Текст книги "Сговор остолопов"

Автор книги: Джон Кеннеди Тул

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Нет! – завопил Игнациус так неистово, что прохожие замедлили шаг. – А теперь сокройтесь от меня, пока я не переехал вас этим транспортным средством.

Джордж потянул на себя крышку отсека с булочками и сказал:

– Эй, а у тебя их тут целая куча. Сделай мне сосиску.

– На помощь! – заорал Игнациус, неожиданно вспомнив предостережения старика насчет грабителей. – Тут крадут мои булочки! Полиция!

Он сдал тележкой назад и протаранил ею промежность Джорджа.

– А-ай! Смотри, куда едешь, псих!

– Помогите! Грабят!

– Заткнись ты, Христа ради, – произнес Джордж и захлопнул крышку. – Тебя запереть надо, придурок, соображаешь?

– Что? – возопил Игнациус. – Это еще что за дерзость?

– Здоровый чокнутый придурок, – прорычал Джордж еще громче и попятился, пригнувшись, а подковки на его каблуках царапали тротуар. – Больно надо жрать то, что ты лапал своими придурочными граблями.

– Как смеете вы непристойно орать на меня? Схватите кто-нибудь этого мальчишку, – безудержно закричал Игнациус, а Джордж тем временем растворился в толпе уличных пешеходов. – Хоть кто-нибудь хоть сколько-нибудь порядочный – хватайте этого малолетнего преступника. Этого мерзостного малолетку. Где его уважение к старшим? Этого беспризорника нужно сечь розгами, пока он не лишится чувств!

Из группы, собравшейся вокруг колесной сосиски, раздался женский голос:

– Нет, ну какой ужас, а? И откуда только этих киоскеров-собачников берут?

– Бичи. Все они бичи, – ответил ей кто-то.

– А все винище проклятое. Я так думаю, у них всех от пьянства крыша протекает. Таких вообще нельзя на улицу выпускать.

– Моя паранойя совсем от рук отбилась, – осведомился Игнациус у собравшихся, – или вы, монголоиды, в самом деле обо мне говорите?

– Да ну его, – сказал еще кто-то. – Вы только посмотрите, какие у него глаза.

– А что не в порядке с моими глазами? – злобно поинтересовался Игнациус.

– Пошли отсюда.

– Будьте так любезны, – ответил Игнациус. Губы его дрожали. Он приготовил себе еще одну «горячую собаку», чтобы успокоить трепетавшую нервную систему. Трясущимися руками он поднес фут красного пластика в тесте ко рту и пропихнул его внутрь – по паре дюймов зараз. Активным жеванием он разминал пульсировавшие виски. Загрузив в рот последние миллиметры крошек, он почувствовал себя гораздо спокойнее.

Снова схватившись за рукоятки, он толкал тележку вверх по улице Каронделет и косолапо шаркал следом. Верный обещанию обойти весь квартал, он снова свернул на следующем углу и остановился у стертых гранитных стен Зала Галлье, где потребил еще две райские сосиски прежде, чем приступить к последнему отрезку своего путешествия. Завернув за последний угол, Игнациус опять увидел вывеску КОРПОРАЦИЯ «РАЙСКИЕ КИОСКЕРЫ», криво болтавшуюся над тротуаром улицы Пойдрас, и относительно резко припустил рысью, приведшей его, запыхавшегося, в самые ворота гаража.

– На помощь! – жалобно выдохнул он, стукаясь жестяной сосиской о низкий цементный порог гаража.

– Что стряслось, кореш? Мне показалось, ты должен ходить по улице целый час.

– Нам обоим повезло, что я вообще вернулся. Боюсь, они нанесли еще один удар.

– Кто?

– Синдикат. Кем бы они ни были. Почсмотрите на мои руки. – Игнациус сунул обе лапы старику прямо в лицо. – Вся моя нервная система целиком находится на грани восстания против меня из-за того, что я подверг ее такой травме. Игнорируйте меня, если я внезапно впаду в шоковое состояние.

– Да что же, к чертям собачьим, произошло?

– Участник огромного подросткового подполья взял меня приступом на улице Каронделет.

– Тебя что – ограбили? – возбужденно спросил старик.

– И прегрубо. Огромный и ржавый пистолет разместили прямо у моих висков. На самом деле – прижали непосредственно к точке давления, что повлекло за собой остановку кровообращения с левой стороны головы на довольно продолжительное время.

