Текст книги "Танцующая с лошадьми"
Автор книги: Джоджо Мойес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
После ужина Сара приняла ванну, потом сообщила, что идет спать, если они не возражают. Под мышкой у нее была зажата потрепанная книга.
– Да еще только полдесятого! – воскликнул Мак. Они с Наташей перебрались в маленькую гостиную. Он положил ноги на корзину для поленьев. – Что ты за подросток?
– Думаю, усталый подросток, – заметила Наташа. – У тебя был трудный день.
– Что читаешь?
Сара вынула книгу. Она была обернута в красную бумагу и скреплена клейкой лентой.
– Это дедушкина, – сказала она и добавила, увидев, что они ждут. – Ксенофонт.
– Ты читаешь классику? – удивленно спросила Наташа.
– Это об искусстве верховой езды. Папá ее читал, и я подумала, мне это тоже сможет помочь…
– Греки могут научить тебя верховой езде?
Сара протянула книгу Маку. Он изучил обложку.
– Ничего не меняется, – сказала она. – Вы слышали о белых лошадях Вены?
Даже Наташа знала о белых лоснящихся жеребцах, но думала, что они не более чем красивая приманка для туристов, вроде бифитеров[38]38
Бифитеры – популярное прозвище церемониальных стражей лондонского Тауэра. Хотя формально бифитеры отвечают за надзор за заключенными Тауэра и охрану королевских регалий, на практике они выполняют функции экскурсоводов и сами являются достопримечательностью.
[Закрыть].
Их ездоки по-прежнему учатся по трактату Ла Гериньера, который был написан в 1735 году. Каприоль, крупада, курбет… Манеры, фигуры не изменились с тех времен, когда их исполняли перед «королем-солнцем».
– Многие принципы правосудия восходят к древним временам, – сказала Наташа. – Меня поразило, что ты интересуешься классической литературой. Ты читала «Илиаду»? Там наверху есть. Тебе может понравиться…
Но Сара покачала головой:
– Это только чтобы учить Бо. Пока нет Папá.
– Сара, можно тебя спросить? – Мак потянулся за тако и положил его в рот. – А какой во всем этом смысл?
– В чем?
– Все эти премудрости. Чтобы твои ноги были в строго определенном положении. Чтобы ноги лошади двигались точно так или этак. Чтобы ее голова была повернута точно туда. Другое дело прыжки или скачки. Я наблюдал за тобой в парке. Ты повторяла одни и те же упражнения, снова и снова. Какой в этом смысл?
Вопрос ее поразил, заметила Наташа, будто был еретическим.
– Какой смысл? – переспросила Сара.
– Повторять все эти движения так маниакально. Выглядит мило, но я не понимаю цели. В большинстве случаев не понимаю даже, чего ты хочешь достигнуть.
После мытья на мокрых волосах девочки остались бороздки от расчески. Она пристально на него посмотрела:
– Зачем вы все время снимаете?
Он улыбнулся: вопрос ему понравился.
– Потому что надеюсь, следующий снимок будет лучше.
– И я тоже могу сделать лучше. – Сара пожала плечами. – Мы можем сделать лучше. Стремимся прийти к абсолютному взаимопониманию. Это достигается легким давлением пальца на поводья или почти незаметным перенесением веса. Каждый раз это по-новому. Он может быть в плохом настроении, я могу быть усталой. Или грунт может быть мягче. Это не столько техника, это два разума, два сердца пытаются понять друг друга. Это о том, что происходит между вами.
Мак поднял бровь и посмотрел на Наташу:
– Мне кажется, мы поняли.
– Когда Бо меня понимает, – продолжала Сара, – когда у нас получается вместе, ничто не может с этим сравниться. – Ее взгляд стал отрешенным, руки сжали воображаемые поводья. – Лошадь может делать красивые вещи, удивительные вещи, если вы научитесь просить ее правильно. Дело в том, чтобы попытаться раскрыть ее способности, а потом заставить сделать что-то. Более того, заставить сделать, потому что она сама этого хочет. Потому что, когда у нее получается, она чувствует себя на вершине мира. – Повисла пауза. Девочка смутилась, словно разоткровенничалась больше, чем ей хотелось бы. – В любом случае, – закончила она, – ему было бы лучше дома.
– Он скоро туда вернется, – весело заверил Мак, – после небольших каникул. А мы станем плохим воспоминанием, о котором можно будет рассказать друзьям.
– Мне кажется, – продолжала Сара, словно не слышала его, – ему будет плохо без меня целую неделю.
