Текст книги "Гнев ангелов"

Автор книги: Джон Коннолли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Давайте выпьем, мистер Паркер, – предложил Эпстайн. – Проверка закончена.

Я глянул на свои руки. Они слегка дрожали. Усилием воли я унял дрожь.

– Идите вы к черту, – буркнул я и удалился, предоставив им возможность выпивать без меня.

Часть III

В гневе изнемогаю, горю, пламенею,

Циклоп слабоумный сердце пронзил мне.

Джон Гей (1685–1732), «Акид и Галатея»

Глава 19

Дарина Флорес отдыхала в кресле, у ее ног неподвижно сидел мальчик. Она гладила его жидкие волосенки, ощущая под пальцами странную холодную влажность детской головы. Сегодня женщина впервые поднялась с кровати после того злосчастного вечера, который сама теперь мысленно называла «инцидентом». Она настояла на уменьшении дозы обезболивающих, так как они вызывали отвратительное бредовое состояние, лишая ее способности к самоконтролю. Ей хотелось найти оптимальное соотношение между терпимой болью и ясностью сознания.

Утром врач опять навестил больную. Пока он снимал повязку с ее лица, Флорес пристально следила за ним, словно надеялась увидеть в его глазах свидетельство причиненного ей ущерба, но их выражение оставалось совершенно равнодушным. Худощавому доктору уже пошел шестой десяток, и он профессионально ухаживал за ногтями своих длинных и тонких пальцев. Эскулап прощупал лицо пациентки по-женски мягкими прикосновениями, хотя она знала, что он традиционной ориентации. Дарина знала о нем все и в основном по этой причине решила воспользоваться его медицинскими услугами. Одно из главных преимуществ досконального изучения личности заключалось в том, что такая осведомленность лишала человека возможности отклонить приглашение.

– Учитывая повреждения, заживление идет, как и ожидалось, хорошо, – сообщил врач. – Есть у вас сейчас какие-то жалобы на глаз?

– В нем по-прежнему полно колючих иголок, – ответила она.

– Вы продолжаете смазывать его лекарством? Это важно.

– А мое зрение?.. – У Флорес пересохло в горле, и она с трудом выговаривала слова.

Она даже решила, что у нее повреждены язык или голосовые связки, пока не вспомнила, что уже много дней произносила не больше пары слов в день. При повторной попытке речь стала даваться легче.

– А мое зрение восстановится?

– Да, надеюсь, со временем; хотя не могу гарантировать, что к поврежденному глазу вернется вся полнота зрения. – Врач произнес это так небрежно, что женщине с трудом удалось подавить желание ударить его. – Роговица также, вероятно, будет долго оставаться мутноватой. Мы могли бы изучить возможность пересадки здоровой роговицы. В наше время это относительно обычная процедура, в основном производящаяся амбулаторным путем. Главный вопрос – в обеспечении подходящей здоровой роговицы от недавно умершего человека.

– С этим проблем не будет, – заверила Дарина.

– Но я не имел в виду, – снисходительно улыбнувшись, пояснил врач, – что такая операция возможна в ближайшем будущем.

– Так же, как и я.

Улыбка врача растаяла, и Флорес заметила, что его пальцы слегка задрожали.

– Я еще не видела своего лица, – сказала она. – В комнате нет зеркал, а те, что в ванной, мой сын занавесил.

– Он выполнил мои указания, – пояснил врач.

– Почему? Неужели я стала так ужасно выглядеть?

Она отдала должное его выдержке. Он не отвел взгляд и никоим образом не выдал своего внутреннего состояния.

– Пока рано делать выводы. Кожа еще не восстановилась после ожогов. Когда они подживут, мы применим новые методы для вашего оздоровления. Иногда пациенты, которым разрешали смотреться в зеркало сразу после… подобных вашему несчастных случаев, впадали в отчаяние. И это справедливо для любой серьезной травмы или болезни. Первые дни и недели обычно самые трудные. Пациенты могут решить, что они не смогут поправиться, или у них пропадает воля к исцелению. В вашем случае, как я сказал, время залечит раны, а то, с чем не справится время, смогут исправить хирурги. У нас большой опыт и очень хорошие успехи в лечении ожоговых ран.

