Текст книги "Вне правил"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

14

В четыре утра звонит Напарник и сообщает, что Шон Кинг скончался от кровоизлияния в мозг. Я варю кофе и пью его в темноте, разглядывая лежащий внизу Город, такой тихий и спокойный в этот ранний час. Сейчас полнолуние, и яркий лунный свет отражается блестящей облицовкой высотных зданий в центре.

Настоящая трагедия. Следующие десять лет или около того Тадео Запата проведет за решеткой. Сейчас ему двадцать два, и когда он выйдет, то для боев будет уже слишком стар. Будет слишком стар много для чего. Я прикидываю, правда недолго, чем это оборачивается для меня в финансовом плане. Я заплатил тридцать тысяч долларов за четверть гонораров от его выступлений, которые на сегодняшний день составляют восемьдесят тысяч. Вдобавок заработал еще двадцать тысяч, ставя на него. Выходит, в денежном отношении я немного в плюсе. Я стараюсь не думать о том, какие суммы он мог бы зарабатывать в будущем. Сейчас все это не имеет значения.

Я думаю о его родственниках, об их тяжелой жизни и надеждах, которые они возлагали на Тадео. Он был их шансом уйти с улицы и от насилия, пополнить ряды среднего класса, а то и взобраться выше. А теперь они еще больше погрязнут в нищете, пока он будет гнить в тюрьме.

Выстраивать линию защиты, чтобы хоть как-то смягчить приговор, абсолютно не на чем. Я уже сотню раз успел просмотреть видео. Последний шквал ударов обрушился на лицо Шона Кинга, когда тот уже был без сознания. Найти эксперта, который скажет, что именно эти удары повлекли за собой смерть, будет проще простого. Но эксперт и не понадобится. До разбирательства в суде лучше не доводить. Самым лучшим вариантом для моего клиента будет, если мне удастся договориться о переквалификации обвинения в менее тяжкое в обмен на признание вины. Мне хочется надеяться, что тогда Тадео получит десять лет, а не тридцать, но я и сам понимаю, что это пустые мечтания. Ни один прокурор в Америке не упустит возможности отправить знаменитого убийцу за решетку на максимальный срок.

Я заставляю себя подумать о Шоне Кинге, но мы с ним не были знакомы. Не сомневаюсь, что для его семьи это ужасная трагедия, но мои мысли вновь возвращаются к Тадео.

В шесть часов я принимаю душ, одеваюсь и еду в тюрьму. Мне нужно сообщить Тадео, что его прежней жизни пришел конец.

15

В понедельник мы с Тадео Запатой вновь предстаем перед судьей, но настроение в зале суда уже другое. Тадео предъявлено обвинение в убийстве, а Интернет сделал его знаменитым. Судя по всему, мало кто смог удержаться от искушения посмотреть, как он убивал Шона Кинга голыми руками.

Как и ожидалось, судья отказывает в освобождении под залог, и Тадео уводят. У меня состоялись две короткие встречи с прокурором, и, судя по всему, обвинение настроено очень решительно. За умышленное убийство при смягчающих обстоятельствах максимальный срок тридцать лет. При признании подсудимым вины обвинение согласно на двадцать лет. При нашей извращенной системе условно-досрочного освобождения он отсидит не меньше десяти. Все это мне еще предстоит растолковать своему клиенту. Он по-прежнему не признает своей вины: да, он сожалеет, что так произошло, не понимает, как это случилось, но по-прежнему считает, что хороший адвокат может потянуть за нужные ниточки и вытащить его.

Сегодня не самый хороший день, но и назвать его совсем уж бесполезным тоже нельзя. В просторном холле у зала суда меня дожидается толпа репортеров. Запрета на передачу СМИ информации по делу пока еще нет, так что я вправе говорить всякие банальные глупости, которые адвокаты произносят задолго до начала процесса. Мой клиент – хороший человек, на которого нашло зат-мение, когда у него отняли победу. Он совершенно раздавлен тем, что случилось. Он скорбит со слезами на глазах вместе с семьей Шона Кинга. Он отдал бы все, лишь бы вернуть назад эти несколько злосчастных секунд. Мы будем активно защищаться. Да, конечно, он надеется снова вернуться на ринг. Он помогал своей бедной матери прокормить семью и многочисленных родственников. И все в таком роде.