– На улице Каронделет средь бела дня? И никто его не остановил?

– Разумеется, никто его не остановил. Народ поощряет такие действа. Вероятно. Он получает некое удовольствие от зрелища публично унижаемого, несчастного, выбивающегося в люди киоскера. Вероятно, они уважают предприимчивость мальчишки.

– Как он выглядел?

– Как тысяча других подобных отроков. Прыщи, помпадур, аденоиды – стандартная подростковая экипировка. Могла быть и какая-нибудь особая примета, вроде родимого пятна или слабого колена. Припомнить я, на самом деле, не в состоянии. После того, как пистолет сунули мне в самую голову, я лишился сознания от недостатка кровообращения в мозгу и страха. Пока я лежал на тротуаре бесчувственной кучей, негодяй, очевидно, перетряхнул всю тележку.

– Сколько денег он забрал?

– Денег? Никаких денег украдено не было. В конце концов, денег для грабежа не оказалось, поскольку мне не удалось продать ни одного вашего деликатеса. Он украл «горячие собаки». Вот. Тем не менее, забрал он, очевидно, не все. Когда я пришел в себя, я проверил содержимое тележки. Там, наверное, осталась одна или две.

– Я никогда не слыхал ни о чем подобном.

– Быть может, он оказался крайне голоден. Быть может, нехватка какого-то витамина в его подрастающем организме требовала умиротворения. Человеческая жажда пищи и секса примерно равна. Если существуют вооруженные изнасилования, то почему не оказаться вооруженным кражам сосисок? Я в этом деле не вижу ничего необычного.

– Из тебя враки так и лезут.

– Из меня? Этот инцидент социологически значим. Вина возлагается на наше общество. Отрок, сведенный с ума суггестивными телевизионными программами и сладострастными периодическими изданиями, очевидно, якшался с довольно приличными инфантильными особами женской принадлежности, которые отказались принимать участие в его воображаемой сексуальной программе. Его неосуществленные физические желания, следовательно, искали сублимации в поглощении продуктов питания. Я, к несчастью, пал жертвой всего этого. Мы можем возблагодарить Господа, что этот мальчишка обратился к еде как к отдушине. Если б не она, меня. Быть может, изнасиловали бы прямо на месте.

– Он забрал все, кроме четырех, – произнес старик, вглядываясь в сосисочный колодец. – Вот сукин сын, как же ему удалось унести все эти «горячие собаки»?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил Игнациус. А затем негодующе добавил: – Придя в себя, я обнаружил крышку тележки открытой. Разумеется, никто не помог мне подняться. Мой белый халат поставил на мне клеймо киоскера, неприкасаемого.

– Как насчет еще разок попробовать?

– Что? В моем нынешнем состоянии – вы всерьез рассчитываете, что я опрометью кинусь на улицу спекулировать? Мои десять центов будут переданы в руки трамвайного кондуктора на Св. Чарлзе. Оставшуюся часть дня я намереваюсь провести в горячей ванне в попытках восстановить хоть какое-то подобие нормальности.

– А как тогда насчет того, чтобы вернуться завтра, кореш, и попробовать еще разок? – с надеждой в голосе спросил старик. – Мне в самом деле нужны киоскеры.

Игнациус некоторое время поразмыслил над предложением, пристально изучая шрам на носу старика и газообразно отрыгиваясь. По крайней мере, он будет работать. Мамаша должна быть довольна. Работа не предполагала строгого надзора и домогательств. Завершив медитации прочисткой горла, он изрыгнул:

– Если я окажусь функционален наутро, то, возможно, вернусь. Я не могу предсказать часа, в который прибуду, но, более или менее, воображаю себе, что вы можете рассчитывать на то, что увидите меня.

– Это ничего, сынок, – ответил старик. – Зови меня мистер Клайд.

– Буду, – заверил его Игнациус и слизнул крошку, обнаруженную в уголке рта. – Кстати, мистер Клайд, я намереваюсь отправиться в этом халате домой, дабы доказать моей матери, что я нанят на работу. Видите ли, она довольно сильно выпивает, и ей необходимо подтверждение, что денежные поступления от моих трудов вскоре прибудут, и ее запас спиртного не истощится. Жизнь моя, как видите, достаточно безрадостна. Настанет день, когда я, быть может, опишу ее вам в подробностях. В настоящий же момент, тем не менее, вы должны узнать пару-другую вещей о моем клапане.