Врач похлопал Дарину по плечу ободряющим и многообещающим жестом, которым наверняка множество раз успокаивал своих больных, и она возненавидела его за это. Возненавидела за лживые обещания, за непроницаемое лицо и даже за мысли, которые он мог скрывать за своим покровительственным отношением. Он почувствовал, что зашел слишком далеко, поэтому повернулся к ней спиной и начал складывать свои инструменты и перевязочные материалы. Однако очевидная враждебность пациентки словно бросала ему вызов, и он невольно пытался утвердиться в своем превосходстве над ней.

– Впрочем, вам лучше было бы полежать в больнице, – сказал он. – Я предупреждал с самого начала: если бы вы прошли курс надлежащего лечения, я мог бы с большим оптимизмом говорить о вероятных сроках исцеления. А теперь мы лишь делаем то, что возможно в домашних условиях.

Рядом с ним вдруг появился мальчик. Доктор даже не слышал, как он вошел в комнату. Ему даже показалось, будто ребенок просто материализовался из темноты, соткавшись из темных атомов эфира сумрачной комнаты. В руке мальчик держал фотографию девушки лет шестнадцати или немного моложе. Судя по прическе и стилю одежды, снимок сделали давно. Он показал фотографию доктору, словно фокусник, внезапно извлекший с помощью ловкости рук выигрышную карту. Врач заметно побледнел.

– Не забывайте о своем поведении, доктор, – сказала Дарина. – Не забывайте, кто располагает свидетельствами о вашей последней кровавой операции. Если вы еще раз заговорите со мной таким тоном, то мы похороним вас рядом с той девицей и ее недоноском.

Ничего больше не сказав, доктор, не оглянувшись, покинул комнату.

И вот наконец Дарина, впервые с того дня, как та дрянная предательница ошпарила ее кипятком, встала с кровати. Она надела свободную, с широким воротом рубашку и теплые тренировочные брюки, хотя ноги ее оставались босыми. Едва ли такой наряд выглядел элегантно, но если бы Дарина выбрала рубашку с пуговицами, то не смогла бы легко снять ее через голову. Свободные штаны она также выбрала исключительно по причине удобства. По ее просьбе мальчик принес стакан бренди. Дарина посасывала его через соломинку, чтобы крепкий алкоголь не обжег поврежденные губы. Возможно, идея смешать алкоголь с болеутоляющими таблетками была не самой разумной, но Дарина, много дней мечтавшая сделать глоток чего-то покрепче, выпила совсем немного.

Мальчик устроился возле большой деревянной крепости и принялся играть с оловянными солдатиками. Среди них попадались пешие и конные рыцари, все в искусно раскрашенных мундирах. Флорес купила их ему в Праге, в киоске на Староместской площади. Продававший их мастер изготавливал также образцы средневекового оружия, латные рукавицы и шлемы, но ее внимание привлекли именно солдатики. Женщина выложила за них кучу денег: долларов шестьдесят или семьдесят в общей сложности. Мальчику в то время исполнился всего годик. Он жил под присмотром няни в Бостоне, и Дарина впервые оставила его после рождения, отправившись в Чехию, чтобы пройти по следам его предыдущей жизни. Она знала лишь, что в этой стране он провел завершающие дни и испустил последний вздох, пребывая в иной форме, перед началом новой жизни в другом обличье. У него стерлись воспоминания о тех днях, и поэтому он не мог вспомнить, от какой раны умер. Память могла вернуться с годами, но Дарина надеялась сама раскопать какие-нибудь сведения относительно произошедших там событий. Ей ничего не удалось обнаружить: их враги слишком хорошо замели следы.

Однако терпения ей хватало, и со временем мальчик будет отомщен.

Ее удивляло, как старая и новая сущности могут сочетаться внутри него. Сейчас он, как обычный ребенок, увлеченно играл с солдатиками, но тот же самый мальчик помог ей до смерти замучить Барбару Келли. В такие минуты верх брала его древняя натура, и он, казалось, с изумлением взирал на тот ущерб, что наносили его детские ручки.

