Текст книги "Операция «Соло»: Агент ФБР в Кремле"
Автор книги: Джон Бэррон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Убежденный в том, что вверяет Морриса и Еву в заботливые и талантливые руки, Фрейман бодро со всеми распрощался и никогда больше не позволил себе вмешиваться в операцию, которая стала наивысшим достижением его карьеры. Теперь Бойл стал основным лицом, направлявшим работу Морриса и Евы, и оставался им до самого конца операции «Соло». Хотя он всегда находился в подчинении своего руководства – специального агента по Чикаго и штаб-квартиры, он сам принимал большинство повседневных оперативных решений касательно Морриса и Евы и готовил проекты всех отчетов по собранным ими разведданным.
Секретные сведения, которые по крупицам собирал Моррис, общаясь с Брежневым, Сусловым, Пономаревым и другими членами Политбюро в ходе последующих трех визитов в Москву, подтвердили выводы Фреймана в такой степени, что он стал казаться новым пророком. В октябре и ноябре 1965 года Советы цифрами и фактами убедили Морриса, что делают все возможное для оказания военной и политической помощи Вьетнаму. Затем ему вручили перевод письма китайской коммунистической партии и правительства, с тем чтобы он передал его Холлу.
«По правде говоря, мы не можем вам доверять. Мы и другие братские страны усвоили горькие уроки прошлого из порочной практики Хрущева устанавливать свой диктат под предлогом оказания помощи. Трюк, который вы сейчас разыгрываете с вьетнамской проблемой, тем более не пройдет. Китай не станет одной из ваших провинций. Мы не можем принять ваш диктат. И не станем помогать навязывать ваш диктат другим.
Последние месяцы мы внимательно наблюдали за вашей позицией по вьетнамской проблеме. Целый ряд фактов привел нас к выводу, что вы проводите политику умиротворения Соединенных Штатов, пытаясь заключить политическую сделку с американским империализмом и предать освободительную борьбу вьетнамского народа. Вы проводите политику великодержавного шовинизма по отношению к братским странам, пытаясь навязать им свой военный диктат и впрячь их в колесницу советско-американского сотрудничества нацеленного на мировое господство. Ваше предложение о проведении встречи в верхах между Вьетнамом, Китаем и Советским Союзом явилось важным шагом по пути политики умиротворения и великодержавного шовинизма. С помощью такой встречи вы намеревались завлечь нас в ловушку, чтобы заручиться правом выступать от имени Вьетнама и Китая в ваших интригах на международной арене, упрочить вашу позицию в политическом торге с американским империализмом и сколотить капитал для обмана революционных народов земного шара…
Вы должны немедленно прекратить явное и скрытое соучастие в преступлениях американского империализма и разорвать предательские по отношению к вьетнамскому народу политические сделки с Соединенными Штатами; вы должны перестать сотрудничать с американским империализмом в попытках надувательства «мирными переговорами» и прекратить подрыв революционной борьбы народа Вьетнама».
Как заметил Суслов, после брани и обвинений Советов во всевозможных актах предательства и вероломства, китайцы закончили письмо насмешливо-презрительным «С братским приветом!». В отчаянии пожав плечами, он бросил:
– Это безнадежно.
В дополнение к документам Моррис привез из Москвы сведения, добытые в доверительных беседах. Среди «коллективного руководства» продолжалась борьба за верховную власть, и Брежнев по-прежнему оставался наиболее вероятным в ней победителем. Советская экономика едва держалась на плаву, вину за это состояние, как положено, возлагали на Хрущева. Из-за нехватки твердой валюты Советы смогли передать американской компартии только около 700 тысяч долларов, в то время как в 1965 году они раскошелились более чем на миллион.
В ходе XXIII съезда КПСС в марте-апреле 1966 года Советы подробно информировали Морриса о масштабах и характере своей военной и материальной помощи Северному Вьетнаму и о своих планах привлечь западных интеллектуалов к пропагандистской кампании с целью заставить США вывести войска из Вьетнама. Ему передали еще один мрачный обзор отношений с Китаем, которые, казалось, ухудшались с каждым месяцем.
С 7 августа по 15 сентября 1966 года Моррис вместе с Гэсом Холлом совершил поездку по Восточной Европе и Советскому Союзу, проведя беседы с президентом Чехословакии Антонином Новотным, главой Восточной Германии Вальтером Ульбрихтом и Брежневым.