– О клапане?

– Вот именно.

* * *

Джоунз слепо возил губкой вдоль стойки бара. Лана Ли отправилась в закупочную экспедицию, первую за долгое время, громоподобно и предостерегающе захлопнув и заперев перед уходом кассу. Увлажнив стойку еще немного, Джоунз швырнул губку обратно в ведро, уселся в кабинке и попытался разглядеть последний номер «Лайфа», который дала ему Дарлина. Он закурил, но туча дыма сделала журнал еще невидимее. Самым лучшим для чтения светом в «Ночи Утех» была крошечная лампочка возле кассы, поэтому Джоунз подошел к стойке и щелкнул выключателем. Едва он начал вдумчиво изучать сцену званого вечера с коктейлями на рекламе «Сиграма В.О.», как в бар ввалилась Лана Ли.

– Я так и знала, что не следует тебя тут одного оставлять, – рявкнула она, извлекая из сумки пачку школьного мела, которую и определила в тумбочку под стойкой. – Какого черта ты тут делаешь с моей кассой, а? Ну-ка марш на пол!

– Да закончил я тебе уже с вашим полом. Я уже спицылистом стал половым. У цветных кошаков в крови наверно – подметать да подтирать, само собой трется. Это, видать, для цветных народов уже как лопать и дышать. Вот тока дай младенчику цветному веник в руку, как он подметать кинется себя не помня. В-во!

Джоунз вернулся к своей рекламной странице, а Лана заперла тумбочку снова. Затем взглянула на длинные полосы пыли на полу: Джоунз, похоже, скорее пропахивал пол, чем мыл его. Бороздами служили ленты вымытого пола, а отвалами – полосы мусора. Хоть Лана этого и не знала, такова была попытка Джоунза предпринять некий мягкий саботаж. Планы на будущее были грандиознее.

– Эй, ты, там. Погляди-ка на мой чертов пол.

Джоунз неохотно выглянул в свои черные очки и увидел ничто.

– В-во! Отличный у тебя пол. Ууу-иии. В «Ночью Тех» всё шыкарно.

– Видишь всю эту дрянь?

– За двацать дохларов в неделю можно и немножко дряни потерпеть. Дрянь пропадает, када заплата растет – под пийсят или шийсят.

– Мне дело надо, если я бабки выкатываю, – разозлилась Лана.

– Слуш, а вы пробовала на мою заплату жить? Вы думаешь, цветные народы продухты да одёжуза спицальные деньги достают? Вы чё ващще дуаешь, када тут сидишь полвремени, со своими п е ньками играисси? В-во! Где я живу – знаешь, как народы покурить покупают?народу этому на цельную пачку не хватает, так они по два цента одну сигу берут. Думаешь, цветной маме так лехко? Одно говно. Я ж не дурку тут парю. Устал я бомжевать, да жопу свою пасти на такую заплату.

– Тебя кто с улицы вытащил, кто тебе работу дал, чтоб фараоны не загребли за бродяжничество? Ты хоть иногда про это вспоминай, когда придуряешься за этими поганенькими очочками своими.

– Придуряисси? Гав-но. Эти мамаёбаные полы в бардаке вашем подтирать – это придуряисси? Мести да подтирать все это говно, которое ты знай на пол льете, да тупой клеён стряхивает. Мне аж жалко беньдяшек этих – приходит суда, думает: ай, покуролесю, мож наклюкаюсь да рылом в стакан, – а тут на тебе, и сифу какую, тово и глянь, ото льда подцепишь. В-во! А раз за бабки зашло, так мне кажется, вы щас поболе выкатывать должна – раз дружок ваш, сиротка, суда больше не ходит. Раз вы щас благодарительнось эту кончила, так давай – мож, поболе бабусек этих Едненово Фона мне подсунешь.

Лана ничего не ответила. Она пришпилила чек за пачку мела к своему гроссбуху, чтобы можно было внести сумму в графу деловых расходов, всегда сопровождавших ее налоговую декларацию. Она уже купила бывший в употреблении глобус мира – он тоже надежно хранился в тумбочке. Теперь ей нужен был только учебник. Когда она увидит Джорджа в следующий раз, непременно попросит его притащить. У него мог остаться какой-нибудь с тех дней, как его выгнали из старших классов.