Включив ноутбук, Флорес проверила почту и начала прослушивать сообщения, оставленные на разных телефонах. На основных номерах не обнаружилось ничего стоящего, и с некоторым удивлением она услышала сообщение, оставленное на одном из самых старых номеров, который использовался для совершенно исключительного и почти забытого дела.

Это сбивчивое поначалу послание произносил неразборчивый голос. Похоже, кто-то изрядно выпил, возможно, даже накурился марихуаны.

«Э-э… привет, есть тут одно сообщение для… гм-м… Дарины Флорес. Вы меня не знаете, но когда-то вы приезжали в Мэн, к нам в Фоллс-Энд, и спрашивали о самолете…»

Отставив стакан, женщина выслушала все сообщение. Никакого имени ей не оставили, только номер, но если звонивший не выбросил телефон после звонка ей, то установить имя владельца не составит труда. Флорес прокрутила сообщение еще разок, внимательно обдумывая каждое слово, отмечая неуверенность, выразительность и интонацию. Прежде на этот номер поступало множество дурацких бестолковых посланий. Разочарованные мужчины воображали, будто могут чем-то соблазнить ее; парочка записей звучала как пьяный бред; анонимные звонки от разъяренных женщин ограничивались тем, что ее обзывали стервой, шлюхой и прочими, еще более смачными, словечками. Она никому не ответила, но запомнила всех. Дарина обладала исключительной памятью на голоса, но не смогла вспомнить, чтобы хоть раз слышала последний голос.

В этом сообщении имелись особые детали, отрывочные сведения и описания, которые подсказали ей, что оно достойно внимания и что, быть может, очередная поездка не окажется пустой тратой времени. Этот голос не врал; кое-какие подробности мог знать только тот, кто действительно видел самолет, а одна подробность вообще заставила ее затаить дыхание.

Пассажир. Звонивший упомянул о пассажире.

Женщина встала с кресла и направилась в ванную. Тусклый ночник горел у выхода из туалета, далеко от большого зеркала, которое мальчик занавесил полотенцем. Войдя в ванную, Дарина включила яркий свет, потянулась к полотенцу и почувствовала, как ребенок взял ее за руку. Она глянула на него, и ее тронуло выражение озабоченности на его лице. Волнуется и нервничает.

– Не переживай, – сказала она. – Я хочу взглянуть.

Он убрал руку. Она сняла полотенце с зеркала. Несмотря на повязки, ужасающие повреждения лица были очевидны.

Дарина Флорес заплакала.

Глава 20

Уолтер Коул удобно устроился в кресле с кружкой пива в руке. Возле ног разлеглась собака. После нашей последней встречи он несколько располнел, и в шевелюре добавилось седых волос, но в нем еще можно было с легкостью узнать моего первого коллегу по детективной службе, чья семья утешала меня, когда я лишился своих родных. Его жена Ли, открыв дверь, встретила меня поцелуем и объятиями, напомнившими о том, что в их доме для меня всегда найдется местечко. Когда-то давно я отыскал их дочь, которая, подобно ребенку из волшебной сказки, заблудилась в лесу и попала в лапы чудовища. По-видимому, Ли считала, что с тех пор находится передо мной в неоплатном долгу. Сам же я полагал это скромной платой за то, что они поддерживали надежду в человеке, вынужденном увидеть безжалостно изуродованные тела его жены и дочери. Сейчас мы сидели лишь на пару с Уолтером и его зевающей собакой, от которой слегка попахивало попкорном.

Я пока не рассказывал ему об Эпстайне. Зато в качестве позднего ужина мы подкрепились остатками мясного рулета и запеченной картошкой. Уолтер составил мне компанию, хотя уже один раз поужинал, что наверняка объясняло его неожиданную прибавку в весе. Наведя порядок на кухне, мы взяли кофе и перебрались в гостиную.

– Так ты хочешь рассказать мне о чем-то? – спросил он.

– Отчасти…

– Ты сидишь, пожирая ковер таким сердитым взглядом, будто он только что попытался стащить твои туфли. Кто-то явно распалил твою ярость.

– Я ошибся в одном старом знакомом, или он ошибся во мне. Странное ощущение. Возможно, мы оба ошибались.

– Он еще жив, чтобы рассказать свою историю?

– А то.

– Тогда он должен быть благодарен.