Брежнев преуспел в борьбе за пост высшего лидера Советского Союза, и теперь его власть никто не оспаривал. Так получилось, что новому лидеру очень импонировал Моррис, и в будущем, сам того не подозревая, он станет в операции «Соло» важным источником разведданных.
Во время первой встречи с Холлом Брежнев вел себя гораздо официальнее и сдержанней, чем наедине с Моррисом, и хотя он щедро воздал должное американской компартии и Холлу, но не сказал ничего такого, о чем нельзя было прочесть в «Правде». За него это сделали Суслов и Пономарев. Они сообщили Моррису, что Брежнев победил в схватке за верховную власть в Советском Союзе и что никто на его власть не посягает. Оба они казались уверенными в своем будущем при новом правителе, и Суслов сказал, что Моррис тоже может быть спокоен, поскольку Брежневу он очень нравится.
По мнению Суслова, Пономарева и, как понял Моррис, всего советского руководства, Китай представлял собой наиболее насущную и опасную международную проблему, стоявшую перед Советским Союзом. Еще больше, чем прежде, они были убеждены, что Китай пытается втянуть Советский Союз, Западную Европу и Соединенные Штаты в ядерную войну, в которой сам останется в стороне и после которой станет господствовать на всем земном шаре. Все в советских верхах, начиная с Брежнева, были сыты по горло китайцами, или «желтыми», вообще и Мао в частности. Отрывки из советских отчетов и аналитических записок, которые Моррис скопировал или переписал, поясняли причину:
«Антисоветская кампания в Китае вспыхнула с новой силой. 20 августа 1966 года улицу, на которой расположено советское посольство, переименовали в улицу «Борьбы против ревизионизма». Здания, заборы и дороги вокруг посольства были разрисованы антисоветскими лозунгами в самом грубом тоне, как, например: «Сметем ревизионистских собак и чертей» или «Отомстим за все, когда придет время». Плакаты, висевшие возле посольства, гласили: «Когда придет время, мы сдерем с вас кожу, выпотрошим вас, сожжем трупы и пепел развеем по ветру».
Памятники, символизирующие дружбу советского и китайского народов, были обезображены или разрушены (например, памятник Александру Пушкину в Шанхае, монумент советско-китайской дружбы в Шанхае, Дом советско-китайской дружбы в Гуанчжоу и другие). Советские граждане, постоянно проживающие в Китае, подвергались бандитским нападениям, обыскам, избиениям и унижениям…
Две недели советское посольство осаждали толпы антисоветских демонстрантов. Громкоговорители не смолкали сутками, устраивая советским гражданам настоящую пытку. [Китайские] служащие покинули посольство, заявив, что они бастуют. Антисоветские демонстрации в Пекине, сопровождавшиеся оскорбительными выходками, продолжаются и по сей день. Именно поэтому СССР решил отозвать семьи советских сотрудников посольства, а также торговых представителей, экономических советников и персонал отделения ТАСС.
Китайцы не обеспечили нормальных условий для выезда советских людей. В отношении женщин и детей совершались акты насилия, унижения и издевательства. Были нарушены самые элементарные нормы международного права и человеческих отношений…
Пропаганда [китайского] радио, нацеленная на СССР, становится все более интенсивной. Почти каждая передача призывает к свержению советского руководства. По почте в адрес советских учреждений и частных лиц направляется антисоветская литература. При этом используются всевозможные уловки, чтобы обойти контроль со стороны государственных органов СССР [КГБ]. Антисоветские брошюры размещаются между страницами или внутри обложек книг, в том числе и детских изданий.
Китайское посольство в Москве стало источником и распространителем среди советских людей антисоветской литературы и слухов. Советское министерство иностранных дел протестует против этой незаконной деятельности, но китайские дипломаты продолжают свои провокационные действия. Китайских студентов, обучающихся в СССР, и граждан Китайской Народной Республики, проживающих в нашей стране, общественных деятелей и туристов используют в качестве проводников антисоветских настроений.
На международной арене китайцы ведут разнузданную антисоветскую кампанию, так или иначе нацеленную на дискредитацию советской внешней политики. Китайское руководство стремится очернить советскую помощь героическому вьетнамскому народу…
На советско-китайской границе постоянно совершаются провокации. В 1966 году отмечено более 450 нарушений границы с китайской стороны».