16

Благодаря лихорадочной работе конторы двух Гарри по составлению документов и эмоциональным напутствиям, которыми судья Сэмсон снабжал адвокатов Города всякий раз, когда они оказывались возле зала суда, гражданский иск продвигался в необычайно быстром темпе.

Мы участвуем в гонке, победить в которой не можем. Мне бы хотелось, чтобы гражданское дело Дага Ренфроу рассматривалось в переполненном зале суда до рассмотрения его уголовного дела. Проблема в том, что правило ускоренного судебного рассмотрения распространяется на уголовные дела, а не гражданские. В теории уголовное дело должно быть доведено до суда или решено иным образом в течение 120 дней после предъявления обвинения, хотя срок обычно переносится по просьбе адвоката защиты для необходимой подготовки к процессу. При рассмотрении гражданских дел такого правила нет, и они могут тянуться годами. В идеале мне бы хотелось сначала покончить с гражданским делом, добиться решения суда о громадной компенсации, что попало бы на первые полосы газет и наверняка оказало влияние на потенциальных присяжных в уголовном деле. Интерес прессы к погрому в доме Ренфроу не иссякает, и я предвкушаю возможность вынуть из копов всю душу на перекрестном допросе на благо всего Города.

Если же сначала состоится слушание уголовного дела и Дага Ренфроу осудят, то выиграть гражданское дело станет намного сложнее. Из-за приговора к его свидетельским показаниям будут относиться с сомнением.

Судья Сэмсон это понимает и пытается помочь. Менее чем через три месяца после провального рейда спецназа он вызывает всех восьмерых полицейских в суд для допроса и дачи показаний под присягой. Ни один судья, будь то федерального или другого уровня, не станет обременять себя такой процедурой даже в отношении одного свидетеля, считая это ниже своего достоинства. Но чтобы выразить настрой и показать полицейским и их адвокатам, что их позиция вызывает большие сомнения, судья Сэмсон распоряжается снять показания под присягой на своей территории, причем в присутствии секретаря и магистрата[6]6
  Магистрат – судья низшей инстанции, избираемый в городском районе.


[Закрыть]. Это жестокий марафон, требующий от меня исключительного напряжения сил и полной самоотдачи. Я начинаю с лейтенанта Чипа Самеролла. Расспрашиваю командира группы спецназа о его опыте, подготовке и других случаях вторжения в жилища граждан. Я намеренно держусь с безучастным, понурым и скучающим видом. Это же просто формальная процедура, цель которой – зафиксировать данные под присягой показания. Используя карты, фотографии и видео, мы часами разбираем все нюансы дела Ренфроу.

На снятие показаний с восьми полицейских уходит шесть полных рабочих дней. Теперь все они официально оформлены, и полицейские не смогут изменить их при слушании как уголовного, так и гражданского дела.

17

В суде по семейным делам я оказываюсь, только если приходится отвечать за собственные прегрешения. Я бы не взялся за дело о разводе или усыновлении даже под дулом пистолета. Джудит же зарабатывает на жизнь, ведя баталии на грязном поприще разводов, и это ее стихия. Председательствует на сегодняшнем разбирательстве некий Стэнли Лиф, уставший от дел ветеран, потерявший интерес к происходящему уже много лет назад. Свои интересы Джудит представляет сама, как и я – свои. По этому случаю она притащила с собой Эйву, которая сидит в зале в качестве единственного зрителя, причем в такой короткой юбке, что непонятно, зачем она ее вообще надела. Я вижу, как судья Лиф посматривает на нее, явно наслаждаясь зрелищем.

Поскольку мы оба адвокаты и представляем сами себя, судья Лиф опускает формальности и позволяет нам просто изложить свои позиции, как будто мы находимся на арбитраже. Однако все наши высказывания официально фиксируются стенографисткой.