–  Et tu, Brute? [17]17
  И ты, Брут? (лат.)


[Закрыть]

– Это не осуждение, а простая констатация факта. Я храню газетные вырезки с твоими подвигами, но не хочу знать неофициальных деталей. Тогда я смогу сослаться на незнание, если кто-то начнет наезжать. Мне удалось примириться с твоим нынешним состоянием, даже если сам ты еще не обрел мир в душе.

– С моим состоянием, но не с моими делами?

– По-моему, это одно и то же, когда дело касается тебя. Брось, Чарли, мы слишком давно знакомы. Ты теперь мне как сын. Я осуждал тебя в прошлом, считая, что понял твои мотивы, но ошибся. И сейчас я на твоей стороне, без всяких вопросов.

Я отхлебнул кофе, отказавшись от пива, а Коул открыл себе бутылочку. Только с его помощью Бруклинская пивная компания держалась на плаву. Запасы пива в его домашнем холодильнике почти не оставляли места для обычной пищи.

И тогда я раскололся. Рассказал Уолтеру о Мариэль Веттерс, коснувшись истории затерянного в лесу самолета. Рассказал о Лиат, Эпстайне и нашей стычке в ресторане. Рассказал ему еще и о Брайтуэлле, потому что Уолтер видел женщину, пришедшую ко мне с просьбой найти ее пропавшую дочь, и эта просьба, в свою очередь, привела к Брайтуэллу и Поборникам.

– Я всегда говорил, что ты вращаешься в странной компании, – заявил друг, когда я выложил ему все.

– Спасибо за напоминание. Что бы я без тебя делал?

– Просаживал бы деньги в дорогих отелях Нью-Йорка. Ты уверен, что не хочешь пивка?

– Нет, меня вполне устраивает кофе.

– Может, чего покрепче?

– Нет, завязал.

Он кивнул.

– Ты собираешься вернуться к Эпстайну, верно? Тебя зацепили тот список и самолет. А еще больше тебя заинтересовал Брайтуэлл. Он притягивает тебя, точно мощный магнит.

– Верно.

– Не думаю, что у Брайтуэлла сложилось о тебе верное впечатление. Если ты у нас ангел, падший или какой другой, то я – Клеопатра. Такая фигня могла бы прокатить, если бы ты, подобно Ширли Маклейн, увлекся эзотерикой, но в ином случае от этой версии попахивает пьяным бредом. Однако если тебе понадобится подкрепление для разговора с богоизбранными, дай мне знать.

– Мне казалось, ты подписался под девизом: «Ничего не знаю, ничего никому не скажу».

– Я уже стар. Склероз, понимаешь: скажу что-то – и тут же забываю. В любом случае это сможет послужить предлогом, чтобы выбраться из дома не только ради посещения врача или торгового центра.

– А знаешь, ты мог бы служить отличной рекламой активного образа пенсионной жизни.

– Естественно, я стремлюсь попасть на разворот журнала, занимающегося изучением проблем престарелых граждан. Они обещали. Я вполне могу сойти за нашего оскароносного Бёрта Рейнолдса [18]18
  Бёрт Ренольдс (р. 1936) – популярный американский киноактер.


[Закрыть]из «Плейгёрл», пусть даже более крупного размера и, пожалуй, с излишней проседью в шевелюре… Ладно, пойдем покажу тебе твою лежанку. Раз ты не собираешься побаловаться со мной пивком, то чего ради мне тут с тобой глаза таращить.

Я уже засыпал, когда Эпстайн позвонил на мобильник. В нашем коротком обмене фразами прозвучало что-то вроде взаимных извинений.

Потом я крепко уснул.

Спал я без сновидений.

Глава 21

Мы встретились с ним на следующий день в итальянской бакалее «Николя», на углу Пятьдесят Четвертой улицы и Первой авеню. В этом квартале Манхэттена, известном как Саттон-плейс, на протяжении большей части его истории богатые и бедные жили бок о бок, многоквартирные дома мирно соседствовали с особняками героев светской хроники, с шумом предприятий, пивоварен и пристаней, обеспечивавших городской саундтрек, пока там же в своих студиях творили знаменитые художники вроде Макса Эрнста и Эрнста Фиене. [19]19
  Макс Эрнст (1891–1976) – немецкий и французский художник, представитель мирового авангарда, жил и работал в США. Эрнст Фиене (1894–1965) – уроженец Германии, американский художник-график.


