он.

Собеседник не соглашается.

– Анатомия рассказывает о частях тела. А если интересно изучать целое, нужно что-то типа рисования с натуры или скульптуры.

– Под целым вы понимаете?..

– Я понимаю тело, как таковое, а затем – тело как идеальную форму.

– Разве повседневный опыт не учит нас этому? В смысле, неужели несколько ночей, проведенных с женщиной, не научат нас всему, что необходимо знать о теле, как таковом?

Юноша вспыхивает и озирается, призывая на помощь. Он клянет себя. Дурацкие у него шутки!

– Что касается тела как идеальной формы, – продолжает он, – то нам в этом смысле придется подождать следующей жизни, чтобы его увидеть. – Он отодвигает в сторону недоеденные спагетти. С него хватит, слишком это вязко. – Мне пора, – говорит он. – Доброго вечера. Увидимся завтра в порту.

– Доброго вечера. – Они не пытаются его задержать. И правильно. Кем он кажется им, молодым образованным людям, работящим чистым идеалистам? Чему могут они научиться у горькой вони, источаемой им?

– Как поживает твой мальчик? – спрашивает Альваро. – Мы скучаем по нему. Ты подобрал ему школу?

– Он еще до школы не дорос. Он с матерью. Она не хочет, чтобы он много со мной общался. Пока на него претендуют двое взрослых, ему придется делить свою любовь на двоих, говорит она.

– Но на нас всегда претендуют двое: отец и мать. Мы же не пчелы и не муравьи.

– Может, и так. Но в любом случае я Давиду не отец. Его мать – мать, а я – не отец. В этом разница. Альваро, для меня это болезненная тема. Давай о чем-нибудь другом?

Альваро хватает его за руку.

– Давид – необычайный мальчик. Поверь, я наблюдал за ним, я знаю, о чем говорю. Ты уверен, что действуешь в его лучших интересах?

– Я препоручил его матери. Он под ее опекой. И почему ты считаешь, что он необычайный?

– Ты говоришь, что препоручил его, но хочет ли он сам быть препорученным? И почему мать вообще его бросила?

– Она его не бросала. Они оказались разлучены. Они какое-то время жили в разных сферах. Я помог ему найти ее. Он ее нашел, и они воссоединились. Это теперь природные отношения – матери и сына. А между мной и им – не природные отношения. Вот и все.

– Если твое к нему отношение не природное, что же это за отношение?

– Умозрительное. Между нами умозрительные отношения. Как с тем, кто заботится о нем умозрительно, однако без природного долга о нем заботится. И что ты имеешь в виду, когда говоришь, что он необычайный?

Альваро качает головой.

– Природные, умозрительные… Это все бессмыслица, по мне. Как отец и мать вообще сходятся вместе, по-твоему? Отец и мать будущего ребенка? Потому что у них природный долг друг перед другом? Нет, конечно. Их пути пересекаются случайно, и они влюбляются друг в друга. Что может быть менее природно, более условно? Из их случайного соединения на свете появляется новое существо, новая душа. Кто в этом раскладе кому и что должен? У меня нет ответа, да и у тебя, думаю, тоже… Я наблюдал за тобой и твоим мальчиком, Симон, и видел: он полностью тебе доверяет. Он любит тебя. А ты любишь его. Так зачем его отдавать? Зачем отрезать себя от него?

– Я себя от него не отрезал. Его мать отрезала его от меня – это ее право. Если б я мог выбирать, я бы все еще был с ним. Но я не могу выбирать. Я не имею права выбирать. Я не имею никаких прав в этом деле.

Альваро молчит, он словно замкнулся в себе.

– Скажи мне, где я могу найти эту женщину, – говорит он наконец. – Я хочу с ней потолковать.

– Будь осторожен. У нее есть брат, а он тот еще фрукт. Не водись с ним. Там вообще-то два брата, второй – такой же неприятный, как и первый.

– Я сам разберусь, – говорит Альваро. – Где ее найти?

– Ее зовут Инес, она вселилась в мою квартиру в Восточных кварталах: Корпус «В», номер 202 на втором этаже. Не говори, что это я тебя подослал, потому что это неправда. Я тебя не подсылаю. Это не мой замысел вообще, он твой.

– Не тревожься, я ей дам ясно понять, что это мой замысел и ты здесь ни при чем.

На следующий день в обеденный перерыв Альваро подзывает его.

– Я поговорил с твоей Инес, – говорит он без обиняков. – Она согласна, чтобы ты виделся с мальчиком, но не прямо сразу. С конца месяца.

– Чудесная новость! Как тебе удалось уговорить ее?

Альваро отмахивается.

– Это не важно. Она говорит, что ты можешь брать его на прогулки. Она уведомит тебя, когда. Она попросила твой номер телефона. Я его не знал и дал ей свой. Сказал, что буду передавать сообщения.

– Слов нет, как я тебе благодарен. Пожалуйста, уверь ее, что я не буду расстраивать мальчика, – в смысле я не буду расстраивать их отношения.