Наиболее откровенным и показательным документом, который Советы предоставили Моррису для изучения всего на одну ночь, была стенограмма, присланная КГБ или министерством иностранных дел из Пекина. Выдержанная в профессиональном и объективном тоне, она воспроизводила беседу, состоявшуюся между премьером Косыгиным и председателем Мао в феврале 1966 года. Читая ее, Моррис как бы стал участником этой встречи, вслушивался в прозвучавшие слова и ощущал в них всю чудовищную глубину пропасти, разделявшей Советы и Китай. Он знал, что каждый из маленькой команды «Соло», как называла Ева кружок сотрудников ФБР, тесно с ними работавших, доверял ему и верил в него. Но сомневался, что другие поверят в стенограмму в его собственном изложении, если не прочтут ее дословно. У него не было фотоаппарата, поэтому он трудился всю ночь, переписывая ее от руки. Почти три десятилетия спустя некоторые отрывки этой копии, сделанной им для ФБР, стали достоянием гласности:
«По мнению Мао, война учит людей стойкости и закаляет, следовательно, нечего бояться войны… Мао сказал, что, хотя налеты [американские бомбардировки Северного Вьетнама] действительно сопровождаются жертвами, он тем не менее чувствует, что этот опыт закаляет вьетнамский народ… Затем Косыгин спросил Мао, присоединится ли Китайская Народная Республика к СССР в скоординированном плане действий, чтобы помочь Демократической Республике Вьетнам. Мао ответил, что китайцам не следует об этом заботиться. Народ Северного Вьетнама должен сам приобрести свой революционный опыт. Такой опыт им необходим… Затем Мао язвительно заявил, что СССР может улаживать свои проблемы с Западом, пока китайцы занимаются Востоком… Продолжал Мао в очень грубом и оскорбительном тоне, совершенно не выказывая традиционной восточной вежливости. Мао заявил, что Коммунистическая партия Китая не расположена к урегулированию этих проблем [между Китаем и Советским Союзом]… По мнению Мао, китайская коммунистическая партия и советская коммунистическая партия занимают противоположные позиции и китайцы хотят четко обозначить эти различия… Мао саркастически заявил: «Мы – догматики. Мы – сторонники войны. Мы не верим в разоружение. Вы собираетесь вместе и обсуждаете общее и всеобщее разоружение. Обсуждаете свои гигантские иллюзии». Затем Косыгин спросил Мао, согласится ли тот на встречу коммунистических партий, чтобы уменьшить трения между ними. Мао ответил: «Может быть, через тысячу лет»… Затем Мао заговорил в очень странной манере. Он стал разъяснять, какой крепкий народ китайцы. Говорил о том, как китайцы ходят без пальто при температуре ниже нуля, потому что они крепкие люди. Его тон давал основание полагать, что Мао верит: китайцы – «высшая раса». Очень по-детски он продолжал распространяться на эту тему».
26 сентября 1966 года Брежнев собрал за столом в Кремле Холла, Морриса, Суслова и Пономарева. Прежде чем перейти к самому грустному предмету – Китаю, он довольно искренне говорил о советской экономике.
Свою речь он начал с сельского хозяйства:
– Вам известно о проблемах и сложностях нашего сельского хозяйства (поскольку Моррис, не показывая этого, понимал по-русски, он понимал и жаргон советских руководителей, на котором слова «сложный» или «запутанный» часто означали «полный беспорядок». – Примеч. авт.).Наши преимущества в том, что в сельских районах мы ведем хозяйство социалистическим способом. В нашей стране существует большое разнообразие климатических условий и почв. Мы форсировали рост промышленности, но не приложили пропорциональных усилий в сельском хозяйстве. Именно поэтому мы сейчас ищем решение сельскохозяйственных проблем. В экономическом смысле нам нужно сделать сельское хозяйство прибыльным, а затем вводить материальные стимулы для занятых в нем людей. Проблема повышения производительности труда отчасти также связана с использованием химикатов, инсектицидов и т. д.
Нужно честно признать, что в течение трех лет у нас были проблемы в сельском хозяйстве. Это стало следствием не только плохих погодных условий, но и некоторых ошибок. Сегодня мы наблюдаем заметные перемены. У тех, кто занят в сельском хозяйстве, есть стабильность и уверенность в завтрашнем дне… Может быть, это не так важно для вас в Соединенных Штатах, но у нас в течение трех лет были серьезные трудности. Зато за последние два года мы добились больших перемен. Эти перемены выражаются в ином отношении части тружеников сельского хозяйства к труду… Непрерывно происходила демократизация колхозов. Были введены пенсии по старости и инвалидности. Колхозники получают те же льготы, которые уже имеют рабочие. Это подняло настроение крестьянства, и мы получаем от крестьян миллионы благодарственных писем.