[Закрыть]В конце тридцатых годов прошлого века началось строительство скоростной автомагистрали вдоль пролива Ист-Ривер, впоследствии ее назвали в честь Франклина Делано Рузвельта. Постепенно исчезали многоквартирные дома и верфи, уступая место многочисленным более изысканным и стильным постройкам. И все-таки сохранились еще отдельные напоминания о тех давних временах, когда апартаменты в Саттон-плейс занимали в основном актеры и режиссеры, когда здесь находила пристанище театральная братия, повлекшая за собой возникновение гей-сообщества. Говорят, в данную общину входило восемьдесят процентов населения этого небольшого квартала. В числе прочих там, как раз напротив гастрономии «Николя», жил и знаменитый Рок Хадсон [20]20
  Рок Хадсон (1925–1985) – псевдоним Роя Гарольда Шерера-младшего, знаменитого голливудского актера. Одним из первых среди знаменитостей умер от СПИДа.


[Закрыть]в доме номер 405. В те дни, если вы говорили шоферу такси доставить вас к «Пятой Четверке», он привозил вас прямо к этому дому.

Я сам выбрал заведение «Николя» для места нашей очередной встречи. Бывший военный, в свое время служивший во Вьетнаме, Ник владел бакалеей вместе со своим братом Фредди. Когда-то он гениально умел добывать все необходимое – продукты, оружие, выпивку – для поддержки продвижения американских военных в Юго-Восточной Азии, но в особенности старался как можно лучше обеспечить свое подразделение. Целые лагеря наших солдат выжили благодаря поисковым и снабженческим талантам Ника. Может, именно благодаря множеству подобных ему добытчиков Соединенные Штаты и выиграли ту военную кампанию. [21]21
  Чарли Паркер крепко заблуждается относительно итогов участия США во Вьетнамской войне (1965–1973).


[Закрыть]В наши дни Ник отлично освоился с ролью владельца бакалеи в Нью-Йорке, где железная деловая хватка продолжала служить ему с тем же успехом.

В то утро за стойкой топтались и Ник, и Фредди, оба одетые в неофициальную униформу их заведения – клетчатые рубашки и синие джинсы, хотя по субботам Ник предпочитал облачаться в более строгую черную рубашку, отдавая дань памяти тем дням, когда он обрушивался на город после закрытия магазина. «Николя» считался в Нью-Йорке пережитком лучших времен, когда в каждом квартале имелись свои близко расположенные магазинчики и между владельцами и клиентами складывались личные связи. Если вы засиживались в «Николя» допоздна, то либо Ник, либо Фредди заботливо обеспечивали вас освежающим эспрессо. Ведь им еще предстояло жить и жить с вами. На ящике возле входной двери сидел Датчанин, один из старейших завсегдатаев их заведения; в левой руке он держал чашку кофе, а одеяло на его коленях скрывало в этот особый день правую руку вместе с зажатым в ней пистолетом.

Внешний вид бакалеи был обманчивым. Тесноватый передний зал, способный вместить лишь очередь из горстки клиентов, в глубине – пролет лестницы, ведущей в небольшое складское помещение, за которым, в свою очередь, находились недра здания, где размещался кабинет Ника и Фредди. На улицу смотрела пара витрин справа от входа; там же находилась и железная калитка, открывающая доступ на большой задний двор, весьма обширный для недвижимости в этом районе.

Эпстайн появился вскоре после меня в сопровождении Адива, потенциального обожателя Лиат, и более взрослого Йонатана, сильно разозлившего меня во время вчерашней вечерней конфронтации. Когда Адив и Йонатан попытались зайти за Эпстайном в зал «Николя», путь им преградил Уолтер Коул.

– Извините, парни, – сказал он, – пока все места забронированы.

Эпстайн глянул на Уолтера.

– Бывший полицейский, – бросил рабби, подчеркнув слово «бывший».

– Бывших полицейских не бывает.

– Вы гарантируете нам безопасность?