Лана уже некоторое время собирала небольшую коллекцию реквизита. Пока шпики в штатском торчали у нее в заведении по ночам, она была слишком заморочена, чтобы заниматься их с Джорджем проектом. Основная проблема заключалась в Дарлине – такая брешь в ланиной крепостной стене против шпиков. Теперь же фараоны исчезли так же внезапно, как и появились. Лана засекала кого-нибудь из них, как только входила в заведение, а стоило Дарлине перестать околачиваться на табуретах возле стойки и приступить к репетициям с птичкой, шпикам ловить тут стало нечего. Лана хорошенько проследила за тем, чтобы все остальные их активно игнорировали. С ходу определить на взгляд легавого – для этого опыт нужен. Но человек, способный легавого опознать, еще и кучи хлопот избежать может.

Оставалось уладить только две вещи. Первое – раздобыть учебник. Если Джорджу хочется, чтобы у нее был учебник, так пускай сам и достает. Лана учебник покупать не собиралась – даже пользованный. Второе – вернуть Дарлину на табуретки, раз уж шпики разбежались. Держать таких, как Дарлина, на комиссионных гораздо выгоднее, чем на зарплате. А если судить по тому, что Дарлина изображала со своей птичкой на сцене, Лана соображала, что в данный момент «Ночи Утех», быть может, лучше воздержаться от контактов с миром животных.

– Где Дарлина? – спросила Лана Джоунза. – Мне надо кое-что им с птицей передать.

– Она в чилифоне сказала, что будет где-нить днем еще с попрыгаем репетирывать, – ответил Джоунз рекламному объявлению, которое в ту минуту исследовал. – Она грит, сначала птица к витинарию отвезет, ей кажецца, он перо теряет.

– Вот как?

Лана начала планировать ансамбль с глобусом, мелом и учебником. Если у всего этого есть какие-то коммерческие возможности, разыграть все надо с определенным качеством и утонченностью. Она предвидела несколько мизансцен, сочетавших бы грацию с непристойностью. Не слишком грубо. В конце концов, она же к детишкам обращается.

– А вот и мы, – радостно объявила с порога Дарлина. Ее внесло в бар в брючках и морской тужурке, в руках – накрытая птичья клетка.

– Ну, так не планируй здесь задерживаться, – ответила Лана. – У меня для вас с твоим дружочком есть кое-какие новости.

Дарлина водрузила клетку на стойку и открыла миру громадного, золотушного розового какаду: как и подержанный авто, похоже было, что прошел он через множество рук. Хохолок птицы поник, и она вскрикнула ужасным голосом:

– Ауук!

– Ладно, убери его отсюда, Дарлина. С сегодняшнего вечера ты возвращаешься на табуретки.

– О-о, Лана, – застонала Дарлина. – Ну чё такое? У нас хорошо репетировать получалось. Погоди только, мы закорюки выправим. Это ж гвоздь сезона будет.

– Сказать по правде, Дарлина, я боюсь тебя и этой твоей птицы.

– Послушай, Лана. – Дарлина сбросила тужурку и показала управляющей колечки, прицепленные к швам брючек и блузки английскими булавками. – Видишь вот эти штучки? Из-за них весь номер и пойдет гладко. Я с ними дома репетировала. Это новый подход. Птичка цепляется за колечки клювом и срывает с меня одежду. Я в смысле, что колечки тут только на репетицию. Когда я себе костюм сошью, колечки будут на крючочках, чтобы он хватал – и костюм расстегивался. Говорю тебе, Лана. Это ж потрясная сенсация сезона будет.

– Слушай, Дарлина, безопасней было бы, если б эта чертова тварь у тебя вокруг головы летала или что она у тебя там делала.

– Но теперь же у птички настоящая роль будет. Она будет срывать …

– Ага – и сиськи заодно тебе оторвет. Мне тут только несчастных случаев не хватало со скорой помощью, чтобы всех клиентов разогнать и инвестицию испоганить. А если этой птичке твоей взбредет в голову полетать над публикой и кому-нибудь глаза выклевать? Нет уж, если честно, я ни тебе, ни птичке твоей не доверяю, Дарлина. Техника безопасности превыше всего.