Что касается промышленности, я лишь коротко прокомментирую основные проблемы. Благодаря быстрому подъему, мы достигли огромного уровня капиталовложений в промышленность. Этой новой промышленности требуется организованное снабжение, и потому сказывается малейшее отставание даже в одной отрасли, например в энергетике. Вследствие такого колоссального подъема у нас постоянно возникают проблемы. Подъем означает, что нам нужны новые научные центры, кадры и т. д. Нужно внимательно отслеживать то, что делается в области науки и техники в других странах. В то же время нужно подготовить для этих новых отраслей инженеров и квалифицированных рабочих…
Чтобы развивать промышленность, появилась идея размещать новые заводы вблизи запасов сырья. В результате там, где расположены сырьевые запасы, появились новые города. Это создало проблемы, поскольку нужно было строить жилье, школы, аэропорты, железные дороги, стадионы и т. д.; это лишь одна из наших проблем.
Одной из важнейших проблем является создание стимулов повышения производительности труда и улучшения качества. Постепенно мы начали переход на пятидневную рабочую неделю. Это снова создает нам проблемы, например, как использовать в интересах общества оборудование, которое в эти [выходные] дни простаивает, и в то же время обеспечить рабочим два дня отдыха.
Характеризуя состояние экономики, Брежнев говорил спокойно; когда же он перешел к теме Китая, голос его наполнился гневом:
– Мы не потеряли ни одного из наших друзей в мире, за исключением Китая. Политика Китая препятствует нашим общим усилиям и способствует укреплению агрессивной позиции США. В последнее время Китай пытался оказать влияние на Индонезию, другие страны Азии, на события в Африке и даже вмешаться в дела Кубы. Эта политика, суть которой сформулировали Чень И и Лю Шаоци, потерпела крах. В Индонезии она привела к уничтожению коммунистической партии… Экономическая политика Китая терпит полный провал. Все эти «скачки» и коммуны лишь отбросили их экономику назад, в 1958 год. Эти цифры называют они сами.
У нас нет контакта с Центральным Комитетом китайской компартии. Мы имеем лишь набросок общей картины положения дел. В 1960 году китайцы активно вносили предложения – 4 пункта, 20 пунктов, 40 пунктов – по запрещению ядерного оружия и другим мировым проблемам. Сейчас они молчат. В последнее время у некоторых сложилось впечатление, что, если Коммунистическая партия Советского Союза достигнет соглашения с китайской компартией, все пойдет хорошо. Некоторые также полагают, что ситуация между Коммунистической партией Китая и Коммунистической партией Советского Союза стала результатом ошибок советской Коммунистической партии. Теперь все видят, что это не просто частная проблема советско-китайских отношений. Как они, бывало, кричали о «великодержавном шовинизме»! Но сегодня суть дела стало гораздо яснее, и люди все понимают. Китайцы были бы не против развязать войну при условии, что воевать будут другие. Китайцы работают денно и нощно, чтобы спровоцировать конфликты между партиями. Они грубы и вульгарны.