Джудит начинает первой и преподносит все так, будто я самый отвратительный на свете отец, поскольку взял сына на бои без правил. Ведь всего через четыре дня после этого Старчер впервые в жизни подрался в школе. Налицо неопровержимое доказательство того, что я превратил сына в монстра.

Судья Лиф хмурится, будто это просто ужасно. С самым трагическим видом, на который только способна, Джудит требует, чтобы меня лишили всех прав на общение с сыном, чтобы ребенок больше никогда не подвергался моему пагубному влиянию. Судья Лиф бросает на меня быстрый взгляд, в котором читается немой вопрос: «Она что, сумасшедшая?»

Но мы находимся здесь не ради справедливости, а ради шоу. Джудит – разъяренная мать, и она в очередной раз притащила меня в суд. Моим наказанием является не потеря прав на общение с сыном, а сам факт новых с ней разборок. Она заставит с собой считаться! Она будет защищать ребенка любой ценой!

Я излагаю свою версию событий, ничего не приукрашивая. Джудит достает экземпляр газеты с «ее сыном» на передней полосе. Какое унижение! Он мог получить серьезные травмы. Судья Лиф начинает дремать.

Она предъявляет эксперта – детского психолога. Доктор Салабар, разумеется женщина, сообщает суду, что разговаривала со Старчером на протяжении часа, расспрашивала о боях без правил и драке на школьной спортивной площадке и пришла к выводу, что бойня, свидетелем которой он стал, пока находился под моим присмотром, оказала на него пагубное воздействие и способствовала тому, что он тоже начал драться. Подобное заключение повергает судью Лифа в состояние, близкое к коматозному.

При перекрестном допросе я задаю ей вопрос:

– Вы замужем?

– Да.

– У вас есть сын или сыновья?

– Да, два сына.

– Вы когда-нибудь водили их на бокс, борьбу или бои без правил?

– Нет.

– Хоть один из ваших сыновей когда-нибудь дрался?

– Ну, полагаю, что да, хотя утверждать наверняка не могу.

Сам факт, что она уходит от ответа, говорит о многом. Судья Лиф качает головой.

– А между собой ваши мальчики когда-нибудь дрались?

– Я не помню.

– Не помните? А разве вы не любящая мать, которая уделяет детям все возможное внимание?

– Надеюсь, что да.

– И они все время находились под вашим присмотром?

– Насколько это возможно. Да.

– И вы не можете вспомнить ни одного случая, когда кто-нибудь из них подрался?

– В данный момент нет.

– А в другие моменты? Прошу это отметить. Больше вопросов нет.

Я смотрю на судью и вижу, что ему явно не по себе. Однако его лицо проясняется, когда место на трибуне занимает следующий свидетель. Это Наоми Тэррант, учительница Старчер, в туфлях на шпильках и плотно облегающем платье. К тому моменту, когда она обещает говорить только правду, у старого судьи Лифа сна больше нет ни в одном глазу. У меня, понятно, тоже.

Школьные учителя ненавидят, когда их втягивают в разборки, связанные с опекунством и правами на общение с детьми. Наоми не является исключением, хотя и знает, как себя вести в подобных ситуациях. Мы уже месяц переписываемся по электронной почте. Поужинать со мной она по-прежнему не соглашается, но определенных успехов мне достичь удалось.

Наоми сообщает, что Старчер никогда не проявлял агрессии, но через несколько дней после посещения боев без правил произошел этот инцидент. Случившееся на игровой площадке она считает не дракой, а простым выяснением отношений между двумя мальчиками, чьи мнения разошлись.

Джудит вызвала ее в качестве свидетеля не чтобы установить истину, а чтобы показать Наоми и всем остальным, что она может притащить их в суд и подвергнуть травле.

При перекрестном допросе я вынуждаю Наоми признать, что рано или поздно практически все мальчики из ее классов оказывались вовлеченными в те или иные конфликты на игровой площадке. На свидетельской трибуне она проводит минут пятнадцать, и судья Лиф выглядит огорченным, когда вопросов к ней больше не остается.

В заключение Джудит повторяет то, что уже говорила, и требует лишить меня права на свидания с сыном.