– Мы все это уже обсудили. – Наташа почувствовала растущее раздражение, и это отразилось в ее тоне. – Даже если бы он остался в Лондоне, ты не могла бы видеться с ним. Здесь, по крайней мере, за ним будут ухаживать. Уймись, Сара… – Она не хотела показывать досаду, но слишком устала.
Сара собралась уходить, но обернулась.
– Вы продаете дом? – спросила она на пороге. – Я слышала, что́ вы говорили, когда была в ванной.
В таком маленьком доме трудно держать что-то в тайне. Наташа посмотрела на Мака.
– Да. – Он тяжело вздохнул. – Продаем.
– Куда переезжаете?
Он подбросил спичечный коробок и поймал его.
– Я, наверное, куда-нибудь в Ислингтон. Куда Наташа – не знаю. Но ты не должна волноваться. Это случится не скоро. К тому времени дедушка вернется домой.
Сара замешкалась в дверном проеме:
– Вы уже не вместе, да?
Это прозвучало скорее как наблюдение, чем вопрос.
– Да, – подтвердил Мак. – Живем вместе ради детей. Ради тебя, между прочим. – Он бросил книгу Саре, она ее поймала. – Слушай, не беспокойся за нас, – сказал он, заметив ее тревогу. – У нас дружеские отношения, и мы готовы жить под одной крышей, пока все не придет в норму. Да, Таш?
– Да, – хрипло отозвалась Наташа.
Сара смотрела на нее; показалось, что девочка видит ее насквозь, и Наташе стало неловко.
– Я сама позавтракаю. – Сара запихнула книгу под мышку. – Хочу прийти пораньше в конюшню, если вы не против.
И удалилась по узкой скрипучей лестнице в свою спальню.
Первую ночь в новом лондонском доме Мак и Наташа провели на матрасе на пыльном полу. При переезде из ее квартиры болты, соединяющие две части диван-кровати, потерялись. Уставшие за день после распаковывания вещей, они бросили матрас напротив камина в гостиной и накрылись пуховым одеялом. Она вспомнила, как лежала в его объятиях под голым окном, выходящим на темную улицу, где-то далеко в ночном небе летел самолет. Вокруг громоздились поставленные друг на друга коробки, которые останутся неразобранными еще пару месяцев. Чужие обои, странное чувство, что они спят в доме, который купили, но который не был их. То, что они ночевали как в палатке, только усиливало чувство необычности и нереальности. Наташа лежала без сна, и ее сердце учащенно билось. Она не знала, что с ними будет, каким станет дом, но наслаждалась мигом счастья, которое, как она уже тогда знала, не продлится долго.
Его рука на ее теле, простор старого дома наполняли ее чувством, что они могут все. Словно это была точка, с которой начнется что-то такое же бесконечное, как космос. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, головокружительно красивого мужчину, погладила его спящее лицо, осыпала поцелуями, пока он не проснулся и, удивленный, со сладким стоном, не прижал ее к себе.
Наташа налила полный бокал вина. Уставилась в телевизор, плохо соображая, что смотрит. Она чувствовала себя беззащитной и поняла с ужасом, что плачет. Отвернулась от Мака, заморгала и сделала большой глоток из бокала.
– Эй, – сказал Мак тихо.
Она не могла повернуться. Не умела она плакать незаметно. Нос, наверное, покраснел. Она слышала, как он встал, прошел через комнату и закрыл дверь. Потом сел и выключил телевизор. Она выругалась про себя.
– Ты в порядке?
– Да, – сказала она поспешно.
– Не похоже.
– Но это правда. – Она снова отпила из бокала.
– Она тебя расстроила?
Наташа выпрямилась:
– Нет… Лошади, да и девочка-подросток у тебя дома, – это изматывает.
– Все запуталось. – Он кивнул. – Да? – Улыбнулся.
Не любезничай, подумала она. Не надо. Прикусила губу.
– Это из-за дома?
Она постаралась придать лицу выражение беспечности.
– Ох… Никто и не ожидал, что будет просто.
– Я тоже не в восторге, – заметил он. – Люблю этот дом.
Они сидели молча, глядя на огонь. Снаружи деревенский коттедж окутала темная ночь, приглушившая все звуки и свет.
– Столько трудов, – сказала она. – Годы планирования, ремонт, мечты… Трудно свыкнуться с мыслью, что все достанется чужим людям. Не могу забыть, каким он был, когда мы впервые его увидели: развалина, но с большим потенциалом.
– У меня сохранились фотографии, – признался он.
– Фото, на котором ты кувалдой пробиваешь заднюю стену, весь в пыли…
– Странно, что там будут жить другие люди и они ничего не будут знать, как мы все восстанавливали или почему вставили круглое окно в ванной… – Мак вдруг замолчал.