– О-о, Лана. – Дарлина была безутешна. – Ну дай же нам опробовать. У нас только-только получаться начало.

– Нет. Вали. И сними эту тварь с моей стойки, пока она на нее не нагадила. – Лана накинула на клетку покрывало. – Эти сама-знаешь-кто уже отъехали, так что можешь вернуться на свою табуретку.

– А я, наверно, все-таки расскажу сама-знаешь-кому сама-знаешь-что, и сама-знаешь-кто испугается и сбежит.

Джоунз поднял очки от рекламы и произнес:

– Если вы, народ, тута около-личности трындеть будете, то я читать не могу. В-во. Это кто это – «сама-знаешь-кто» и «сама-знаешь-что»?

– А ну, слезай с табуретки, каторжанин, да марш мои полы мыть.

– Этот попрыгай аж до самой «Ночью Тех» проехал, старался, репетирывал, – осклабился Джоунз из своей тучки. – Ёбть же ж. Надо дать ему шанец, низзя ж к ему относиться как к цветным народам.

– Вот, правильно, – от всего сердца согласилась Дарлина.

– Уж скока мы сироцкую благодарительнось покончили, а на швицаров ей не полагается, может, тада беньдяшке чутка отслюнить – девчонка все ж старается, на комисии фарцует. Э-эй! – Джоунз уже видел, как птица хлопает крыльями по-над всей сценой, пока Дарлина пытается изобразить какой-то танец. Он никогда не наблюдал зрелища гаже: Дарлина с птичкой могли квалифицироваться как законный саботаж. – Можа, тут и нам отполирывать чучуть нада, можа, тут крутнуться, там качнуться лишний раз, тут скользнуть, там махнуть, но мне кажецца, спиктакыль очень даж ничо. Ууу-иии.

– Вот видишь? – Дарлина повернулась к Лане. – джоунз врать не станет. У черных стока ритма есть.

– В-во!

– Я не хочу пугать кое-кого историями про кое-кого другого.

– Ох, да заткнись же ты, Дарлина! – заорала Лана.

Джоунз окутал их двоих некоторым количеством дыма и изрек:

– Я так думаю, Дарлина и этот ее попрыгай сильно необычные. В-во! Я так думаю, вы себе кучу клеёных напритаскашь сюда. В каком еще клубе лысово орла на истраде найдешь?

– Придурки, вы что думаете – мы в самом деле в птичьи дела влезть сможем?

– Э-эй! Я точно тут птичьи дела. У белых народов же завсегда попрыгаи с кинорейками обжимаюцца. Погоди, дождесси – народы просекут, каково таково птица им «Ночью Тех» втюхивает. Да у вас тута настоящий швицар стоять придецца. Все опчиство с делами своими ломицца будет. В-во! – Джоунз сотворил опасный на вид нимб, казалось, готовый взорваться. – Дарлина с попрыгаем тока вот закорюки повыправют. Ебть, девка тока-тока искуйств, щитай, начинает. Ей шанец нужон.

– Это точно, – встряла Дарлина. – Я пока в искусствах новичок. Мне шанс нужно дать.

– Закрой рот, дурища. Ты что – правда думаешь, что заставишь эту птицу себя раздевать?

– Да, мэм, – с энтузиазмом выпалила Дарлина. – Меня тут вдруг осенило. Сижу это я дома, гляжу, как она по колечкам своим играется, и говорю себе: «Дарлина, а чего ты это в одёжу себе колечек до сих пор не понасовала?»

– Заткни пасть своему уроду, – велела Лана. – Хорошо, давай поглядим, чего она умеет.

– В-во! Вот это базар. Тут всякие мамочки сбегуцца на спиктакыль поглазеть.

* * *

– Санта, я должна была тебе позвонить, голуба.

– Что ж стряслось, Ирэна, детка? – с чувством осведомился лягушачий баритон миссис Баттальи.

– Игнациус стрясся.

– Чего он еще натворил, милочка? Расскажи Санте.

– Погоди минуточку. Дай посмотрю, он еще в этой своей ванной или уже нет. – Миссис Райлли опасливо прислушалась к громогласному плеску жидкости, доносившемуся из ванной комнаты. Взрыв китового фырканья вырвался в коридор сквозь облупленную дверь. – Все хорошо. Он еще там. Я не могу тебя обманывать, Санта. У меня сердце кровью обливается.