– Я всегда на страже закона. Как уже сказано, бывших полицейских не бывает.

– А здесь есть другой вход? – поинтересовался Адив.

– Дом по Пятьдесят Четвертой и через калитку направо, – пояснил Уолтер. – Если вы предпочитаете занять посты у каждой двери, то действуйте. А вот в бакалею, помимо нас четверых, никто не пройдет. – И он показал на Ника, Фредди и Датчанина. – Кроме того, эспрессо так взвинтило наши нервы, что мы нейтрализуем даже почтальона, если он попытается туда сунуться. Прогуляйтесь, мальчики. Проветрите легкие.

Поразмыслив над такими условиями, Эпстайн кивнул своим телохранителям, и они удалились. Адив направился на угол Пятьдесят Четвертой улицы, чтобы следить как за главным входом, так и за входом в жилую часть дома, а Йонатан занял пост около железной калитки на Первой авеню. Я провел Эпстайна в глубину зала, мы спустились по лестнице, миновали склады, коридор и вошли в просторную контору Ника, где могли побеседовать спокойно, без угрожающих пушек молодых гладковыбритых евреев.

По пути туда я невольно подумал о том, где сейчас могла быть Лиат. Она смутила меня. Я не спал с женщинами с тех пор, как меня покинула Рейчел, и теперь сомневался, нормально ли я закончил общение с Лиат. Осознавал только, что она возбудила меня и сама тоже изъявила желание, что радовало уже само по себе. Но вчера вечером в ресторане она не проявила особого желания повторить опыт нашего общения, а Эпстайн, очевидно, поручил ей пристально следить за моей реакцией на новый список, чтобы оценка моего поведения помогла ему задавать последующие вопросы. Спрашивать же у него, не спала ли она со мной только ради изучения моих ран, казалось глупым, к тому же ответ мог быть для меня далеко не лестным; вопрос о том, что могло бы случиться, если бы она после проверки моей личности не кивнула головой, мог нанести еще более серьезный ущерб моему восприятию всей этой ситуации.

Ник обеспечил нас подносом с отличным крепким итальянским кофе и свежей выпечкой. Эпстайн уже отдал должное тарталетке, когда в контору вошел Уолтер Коул и присел за угловой стол.

– Я думал, мы поговорим без свидетелей, – заметил рабби.

– Ваша ошибка, – бросил Уолтер.

– Насколько я понимаю, здесь мы должны быть на нейтральной территории.

– Нет, вы неправильно поняли то, насколько нейтральной должна быть территория, – возразил Уолтер.

Эпстайн обратился ко мне:

– А где ваши стражи Ангел и Луис?

– О, они поблизости, – заверил я рабби. – Более того, полагаю, сейчас они не дают скучать Адиву и Йонатану.

Эпстайн изо всех сил постарался не показать своего недовольства последней новостью.

Что ему, при всем старании, не удалось.

А на улице, едва солнце начало клониться к закату, Адив с Йонатаном вдруг почувствовали, что в ребра им упираются дула пистолетов. Они отчетливо видели друг друга, поэтому оба тут же осознали серьезность положения. Адив увидел высокого темнокожего человека с бритой головой и седеющей бородкой, напоминавшего ветхозаветного пророка. Этот «пророк» в тысячедолларовом костюме материализовался за спиной Йонатана из открывшихся вдруг дверей и что-то прошептал на ухо, положив левую руку ему на плечо, а правую – с пистолетом – сунув ему под мышку. Адив, чей отец зарабатывал портняжным делом, как раз успел оценить замечательный крой костюма, когда низкорослый и небритый белокожий тип, похожий на бродягу, рекламирующего услуги прачечной, пригрозил вывернуть наизнанку его внутренности, если тот шевельнется, и поэтому Адив стоял на редкость спокойно, пока незнакомец разоружал его. Луис подобным образом пообщался с Йонатаном, со сходными последствиями, хотя не поленился добавить:

– И не вздумай пользоваться приемчиками вашей дерьмовой крав-мага`. [22]22
  Крав-мага – в переводе с иврита – «контактный бой»; боевое искусство без оружия, принятое в израильских вооруженных силах.


[Закрыть]Курок этой пушки легко срабатывает даже от легкого ветерка.