– Столько трудов. А потом ничего. Обычная жизнь. – Она знала, что из-за выпитого вина может сказать больше, чем хотелось бы, но не могла остановиться. – У меня такое чувство… будто оставляю там часть себя.
Он встретился с ней взглядом, и она отвела глаза. На решетке сдвинулось полено, и искры устремились вверх по дымоходу.
– Боюсь, – сказала она скорее сама себе, – не смогу вложить столько души в какое-то другое жилище.
Наверху Сара выдвинула и закрыла ящик. В гостиной потрескивали дрова.
– Прости, Таш.
Он нерешительно нагнулся и взял ее за руку. Она с удивлением смотрела на их переплетенные пальцы. У нее перехватило дыхание от ощущения его прикосновения, забытого и знакомого.
Она убрала руку и покраснела.
– Вот поэтому я редко пью. – Наташа встала. – Длинный был день. Думаю, все чувствуют то же самое, когда продают дом, в котором прожили годы. Но это всего лишь дом, правда?
У Мака было задумчивое лицо, но о чем он думал, сказать было трудно.
– Конечно, – сказал он. – Это всего лишь дом.
Глава 12
Боги наградили человека истинным талантом обучать другого человека с помощью речи и рассуждений, но очевидно, что обучить лошадь с помощью речи и рассуждений нельзя.
Ксенофонт. Об искусстве верховой езды
Несмотря на сильную усталость, Наташа спала урывками. Деревенская тишина действовала угнетающе. Мешало присутствие Сары и Мака в маленьком доме. Она слышала скрип дивана внизу, когда он переворачивался, звук босых ног, когда Сара рано утром пробиралась в ванную. Ей казалось, она даже слышит, как они дышат, и гадала, значит ли это, что Мак тоже слышит каждое ее движение. Она засыпала и просыпалась от кошмаров. Ей снилось, что они с Маком ссорятся или что дом наводнили чужие люди. Наконец, когда забрезжил рассвет и над деревьями встало оранжевое северное солнце, она позволила себе открыть глаза. Она успокоилась, словно обстоятельства усмирили ее разум. Еще полежала в постели, уставившись в светлеющий потолок, потом накинула халат и встала.
Она не будет думать о Маке. Расстраиваться из-за дома глупо. Если думать о прикосновении руки, можно сойти с ума. Она напилась и потеряла контроль над собой. Бог знает, что бы сказал Конор, если бы ее увидел.
Посмотрела на часы – четверть седьмого. Услышала, как включилось и загудело центральное отопление. Наташа смотрела на закрытую дверь своей спальни, словно могла видеть сквозь нее, как в комнате напротив спит Сара.
Я вела себя как эгоистка, подумала она. Сара не глупа и чувствует, что мне некомфортно. Каково это – потерять все и целиком зависеть от чужих людей? Благодаря деньгам, своему возрасту и положению Наташа дает Саре то, что та вряд ли могла бы когда-либо получить. Наташа решила несколько ближайших недель изображать друга, подавляя врожденную сдержанность и недоверчивость. Она сделает так, чтобы это короткое пребывание было полезным. Невелика жертва с ее стороны, и она того стоит. Если уделять Саре больше внимания, ей, Наташе, может быть, будет легче пережить присутствие Мака. И больше не допустить положения, в котором она оказалась вчера.
Кофе, решила она. Нужно приготовить кофе и насладиться часом покоя.
Наташа осторожно отворила дверь и вышла из комнаты. Дверь спальни напротив была приоткрыта. Какое-то время Наташа смотрела на нее, потом, подчиняясь внезапному порыву, слегка толкнула ее. Все матери так делают, сказала она сама себе. Во всем мире матери открывают двери, чтобы посмотреть, как спят их дети. Она может даже отчасти почувствовать то, что чувствуют они. Только отчасти. Почувствовать что-то, попытаться почувствовать что-то, было легче, когда девочка спала.
Вдруг зазвонил телефон, и она отдернула руку. Если кто-то звонит в такое время, ничего хорошего это не предвещает. Только бы не мама или папа, молила она невидимое божество. Только не сестры, пожалуйста.
Голос был незнакомый.
– Миссис Макколи?
– Да?
Проснулся Мак. Она видела, как он вскочил с дивана.
– Это миссис Картер из конюшни. Простите, что звоню так рано, но у нас возникла проблема. Ваша лошадь исчезла.
– Как он мог выбраться? – Мак сидел и тер глаза. На нем была старая футболка, которую Наташа узнала, совсем уже застиранная.
– Она сказала, им иногда удается открыть засовы. Стучат по двери, пока засов не откроется. Я ее почти не слушала.