В хвалебном отзыве ЦРУ на разведданные по «Соло» была фраза: «Кем бы ни был этот источник, он, очевидно, имеет доступ на «политическую кухню». Хотя все, что доверительно сообщал Моррису Брежнев, представляло немалый интерес для американских аналитиков, гораздо больше открывали ему частные беседы на «политической кухне» с Сусловым, Пономаревым, Мостовцом и другими. Через два дня после этой встречи разговор с Пономаревым помог Моррису составить лучшее представление о взглядах советского руководства и его намерениях в отношении Китая:
«Мы не предвидим примирения с китайцами… Мы против раскола в коммунистическом движении; в то же время боязнь раскола не заставит нас уступить в принципиальных вопросах. Мы будем продолжать отстаивать нашу линию… Стратегия Компартии Китая состоит в том, чтобы расколоть все коммунистические партии и создать новые коммунистические партии под своим руководством. Они стремятся отколоть пять – десять человек, а потом назвать их партией. Примеры этому мы уже имеем в Бразилии, Чили, Бельгии, Швейцарии и других странах. Такая политика более пагубна, чем все, что когда-либо натворили троцкисты. Вот почему так важно их разоблачать… Отдельные компартии согласны с китайцами. Некоторые из таких компартий устояли против подкупа или влияния буржуазии. Очевидно, что китайцы преуспели там, где буржуазия потерпела неудачу…
Один из аргументов врага заключается в том, что не существует национальных компартий. Коммунистическая партия Китая утверждает, что Коммунистическая партия США является агентом Москвы. Поэтому если Москва попросит снизить накал полемики или прекратить ее и ваша компартия автоматически прекратит такую полемику, забыв о принципиальных соображениях, то это послужит указанием, что вы действуете по указке Москвы. Но сама китайская компартия ведет себя таким образом, что нам, возможно, придется усилить нашу полемику…
Китайцы не имеют ни малейшего понятия, что происходит сегодня в капиталистических странах, но сами устанавливают более близкие отношения с капиталистическими странами и классом капиталистов. Так происходит в Японии, Англии, Франции и Западной Германии. Я хочу указать вашей компартии, что монополии США тоже устанавливают с китайцами более тесные связи. Они это делают через свои компании в Японии и других местах…
Представитель французского бизнеса Жорж Пичо (фамилия записана на слух. – Примеч. М. Чайлдса)недавно был принят премьером Чжоу Эньлаем, который оказал ему подчеркнутое внимание. Он сказал представителю французского бизнеса, что Франции не следует беспокоиться о признании ею независимости Формозы. [16]16
Другое название острова Тайвань. Коммунистические власти Китая считают Тайвань неотъемлемой частью Китая, временно захваченной буржуазными (гоминьдановскими) силами. – Примеч. ред.
[Закрыть]
Затем он выразил надежду, что французы проявят интерес к открытию в Пекине не только торгового представительства, но, может быть, и посольства. Если же Франция не готова к установлению дипломатических отношений, то, заметил Чжоу Эньлай, торговое представительство могло бы выполнять функции посольства.
А теперь позвольте мне представить эту историю детально. Как вы знаете, информация из Китая не всегда полная и достоверная».
Высшие советские руководители информировали Морриса и разрешали ему изучать сверхсекретные документы по нескольким причинам. Они хотели объяснить свои проблемы, позиции и цели; они хотели, чтобы он понимал соображения, лежавшие в основе советских директив американской компартии, и мог более эффективно претворять их в жизнь; иногда они нуждались в его советах. Подразумевалось, что он мог делать заметки для памяти; он не должен был копировать документы или записывать сообщаемую ему устно информацию. Как правило, у них с Евой было некое правдоподобное объяснение на тот случай, если переписанные от руки копии и более чем внушительные тома записей будут обнаружены: материалы предназначены для Холла; спрятаны они на теле для того, чтобы не нашли таможенники на Западе; он просто не подумал, что нельзя переписывать документы в таких огромных количествах.
В этой (двадцать первой) поездке подобные оправдания не проходили, поскольку Холл находился вместе с ним, и по мере того как возрастали масштабы контрабанды переписанных советских секретов, возрастали опасения Морриса.
Просидев над составлением записок почти до четырех утра, изнуренный работой, он отправился спать, но тревога и нервное напряжение долго не давали заснуть. На следующее утро Пономарев, обеспокоенный его болезненным и изможденным видом, предложил, прежде чем улететь домой, отдохнуть в кремлевском санатории. Пономарев даже готов был составить ему компанию.
– Вы знаете, мы всегда заботимся о вашем здоровье; мы с вами оба слишком много работаем.
Моррис чувствовал, что Пономарев говорил искренне, как настоящий участливый друг. Однако этот жест совершенно его не тронул.
Внешне принимая дружбу Пономарева, Суслова, Андропова и Брежнева, в душе Моррис отвергал расположение любого из советских партийных бонз. В своих бесчисленных беседах с агентами ФБР он взял за правило и считал делом чести никогда не упоминать ни о ком из них как о друге или товарище либо употреблять другие слова, подразумевающие уважение и дружелюбное к ним отношение. Однажды он сказал Бойлу:
– Бог может простить им все то, что они сделали, я – не могу.
Ева вспомнила за всю их долгую и счастливую семейную жизнь лишь один случай, когда Моррис вспылил и обрушился на нее. Отдыхая в Женеве, чтобы снять напряжение, ясным свежим вечером они прогуливались по берегу озера. В разговоре она упомянула, что некий член Политбюро, на дачу которого их приглашали, души не чает в своих внуках.