Перед входом в бакалею остановилась слегка помятая полноприводная тачка внушительных размеров с дымчатыми стеклами, за рулем которой сидел благообразный японец. За приоткрывшимися задними дверцами маячила физиономия второго японца, который помог Ангелу упаковать в машину Йонатана и Адива. Когда дверцы закрылись, телохранителей рабби заставили пригнуться и надежно связали им проводами руки за спиной. Из карманов у них извлекли мобильники и бумажники, наряду с какими-то мелкими монетами.

– Что вы собираетесь делать с рабби? – спросил Адив, и Ангела впечатлил тот факт, что парень больше беспокоится о боссе, чем о собственной безопасности.

– Ничего, – ответил он. – Мой друг остался возле магазина, чтобы обеспечить вашему рабби безопасность; вдобавок внутри тоже дежурит наш человек.

– И к чему это все? – спросил Йонатан.

– К тому, что не надо брать на пушку людей, играющих на вашей стороне, – пояснил Ангел и для убедительности больно ткнул Адива под ребра носком своего блестящего ковбойского сапога. – Да к тому же, когда ваши союзники любезно пытаются поговорить с вами, не надо посылать их к дьяволу только из-за того, что вы страдаете из-за их возможного общения с вашей дамой сердца, особенно если они тогда и знать не знали, что вы имеете на нее виды, – впрочем, как и она сама, надо заметить, поскольку пламенное чувство любви, вспыхнувшее в вашем сердце, пока сжигает только вас. Почему вы ведете себя как сопливый ребенок? Такой порядочный еврейский парень, как вы, мог бы сразу сообразить, что тупое молчание – далеко не лучший выход.

Йонатан стрельнул в Адива убийственным взглядом.

– Что? – обиделся тот. – Ведь это ты угрожал ему пушкой.

– Ну-ну, мальчики, – заметил Ангел, – взаимные обвинения не принесут вам пользы, хотя, признаюсь, сейчас забавно видеть вашу озабоченность.

– Наша главная забота – обеспечивать безопасность раввина, – заявил Йонатан, переходя на более высокий моральный уровень. – Мы должны быть там вместе с ним.

– Да, вы бы вполне могли быть с ним, если б среди бела дня не позволили застать вас врасплох и не торчали бы сейчас в джипе, несущемся в Джерси. Сам я не занимаюсь обеспечением личной безопасности как таковой, но на месте рабби подобрал бы себе более надежные кадры, если вы не возражаете против такого мнения. Впрочем, оно не изменится, даже если вы станете возражать.

– Что вы собираетесь с нами сделать? – спросил Адив недрогнувшим голосом.

Ангелу понравилась его смелость; поведение, конечно, оставляет желать лучшего, но парень весьма мужественен.

– Вы слышали о Пайн-Барренсе? [23]23
  Pine Barrens (англ.) – дословно «сосновые неплодородные земли». Этот болотистый лесной массив на юге штата Нью-Джерси издавна пользовался дурной славой; по древним преданиям индейцев, там обитали злые духи, а с XVIII века появились многочисленные легенды о так называемом Дьяволе из Джерси, который сейчас является персонажем множества книг, фильмов и компьютерных игр.


[Закрыть]

– Нет.

– Огромные сосновые торфяники с разнообразными рептилиями, рыжими рысями и знаменитым дьяволом, хотя, признаюсь, возможно, нашего дьявола из Джерси вовсе не существует. Но даже если вас не будет подгонять сам дьявол, домой вам оттуда придется тащиться долго.

– Вы собираетесь бросить нас в тех диких краях?

– Могло быть и хуже: мы могли бы забросить вас в Кэмден.

– «Город, в котором нерьзя окоречь», – гордо, но на свой японский манер произнес шофер-японец, впервые вступив в разговор.

– Что-что? – удивленно переспросил Ангел.

– «Приснирся мне город, в котором нерьзя окоречь», [24]24
  Искаженная цитата из стихотворения американского поэта-новатора Уолта Уитмена (1819–1892), написанного верлибром: «Приснился мне город, который нельзя одолеть…» (пер. К. Чуковского).


[Закрыть] – опять процитировал шофер. – Это девиз города Кэмдена. Так нас усири на гражданских курсах.