Судья Лиф решительно прерывает ее:

– Но отец общается с ним только тридцать шесть часов в месяц. Это немного.

– Спасибо, ваша честь, – говорю я.

– Помолчи! – цыкает она на меня, не в силах сдержаться.

– Прошу прощения.

Судья смотрит на меня и спрашивает:

– Мистер Радд, вы обещаете не брать сына на бои без правил, бокс и борьбу?

– Да, обещаю.

– И обещаете растолковать ему, что драки – это не лучший способ разрешения споров?

– Да, обещаю.

Судья поворачивается к Джудит:

– Ваше ходатайство отклоняется. Что-нибудь еще?

Джудит на мгновение задумывается и говорит:

– Что ж, мне придется подать апелляцию.

– Это ваше право, – отзывается судья, ударяя молотком по подставке. – Судебное слушание завершено.

18

Уголовный процесс над Дагом Ренфроу начинается в понедельник утром, и зал суда заполнен кандидатами в присяжные. Пока судебные приставы регистрируют их и рассаживают по местам, адвокаты собираются в кабинете достопочтенного Райана Пондера – одного из лучших наших судей, имеющего за плечами десять лет работы в окружных судах. Как обычно и бывает в первый день громкого процесса, все в напряжении и нервничают. У адвокатов вид такой, будто в выходные они вообще не спали.

Мы занимаем места вокруг большого стола и обсуждаем кое-какие предварительные вопросы. Когда мы с ними заканчиваем, судья Пондер поворачивается ко мне и говорит:

– Я хочу иметь полную ясность, мистер Радд. Штат предлагает сделку, по которой ваш клиент признает себя виновным в меньшем, чем ему вменяется сейчас, правонарушении, не получает тюремного срока и освобождается от преследования. В свою очередь, он соглашается отозвать гражданский иск против Города и всех других ответчиков. Все верно?

– Да, сэр.

– И он отказывается от сделки?

– Да, сэр.

– Давайте внесем это в протокол.

Дага Ренфроу забирают из комнаты для свидетелей и приводят в кабинет судьи. На нем темный шерстяной костюм, белая рубашка, темный галстук, и он одет лучше, чем все присутствующие в кабинете, за исключением разве что меня. Он стоит, гордо выпрямившись и расправив плечи: старый солдат, готовый к схватке. С момента полицейского налета на его дом прошло десять месяцев, и, хотя за это время он сильно постарел, его раны успели затянуться и он держится с уверенностью.

Судья Пондер берет с него обещание говорить только правду и продолжает:

– Мистер Ренфроу, штат предлагает заключить досудебное соглашение о признании вами своей вины. Это предложение оформлено в письменном виде. Вы читали его и обсуждали со своим адвокатом?

– Да, сэр, именно так.

– И вы понимаете, что, приняв это предложение, вы не будете подвергнуты суду, выйдете отсюда свободным человеком и сможете больше не бояться тюрьмы?

– Да, я это понимаю. Но я не стану признавать за собой никакой вины. Полиция ворвалась в мой дом и убила мою жену. Будет неправильно, если за это никого не привлекут к ответственности. Пусть решают присяжные. – Он устремляет презрительный взгляд на прокурора, а потом снова поворачивается к судье.

Прокурор – многоопытный ветеран судопроизводства по имени Чак Финни – делает вид, что копается в бумагах. Финни – неплохой малый и совсем не в восторге от отведенной ему роли. Его задача проста и очевидна: ретивый коп получил ранение в ходе провальной операции, а в законе черным по белому написано, что стрелявший в него виновен. Это плохой закон, написанный невежественными людьми, а Финни теперь вынужден обеспечить его соблюдение. Отказаться от обвинения он просто не может. Полицейский профсоюз дышит ему в затылок.