– Кто так сильно любит детей, наверняка хороший человек, – простодушно заметила она.
– Не смей так говорить! – вскричал он. – На руках этого человека кровь сотен тысяч людей, и никогда ему их не отмыть. Как, по-твоему, он взобрался туда, где он сейчас находится? Всегда помни об этом. Мы имеем дело с убийцами, сгубившими массу людей.
Тем не менее при иных обстоятельствах он бы поехал с Пономаревым, потому что за несколько дней на Черном море многое удалось бы узнать. Однако два месяца, проведенные в Советском Союзе и Восточной Европе, нервное напряжение от необходимости притворяться безразличным, исподволь выуживая секреты, бремя подлаживания к невыносимому характеру Холла опустошили его физически и морально. Кроме того, у него накопилось более чем достаточно информации, в которой нуждалось правительство США. Поэтому он сказал Пономареву, что заказал гостиницу и билеты для отдыха во Флориде и что Ева будет ужасно разочарована, если придется отменить планы и потерять внесенный аванс.
Поскольку Советы не хотели, чтобы Морриса видели на публике в обществе Холла, который по всему Западу фигурировал в таможенных и иммиграционных досье как бывший преступник и известный коммунист, Моррису удалось вернуться в Соединенные Штаты в одиночестве. Холл всегда летал первым классом и настаивал, чтобы Моррис, его «государственный секретарь», и Ева поступали так же. Каждый раз, устраиваясь в просторном носовом салоне «Боинга-707» или «747», Моррис чувствовал себя немного виноватым. Принимая во внимание его возраст, состояние здоровья, количество совершаемых им перелетов и преодолеваемые расстояния, а также тот факт, что его билеты обычно оплачивались деньгами Советов, подобное чувство казалось необоснованным. И все же он думал: «Страна, которая не может накормить большинство своих детей апельсинами или бананами, тратит деньги на билеты первого класса…»
В Швейцарии он рассортировал все, что узнал, и составил для ФБР анализ состояния советско-китайских отношений.
К середине 60-х годов публичные демонстрации, публикации в прессе и столкновения на границе стали наглядным свидетельством враждебного отношения Китая к Советскому Союзу. Но среди американских интеллектуалов оставались такие, кто утверждал обратное, считая подобные внешние проявления надувательством, дьявольской хитростью, чтобы одурачить Запад. Другие аналитики придерживались мнения, что, несмотря на очевидные противоречия между Советским Союзом и Китаем, все еще существует гораздо больше факторов, объединяющих эти страны, чем разделяющих, и что ради общих интересов эти две самые могущественные коммунистические державы рано или поздно положат конец своим разногласиям путем переговоров.
Долгое время Советы разделяли подобный взгляд и лелеяли такую надежду. Документы, которые видел Моррис, и заявления советских лидеров, сделанные в беседах с ним, доказывали, что надежда эта утрачена. Пономарев недвусмысленно дал понять, что не видит возможности примирения. Советы были полны решимости не отступать от своих принципиальных позиций, даже если приверженность им означала расширение трещины между Советским Союзом и Китаем. Они рассматривали возможность усиления своего идеологического контрнаступления на Китай и настоятельно побуждали зарубежные компартии сделать то же самое.
Мао грубо заявил в лицо советским лидерам, что китайцы не желают урегулирования разногласий, что они твердо намерены сохранять раскол и что идеологическое наступление Китая будет продолжаться сто или тысячу лет. Китайцы стремились разрушить международное коммунистическое движение с Советским Союзом во главе и на его обломках построить коммунистическое движение во главе с Китаем. Они делали тонкие, завуалированные дипломатические и торговые реверансы в сторону Запада. Они сознательно шли на установление негласных коммерческих связей с Соединенными Штатами через третьи страны.