– Ай.

– Приходит Игнациус домой где-то с час назад – и одет прям как мясник какой.

– Это ж хорошо. Нашел себе другую работу твой здоровый жирный разгильдяй.

– Но не у мясника же ж, голубая моя, – отвечала миссис Райлли, и голос ее был отягощен скорбью. – Он теперь киоскер, «горячими собаками» торгует.

– Ай, брось ты, – каркнула Санта. – «Горячими собаками»? Никак прям на улице?

– Прям на улице, голуба, как побродяжник какой.

– Еще какой побродяжник, девонька. Даже хуже. Ты почитай, чего пролиция в газетах извещает иногда. Они там все – одна банда бомжей.

– Ну ведь ужыс же какой, а?

– Этому мальчику твому уже кто-нить по мордасам бы давно надавал.

– Тока он в дверь, Санта. Как сразу загадку мне: какую работу себе нашел? Я сначала и говорю: мясник, – понимаешь?

– Чего ж не понять?

– А он мне дерзит эдак: «Угадайте еще раз. Вы даже не приблизились к ответу». Я еще битых пять минут гадаю – пока все професии не перебрала, где такую белую форму носить надо. Тут он, наконец, говорит: «Все неправильно, мамаша. Я обрел себе занятие: торгую сосыски». Я чуть в обморок не грохнулась, Санта, прям на пол в кухню. Вот же ж картинка была б: я с раскроенной черепушкой прям на линолеуме, – а?

– Да ему б наплевать и растереть было, не то что некоторые.

– Не то что некоторые, да.

– Да ни за что в жизни.

– Наплевать ему на свою бедную мамочку, – вздохнула миссис Райлли. – Да еще и стока образования, заметь же ж. Торгует сосыски на улице средь бела дня.

– Так что ж ты ему сказала, девонька?

– Ничего я ему не сказала. Я и рта не успела раскрыть, как он в свою ванну удрал. И вот по сих пор сидит там, заперся, воду по всему полу плескает.

– Погоди секундочку, Ирэна. У меня тут внученьку одну на день привезли, – сказала Санта и заорала во всю мощь кому-то на другом конце провода: – А ну, пошла к чертям собачим от этой печки, Шармань, и марш на банкетку играться, пока я тебе в челюсть не заехала.

Детский голосок что-то ответил.

– Х-хосподя-а, – спокойно продолжала Санта в трубку. – Детишечки эти миленькие такие, но иногда я просто вообще не знаю. Шармань! Пошла к чертовой матери на улицу и играйся на своей вилисапете, пока я тебе в ухо не съездила. Не бросай трубку, Ирэна.

Миссис Райлли услышала, как Санта отложила телефон. Затем взвыл ребенок, хлопнула дверь, и Санта вернулась на линию.

– Бош ты мой, правду тебе говорю, Ирэна, ребенок этот просто никого не слушает! Я тута пытаюсь ей спагетов с рагой сварить, а она прям у меня в касрюльке играется. Сестрам в детсадике у нее давно уже пора отшлепать ее хорошенько. Ты ж знаешь Анджело. Видела б ты, как его сестры лупцевали, когда он маленьким был. Одна его вообще об доску в классе прибила. Вот они и вырос сегодня такой милый и заботливый мущина.

– А Игнациуса сестры обожали. Такой славненький пупсик был. Бывало, все святые картинки выигрывал за то, что катехиз от зубов отскакивал.

– Да этим сестрам следывало ему по шее надавать хорошенько.

– Когда он, бывало, домой приходил со всем и этими святыми картиночками масюпусенькими, – всхлипнула миссис Райлли, – я уж точно ни за что не думала, что он станет сосыски средь бела дня торговать. – Миссис Райлли нервно кашлянула и неистово вопросила в трубку: – Но скажи же мне, голуба, как там Анджело справляется?

– Жена его Рита звонит мне не так давно, говорит, он, наверно, невмонией заразился от того, что в этой уборной застрял на все время. Истину тебе говорю, Ирэна, Анджело этот уже бледный стал, что твое привиденье. Палицаи мальчонку совсем затретировали. Ему-то служба нравится. Только выпустился из этой палицейской акадэмии своей, так можно было подумать, что из Лиги Плаща [Санта Батталья имеет в виду «Лигу Плюща» – обиходное название ассоциации восьми старейших университетов и колледжей Новой Англии (Браун, Коламбия, Корнелл, Дартмут, Гарвард, Принстон, Университет Пенсильвании и Йейл), символ интеллектуальной элиты США. Стены самых древних университетских зданий покрыты плющом.] вышел. Уж какой гордый ходил.