Настала пора сказать пару слов о Максе Мансини. Он – главный прокурор Города, назначенный мэром и утвержденный городским советом. Он хвастлив, напыщен и амбициозен и стремится далеко пойти, хотя куда именно, не очень понятно. Телекамеры он обожает не меньше меня и бесцеремонно убирает с пути всех, кто мешает ему покрасоваться перед ними. В зале суда он опасен и любит напоминать, что добился осуждения в 99 процентах дел, в которых выступал обвинителем, чем, в принципе, могут похвастаться все прокуроры в Америке. Будучи боссом, он имеет возможность жонглировать цифрами, поэтому свои 99 процентов может реально обосновать.

Обычно на таких громких процессах, как дело Дага Ренфроу, где первые полосы газет и телетрансляции утром, днем и вечером обеспечены, Макс непременно красуется в своем лучшем костюме в качестве центральной фигуры. Но в данном разбирательстве все совсем не очевидно, и Макс это отлично понимает. Все это понимают. Полицейские были не правы. Ренфроу являются жертвами. Обвинительный приговор представляется маловероятным, а чего Макс Мансини не может себе позволить, так это проиграть процесс.

И он ложится на дно. Из офиса нашего главного прокурора не раздается ни единого звука. Я не сомневаюсь, что Макс внимательно за всем наблюдает из укрытия, горько вздыхает при виде множества камер и кусает от зависти ногти, но наверняка так и не решится появиться на людях. Столь неблагодарную работу он спихнул на Чака Финни.

19

На отбор присяжных уходит три дня, и становится ясно, что все члены жюри уже немало знают о случившемся. Я размышлял, не стоит ли попытаться перенести разбирательство в другой город, и пришел к выводу, что нет. На то есть пара причин. Одна объективная, а другая чисто субъективная. Во-первых, многие в нашем Городе уже сыты по горло полицейскими с их жестокостью. Во-вторых, кругом полно журналистов и камер, а это моя стихия. Но самое главное – мой клиент хочет, чтобы его судило жюри, состоящее из жителей его Города.

В переполненном зале судья Пондер произносит:

– Дамы и господа присяжные, мы начнем судебное разбирательство с вступительных заявлений. От имени штата его сделает прокурор мистер Финни, а от защиты выступит мистер Радд. Я предупреждаю вас, что ничто из услышанного сейчас не является доказательством. Доказательством может считаться только то, что сообщат свидетели при даче показаний. Мистер Финни.

Прокурор торжественно поднимается из-за стола, за которым теснятся его заместители и бесполезные помощники. Это демонстрация силы судебной системы, стремление показать жюри, насколько серьезно обвинение, выдвинутое против мистера Ренфроу. У меня же иная стратегия. За столом защиты мы с Дагом сидим одни – только мы вдвоем, и все. Два маленьких человека против всесильной машины власти. На фоне армии за столом обвинения нас практически не видно. В этом образе Давида против Голиафа весь смысл моей жизни.

Чак Финни на редкость банален и произносит с полным драматизма видом:

– Леди и джентльмены, нам предстоит рассмотреть трагический случай.

Ну и ну, Чак! Неужели это все, на что ты способен?

Может, Финни и не нравится отведенная ему роль, но сдаваться он точно не намерен. Слишком много глаз на него обращено, слишком многое поставлено на карту. Теперь, когда прозвучал гонг, игра началась. И цель ее – не добиться справедливости, а исключительно выиграть. Финни красноречиво описывает опасности полицейской работы, особенно в наше время, когда применение огнестрельного оружия вовсе не редкость, когда преступность стала изощренной, а банды наркоторговцев и террористов набирают силу. Полицейские сегодня часто становятся целями, жертвами крайне жестоких бандитов, не уважающих власть. Идет настоящая война – против наркотиков, против терроризма и против многого другого, и наши бравые сотрудники правоохранительных органов имеют полное право вооружаться до зубов. Вот почему умные люди, которых мы выбираем для принятия законов, шесть лет назад решили считать преступлением стрельбу в выполняющих свой долг полицейских любым человеком, даже хозяином дома. Вот почему с точки зрения закона Даг Ренфроу виновен. Он стрелял в полицейских и ранил Скотта Кистлера, ветерана спецназа, который просто выполнял свою работу.