На явочной квартире отделения ФБР в Чикаго Моррис пытался объяснить Бойлу логику мышления Советов и китайцев, Советы завидовали экономическому и техническому прогрессу Соединенных Штатов и боялись их военной мощи. Они будут продолжать оставаться врагами США, будут пытаться сравняться с ними или превзойти их в военном отношении и переиграть их на международной арене. В лексиконе Международного отдела ЦК, КГБ и министерства иностранных дел для внутреннего потребления Соединенные Штаты много лет именовались «главным врагом», и менее осведомленные люди все еще пользовались этим термином. Но Советы считали, что Соединенные Штаты будут действовать рационально и что при необходимости Кремль сможет вести с правительством США разумный диалог. С другой стороны, сейчас Советы ненавидели китайцев и не верили, что те способны к рациональному поведению. Американцы не точили ножи у советской границы и не выдвигали нелепых претензий на огромные участки советской территории. Антисоветские заявления, исходившие из уст американских политиков, звучали вполне пристойно по сравнению с помоями, которыми поливали Советы из Пекина и китайских посольств по всему свету. Если бы Советы предприняли ядерный удар против какой-либо из стран, такой страной стал бы Китай.
Что касается Китая, то догматическая идеология привела его к открытой вражде с Соединенными Штатами и какое-то время он будет противодействовать американским интересам на многих направлениях, включая Вьетнам. Но его помощь Северному Вьетнаму будет соразмерной и ограниченной и не повлечет за собой действии, которые могли бы спровоцировать военный конфликт с Соединенными Штатами. Отсюда и отказ координировать помощь с Советским Союзом, отказ разрешить советским самолетам пролет над китайской территорией или советским кораблям разгружать поставки для Вьетнама в китайских портах. Китайцы не считали, что Соединенные Штаты угрожают их территориальной целостности или суверенитету. Моррис припомнил, как в 1958 и 1959 годах Чжоу Эньлай говорил ему, что если оставить в стороне политическую философию, то Китай и Соединенные Штаты как нации не являются естественными врагами. Китайцы были убеждены в том, что им угрожают Советы, и расценивали советских вождей как предателей коммунизма, как откровенных империалистов, еще более жадных, чем европейцы или американцы, оттого что они беднее. Изо дня в день китайская компартия старалась воспитать у всего населения Китая убеждение, что главный их враг – Советский Союз.
Сведения и аналитические данные, предоставленные Моррисом, заключали в себе недвусмысленное и поучительное напутствие тем, кто определял американскую политику: играя в покер с Советами, разыгрывайте китайскую карту; имея дело с Китаем, разыгрывайте советскую карту. В конечном счете это напутствие было услышано, понято и принято как руководство к действию.
После того как были отосланы отчеты о поездке и даны ответы на все вопросы, последовавшие из Вашингтона, Бойл с Моррисом по привычке вновь перебрали в памяти эту поездку, заостряя внимание на мелких эпизодах и подробностях, не вошедших в отчеты. Такие обзоры иногда приводили к выводам более глубоким, чем многие обобщения, содержавшиеся в докладах в штаб-квартиру. Вот и сейчас, еще раз проанализировав речь Брежнева, обращенную к нему и Холлу, Моррис сформулировал один из них: идеология может сделать Кремль невосприимчивым к реальности.
Брежнев назвал главным преимуществом советского сельского хозяйства тот факт, что оно было «социалистическим»; однако именно в этом крылась причина хронических сельскохозяйственных проблем. И это должен был понимать и Брежнев, и любой другой. Крестьянам разрешалось возделывать свои крошечные личные участки так, как они хотели, и продавать весь урожай. Хотя эти участки составляли менее 1,5 процента культивируемых земель, в Советском Союзе они давали больше половины картофеля и яиц и одну треть овощей. Реальность состояла в том, что, если предоставить крестьян самим себе и создать нужные стимулы, они могли бы производить гораздо больше продукции, чем связанные по рукам и ногам инструкциями и директивами и чересчур обюрократившиеся колхозы и совхозы. Никакой мелкий ремонт этой от рождения неэффективной и порочной системы не способен был изменить положение вещей.
Брежнев, похоже, действительно верил, что своими жалкими подачками он за одну ночь озарил жизнь крестьянства всей страны. Он изобразил крестьян исполненными такого энтузиазма, что миллионы их сели за столы, взяли ручки и принялись сочинять благодарственные письма. Реальность состояла в том, что ничего не изменилось. Крестьяне по-прежнему были обречены жить в своих убогих избах и работать примитивными и зачастую изолированными коллективами, где никому не было дела до того, что они выращивают, проведен ли ремонт техники, не гниют ли неубранные зерновые. Однако идеология провозглашала, что колхозно-совхозная система была самой лучшей; значит, она была лучшей, и Брежнев хвалился ею как «преимуществом».