– Да-а, бедняжка Анджело неважно выглядит, – согласилась миссис Райлли. – И кашель у него плохой стал, у мальчонки. Ну, может быть, ему хоть чуть-чуть получше станет, как он эту штуку прочтет, которую мне Игнациус для него дал. Игнациус говорит, это духновляющая литература.

– Вот как? Я б ни за что не доверяла никакой «духновляющей литературе», тем паче – из рук Игнациуса. Там наверно непристойные рассказы сплошь.

– А если его кто-нибудь из знакомых с такой тележкой увидит?

– Не стыдись, детка. Ты ж не виноватая, что у тебя такой негодник на руках, – хрюкнула Санта. – Тебе, девонька, мужик в доме нужен, чтоб мальчишку в ежовых рукавицах держал. Я точно найду этого милого старичка, который о тебе все спрашивал.

– Не нужен мне никакой милый старичок. Мне милый сынуля тока нужен.

– Ты главное не волнуйся. Санта обо всем позаботится. Я тебе все сделаю. Человек, который рыбным рынком заправляет, говорит, не знает, как старичка этого зовут. Но я выясню. На самом деле, мне кажется, я как-то на днях видела, как он по улице Св. Фердинанда шел.

– И про меня спрашивал?

– Ну, Ирэна, я имею в виду, у меня не вышло с ним поговорить, я даже не знаю, тот ли это старичок был.

– Вот видишь? Старичку этому тож никакого дела нет.

– Не говори так, девонька. Я в пивнушке поспрошаю. На воскресной службе потолкусь. Я узнаю, как его зовут.

– Старичку этому до меня никакого дела.

– Ирэна, вреда не будет, если ты с ним познакомишься.

– У меня и с Игнациусом хлопот полом рот. Это же позорище, Санта. Предположим, мисс Энни, женщина по соседству у нас, увидит его с одной из таких тележек. Она и так нас уже за несоблюдение опчественного порядка привлечь хотит. Шпиёнит все время из-за ставень в переулочке нашем.

– Нельзя же так из-за людей расстраиваться, Ирэна, – посоветовала Санта. – Вот у меня соседи по кварталу – такие сплетники. Если можешь прожить тут, в приходе Святого Одо Клюнийского, то везде проживешь. Злобные – вот они какие, поверь мне. Я одной бабу из квартала точно кирпичом в морду заеду, если про меня не заткнется. Мне тут кой-кто сказал, как она меня «веселой вдовушкой» зовет. Но уж будь спокойна – она у меня получит. Мне все равно кажется, она бегает с одним тут, на верфях работает. Так я, наверно, напишу муженьку ее миленькое такое нонимное письмо, пускай проучит свою деваху как следует.

– Уж я-то знаю, каково тебе, голуба. Помню, девчонкой еще жила на Дофиновой улице. Нонимные письма все, помню, папаша мой получал… про меня. Гадкие. Я все подозревала, что это моя двоюродная сестра, бедняжечка, так в старых девах и проходила, их пишет.

– А какая двоюродная? – живо поинтересовалась Санта. У родственников Ирэны Райлли всегда были кровавые биографии, которые стоило послушать.

– Та, что себе на руку опрокинула котел с кипитком, когда была девчонкой. Так и осталась ошпаренной, понимаешь? Как ни зайду к ее мамаше домой, так она все сидит на кухне за столом и пишет, пишет. Про меня, наверно, писала же ж. Очень ревновала, когда мистер Райлли стал за мной ухаживать.

– Вона как в жизни бывает, – сказала Сандра: ошпаренная родственница в драматической галерее Ирэны была фигурой неинтересной. А затем хрипло и весело она добавила: – А я вот вечеринку закачу с тобой, и с Анджело, и с его женой, если она придет.

– Ай, как чудненько, Сандра, да вот только ж я не очень сейчас к вечеринкам расположена.