Финни играет на правильных струнах и зарабатывает кое-какие очки. Пара присяжных смотрит на моего клиента с неодобрением. В конце концов, он действительно стрелял в полицейского. Но Финни осторожен. Факты не в его пользу, что бы там ни говорил закон. Он предельно лаконичен, высказывается только по существу и возвращается на свое место уже через десять минут. Для прокурора это настоящий рекорд.

– Мистер Радд, вам предоставляется слово для защиты, – объявляет судья Пондер.

Как и всякий адвокат по уголовным делам, я редко располагаю фактами в пользу подзащитного. Но когда факты оказываются в моем распоряжении, я сразу их использую на полную катушку, чтобы ошеломить аудиторию и привлечь ее на свою сторону. Я с самого начала считал, что могу выиграть это дело одним лишь вступительным заявлением. Кладу блокнот на стол, обращаю взгляд на присяжных заседателей, устанавливаю зрительный контакт с каждым, после чего начинаю:

– В первые же минуты они застрелили его собаку Спайка – двенадцатилетнего палевого лабрадора, который крепко спал на кухне на своей подстилке. Что такого сделал Спайк, чтобы заслужить смерть? Ничего, он просто оказался в нужном месте в неправильное время. А зачем им потребовалось убивать Спайка? Отвечая на этот вопрос, они прибегнут к своей обычной лжи. Скажут, что Спайк представлял для них угрозу, как и всякий пес, которого они убивают, когда среди ночи вторгаются в дома граждан. За последние пять лет, леди и джентльмены, от рук наших доблестных спецназовцов пали не меньше тридцати невинных собак, от старых дворняжек до маленьких щенков. И вся их вина в том, что они подняли шум, повинуясь инстинкту.

Позади меня Чак Финни поднимается с места и говорит:

– Протестую, ваша честь. Какое отношение к данному делу имеют другие операции спецназа?

Я поворачиваюсь к судье и, прежде чем он успевает отреагировать, поясняю:

– Очень даже имеют, ваша честь. Позвольте рассказать присяжным заседателям, как именно проходят такие рейды. Мы докажем, что полицейские стреляют без разбора и готовы уничтожить все, что двигается.

Судья Пондер поднимает руку:

– Достаточно, мистер Радд. Я отклоняю протест. Мы слушаем вступительное заявление, а не доказательства.

Верно, но присяжные меня уже услышали. Я поворачиваюсь к ним и продолжаю:

– У Спайка не было никаких шансов. Команда спецназа выбила одновременно переднюю и заднюю двери, и восемь вооруженных до зубов копов ворвались в дом Ренфроу. Спайк даже не успел вскочить на ноги и залаять, как его сразили три пули, выпущенные из пистолета, каким пользуются армейские десантники. И убийства только начались.

Я делаю паузу и смотрю на присяжных – некоторые из них уже переживают смерть собаки больше всего остального, случившегося той ночью.

– Восемь полицейских, восемь спецназовцев, экипированных и вооруженных так, как не снилось американским солдатам, сражавшимся во Вьетнаме или во время Второй мировой войны. Бронежилеты, очки ночного видения, современнейшее оружие, даже лица вымазали черной краской для устрашения. Но почему? Что их привело туда?

Я расхаживаю перед скамьей присяжных. Затем бросаю взгляд на зрителей, набившихся в зал до отказа, и вижу в первом ряду начальника полиции с перекошенным от ненависти лицом. Обычно на любых судебных разбирательствах, связанных с действиями полиции, десятка два копов в форме рассаживаются в первых рядах и, скрестив руки на груди, сверлят взглядом присяжных. Однако судья Пондер на своем процессе этого не допустил. Я подал ходатайство, чтобы в зале суда не было полицейских в форме, и он его удовлетворил. Восемь спецназовцев сидят в комнатах для свидетелей и не могут насладиться происходящим.