– Скорее уж, тот город «нельзя одолеть», – поправил Ангел. – Кто-то, вероятно, подправил классика, пока копы не видели. А вот околеть там можно запросто – это треклятое место настолько бесчеловечно, что там вооружены даже покойники. Лично я предпочел бы оказаться в каком-нибудь сосновом лесу.

– Но… – возмущенно начал Адив и тут же умолк, получив от Ангела очередной пинок.

– Дело-то решенное, – пояснил он. – Лучше помолчите. Во время езды меня обычно посещают самые гениальные идеи.

Мы попробовали эспрессо. Отличный, прекрасно заваренный кофе.

– Итак, давайте начнем сначала, – предложил я Эпстайну. – Скажите мне, что вам известно о приславшей этот список женщине.

– Ее звали Барбара Келли.

– Звали?

– Она умерла на прошлой неделе.

– Как?

– Многочисленные ножевые ранения, ее бичевали чем-то вроде ремня и частично ослепили. Убийца – или убийцы – подожгли дом Келли, пытаясь скрыть следы преступления. Пытая свою жертву, они действовали крайне осторожно. Никаких сломанных костей. Когда в кухне занялся огонь, она была еще жива, хотя, вероятно, лежала без сознания. Сработала установленная в доме сложная система аварийно-пожарной сигнализации. Сильный ливень сдерживал распространение огня. Тем не менее, когда прибыли пожарные, пламя уже охватило часть кухни и перекинулось в гостиную, хотя Келли как-то удалось переползти в коридор. Она получила сильные ожоги и умерла по дороге в больницу. Судмедэксперты выяснили, что раны ей нанесли до пожара.

– Вы узнали еще что-нибудь с тех пор?

– Она утверждала, что работала независимым консультантом. На ее банковском счету оказалась совсем незначительная сумма; похоже, она просто держалась на плаву. Ее доходы поступали из разных источников, в основном от малых предприятий. Можно было бы предположить, что она много работала за весьма скромное вознаграждение, едва покрывавшее ее выплаты за дом и жизненные расходы.

– Почему «было бы»?

– Мы поинтересовались этими компаниями, но несколько из тех, что удалось обнаружить, оказались не более чем названиями почтовых ящиков. Очевидно, у нее имелись другие источники дохода и другие счета.

– А что полиция обнаружила в ее доме?

– Бесследно пропал ноутбук, упомянутый в ее страховом полисе. Из ее стационарного компьютера удалили жесткий диск, а ее личные файлы, похоже, аккуратно почистили.

– Тупик.

– Мы еще занимаемся расследованием. Появились, правда, дополнительные сложности.

– Как обычно!

– Мы полагаем, что она предоставила сведения не только нам. Ее поразило онкологическое заболевание, и она чувствовала, что времени осталось мало. Хотела искупить грехи. И убедиться, что процесс пошел, что к ее сведениям отнеслись серьезно.

– Куда еще она могла послать информацию? В газеты? Окружному прокурору?

– Неужели вы не поняли? – спросил Эпстайн, покачав головой. – Вся суть этой конспирации сводилась к желанию приобрести влиятельную поддержку либо сейчас, либо в будущем. Из двух виденных нами списков мы узнали, что на этих людей работают свои политики и репортеры. Не думаете ли вы, что данные могли с тем же успехом просочиться в ряды полицейского начальства, законодателей и прокуроров? Она не могла отправить этот список по официальным каналам. И ей пришлось быть весьма осторожной в выборе.

– И поэтому она решила довериться вашим юристам?

– Она знала о нас, потому что мы были ее врагами.

– И она никак не намекнула на других адресатов?

– На адресата. Да, имелся еще один. Предоставив нам список, Келли предупредила, что мы должны действовать быстро, потому что, если мы будем медлить, то роль мстителя возьмет на себя менее щепетильный адресат, и благодаря ему она надеялась получить искупление.

Я догадался, кого она имела в виду. Так же, как и Эпстайн. Существовал лишь один человек, подходивший для такого дела, причем он обладал средствами и, что еще важнее, склонностью к тому, чего хотела от него эта женщина.

Он называл себя Коллектором, Собирателем Душ.