– Растрясти косточки, девонька, не повредит. Ежли я чего узнаю про того старичка – и его позову. Вы с ним хоть потанцуете.

– Ну, уж если ты старичка увидишь, голуба, скажи, что мисс Райлли привет передавала.

За закрытой дверью ванной Игнациус пассивно распростерся в еле теплой водичке, пальцем подталкивая взад-вперед по воде целлулоидную мыльницу и то и дело прислушиваясь к тому. чТо мать говорит по телефону. Время от времени он притапливал мыльницу, та заполнялась водой и тонула. Тогда он нашаривал ее на дне ванны, опорожнял и пускал по водам снова. Его изжелта-небесные глаза останавливались на нераспечатанном коричневом конверте, лежавшем на стульчаке. Вот уже некоторое время Игнациус пытался решить, открывать ему конверт или не стоит. Травма обретения работы повлияла на его клапан отрицательно, и он ожидал, пока теплая вода, в которой он барахтался розовым гиппопотамом, не произведет на его систему успокоительного воздействия. И вот тогда он ринется на этот конверт. «Райские Киоскеры» должны оказаться приятственным нанимателем. Он будет проводить все время, поставив тележку где-нибудь у реки и копя впечатления для своего «Дневника». Мистер Клайд обладал определенным отцовским качеством, которое Игнациусу нравилось; старик, исшрамленный и ссохшийся магнат сосиски, станет желанным новым персонажем «Дневника».

Наконец, Игнациус почувствовал, что расслабился достаточно, и, вознеся из вод мокрую тушу, взял в руку конверт.

– Ну почему непременен именно такой конверт? – рассерженно осведомился он, изучая пятачок штампа почтового отделения Планетарий, Нью-Йорк, на грубой коричневой бумаге. – Содержимое, вероятно, накарябано столярным карандашом или того хуже.

Он разодрал конверт, вымочив всю бумагу, и извлек сложенную афишу, гласившую гигантскими буквами:

ЛЕКЦИЯ! ЛЕКЦИЯ!

М.Минкофф дерзко освещает «Секс в Политике:

Эротическая Свобода Как Оружие Против Реакционеров»

20.00. Четверг, 28-е

Иудейская Ассоциация Молодых Людей – Главный Вестибюль

Вход: 1,00 доллар – ИЛИ – Подпишите Петицию

М.Минкофф, Которая Агрессивно Требует Больше Секса Лучшего Качества Для Всех И Ускоренный Курс Для Национальных Меньшинств!

(Петиция будет отправлена в Вашингтон.)

Подпишите сейчас и спасете Америку от сексуального невежества, целомудрия и страха.

Достаточно ли вы идейны для того, чтобы помочь в этом дерзком и ключевом движении?

– О, мой Бог! – фыркнул Игнациус сквозь мокрые усы. – Ей теперь позволяют выступать в общественных местах? И что означает, во имя всего святого, название этой смехотворной лекции? – Игнациус с издевкой перечел афишу еще раз. – Как бы то ни было, я знаю, что освещать она будет дерзко, и в некотором извращенном смысле мне бы хотелось услышать, как эта маленькая распутница лепечет перед целым залом. На сей раз она превзошла себя в оскорблении вкуса и пристойности.

Проследовав по нарисованной от руки стрелочке в нижней части афиши и дойдя до слов перевернуть, Игнациус повиновался и посмотрел на оборот, где Мирна что-то написала:

Господа!

Что случилось, Игнациус? Я не услышала от тебя ответа. Что ж, на самом деле, я тебя не виню за то, что ты не пишешь. Наверное, я действительно переборщила в последнем письме, но сделала это лишь потому, что меня обеспокоила твоя параноидальная фантазия, вероятно, коренящаяся в нездоровом отношении к сексу. Ты же знаешь, что с тех пор, как мы впервые познакомились с тобой, я не переставала задавать тебе достаточно резкие вопросы, призванные выяснить твои сексуальные наклонности. Другим моим желанием было помочь тебе обрести подлинное самовыражение и удовлетворение посредством благотворного естественного оргазма. Я уважаю твой разум и всегда принимала твои эксцентрические тенденции – именно поэтому мне хочется, чтобы ты достиг высокогорья совершенного ментально-сексуального равновесия. (Качественный взрывной оргазм очистит все твое естество и выведет тебя из мрака.) Только не злись на меня из-за письма.