– Эта трагедия связана с соседским парнем – непутевым подростком по имени Лэнс девятнадцати лет. Лэнс был формально безработным, но кое-чем все же занимался. Он хорошо зарабатывал продажей запрещенных препаратов, главным образом экстази. Он был достаточно умен, чтобы промышлять этим не на улице, и наладил торговлю через Интернет. Но не тот Интернет, который нам всем хорошо известен. Лэнс обитал в запретном мире «темной паутины», где не действуют ни «Гугл», ни «Йеху», ни другие крупные поисковики. Два года Лэнс покупал и продавал наркотики с помощью «темной паутины», когда вдруг узнал, что у Ренфроу имеется незащищенный доступ к Интернету. Для такого умного мальчика, как Лэнс, подключиться к нему не составило никакого труда. Целый год Лэнс покупал и продавал экстази, используя беспроводную систему супругов Ренфроу, а те, конечно, ни о чем и не догадывались. Наше судебное слушание, однако, не имеет никакого отношения к незаконному обороту наркотиков, так что прошу это запомнить. Речь идет о чудовищном провале нашего департамента полиции. Полиция штата пыталась выявить интернет-торговцев наркотиками и наткнулась на сетевой адрес четы Ренфроу. Не имея других доказательств и не проведя реального расследования, полиция организовала операцию по захвату преступников. Было выписано два ордера: один на арест Дага Ренфроу, другой – на обыск в его доме. – Я останавливаюсь и делаю глоток воды.

Никогда еще в зале суда не было такой оглушающей тишины. Все глаза устремлены на меня. Все ловят каждое мое слово. Я поворачиваюсь к жюри и ставлю локоть на трибуну, словно веду дружескую беседу с собственным дедушкой.

– А теперь давайте вспомним прежние времена, причем не такие давние, когда полицейскими были сотрудники, знавшие свой район и то, как обращаться с преступниками. Когда полицейские понимали, что они полицейские, а не «морские котики». Тогда, леди и джентльмены, ордер на арест вручался парой офицеров, которые приехали бы домой к мистеру Ренфроу в дневное время, позвонили в дверь, вошли и сообщили, что подвергают его аресту. Они бы надели на него наручники и увезли, проделав все это с большим профессионализмом. Еще пара полицейских явилась бы в дом с обыском и нашла компьютер мистера Ренфроу. Через несколько часов полиция поняла бы, что ошиблась, принесла мистеру Ренфроу глубокие извинения и привезла его домой. И продолжила бы свое расследование.

А теперь сравните это с тем, что происходит сейчас. Сейчас, по крайней мере в нашем Городе и при нашем нынешнем руководстве, полиция вламывается посреди ночи в дома ничего не подозревающих законопослушных граждан. Полицейские стреляют в них и их собак, а когда понимают, что ошиблись домом, начинают лгать и заметать следы.

Еще одна долгая пауза. Я отступаю за трибуну, сверяюсь с записями, в чем на самом деле нет никакой необходимости, и снова устремляю взгляд на присяжных. Впечатление такое, будто никто из них больше не дышит.

– Уважаемые леди и джентльмены! В нашем штате есть плохой закон, по которому домовладелец вроде Дага Ренфроу автоматически считается виновным, если стреляет в полицейского, даже когда тот вломился к нему по ошибке. Тогда к чему этот суд? Не проще ли просто зачитать мистеру Ренфроу закон и отправить его в тюрьму на следующие сорок лет? Но все дело в том, что понятия автоматической вины не существует. Вот почему у нас есть суд присяжных, и ваша задача заключается в том, чтобы решить, знал ли Даг Ренфроу, что он делал. Знал ли он, что в его доме находились полицейские? Что он подумал, когда выскочил в коридор и увидел в темноте какие-то движущиеся фигуры. А я вам скажу, что он подумал. Он пришел в ужас. Он не сомневался, что к нему в дом вломились опасные преступники и открыли стрельбу. А самое главное, он понятия не имел, что это были сотрудники полиции. А если он этого не знал, то не может быть признан виновным. Они никак не могли быть сотрудниками полиции, верно? Почему полицейские заявились к нему домой, если он не сделал ничего плохого? Почему они явились в три часа ночи, когда все крепко спали? Почему не постучали в дверь и не позвонили в звонок? Почему вышибли обе двери – и переднюю, и заднюю? Почему, почему, почему? Полицейские не ведут себя столь возмутительным образом. Или ведут?