Бог мой, думала Наташа. Что мы скажем Саре? У нее будет истерика. Она обвинит их в том, что заставили ее привезти его сюда.
– Что будем делать?
– Муж миссис Картер объезжает на квадроцикле соседние поля. Она выводит свой внедорожник. Просит нас взять недоуздок и приехать. Боится, что он мог ускакать на шоссе. Возможно, он пропадает всю ночь.
Наташа дрожала, обняла себя за плечи.
– Мак, придется разбудить ее и сказать.
Мак потер лицо. По его выражению было видно, что он боится этого так же, как и она.
– Пока не будем. – Он натянул свитер. – Попробуем сначала его найти. Не стоит ее пугать, если он всего лишь на соседнем поле. Она вчера так устала. Будем надеяться, проспит, пока мы его не найдем.
Земля была покрыта изморозью. Когда они ехали по дороге, шины потрескивали на посеребренном гудроновом покрытии. Ехали медленно, с открытыми окнами, внимательно осматриваясь по сторонам в надежде увидеть или услышать большую каурую лошадь. Любая движущаяся тень в дальнем леске, каждый след на заиндевелой земле вселяли надежду. Наташа в уме составляла карту местности, пыталась предугадать намерения животного, которого она даже и не погладила ни разу.
– Бесполезно, – повторил Мак. – Из-за заборов ничего не видно, из-за шума мотора ничего не слышно. Выходим.
Они припарковали автомобиль в центре деревни. У церкви, вспомнила Наташа, имелась возвышенность, откуда видна бо́льшая часть долины. В кармане остался бинокль Конора, но Наташа сомневалась, что сумеет отличить нужную лошадь от какой-нибудь другой.
Уже совсем рассвело, но воздух был по-прежнему холодным, и она замерзла. В спешке накинула пальто на футболку, и теперь, когда было около нуля, одежда ее не защищала.
Мак забрался на крышу склепа на церковном кладбище и всматривался в даль, щурясь от низкого солнца. Когда Наташа отдавала ему бинокль, он заметил, что она дрожит.
– Ты в порядке?
– Замерзла немного. Мы собирались в спешке.
Вдруг она подумала: что, если Сара проснулась? И уже обнаружила, что конь исчез?
– Держи. – Он снял шарф и протянул ей.
– Тогда ты замерзнешь.
– Я не чувствую холода. Ты же знаешь.
Она взяла шарф и укуталась. Он был еще теплым от его тела и пропитан его запахом. У нее закружилась голова, и, чтобы не выдать себя, она пошла к ступенькам перелаза. Ей был слишком знаком этот аромат – цитрусовые и травы. Его мужественность. Какой мазохизм! Она сорвала шарф и, убедившись, что Мак не смотрит, засунула его в карман. Подняла воротник.
– Я ничего не вижу. – Мак опустил бинокль. – Бесполезно. Он может быть где угодно. За высоким забором. В лесу. На полпути к Лондону. Мы не знаем, как давно он вырвался на свободу.
– Это наша вина, да? – Наташа обхватила себя за плечи.
– Мы пытались помочь.
– Ну да. И нам это до сих пор удавалось.
Она пнула землю и посмотрела, как крупинки инея тают на ее туфле. Он легко спрыгнул, взял ее под руку:
– Не кори себя. Мы просто пытаемся сделать все возможное.
Они переглянулись, обдумывая сказанное.
– Лучше вернуться. – Он прошел мимо нее к машине. – Может быть, миссис Картер его уже нашла.
Оба мало в это верили. Что-то ей говорило: там, где речь шла о Саре, простого исхода ждать не приходилось.
Они возвращались коротким путем в молчании. Если Мак и заметил, что на ней нет его шарфа, то ничего не сказал. В доме было тихо и темно. Они вошли бесшумно и обрадовались теплу.
– Поставлю чайник. – Наташа скинула пальто, встала рядом с плитой и стала греть покрасневшие пальцы на теплой поверхности.
– Что мы ей скажем?
– Правду. Может, она не закрыла засов. Может, это ее вина.
– Мне показалось, она за этим строго следит. Бог мой! – Мак погладил небритый подбородок. – Ну и вляпались же мы!
Наташа достала две кружки и начала заваривать кофе, краем глаза наблюдая через дверной проем, как Мак мерит шагами комнату. Он подошел к окну и раздвинул шторы. Помещение наполнилось серым светом, проступили следы вчерашнего вечера: немытые бокалы с остатками вина и прогоревшая зола на каминной решетке.
Сначала кофе, подумала она. Потом она позвонит миссис Картер. Потом разбудит Сару.
– Таш?
Инстинктивно она стиснула зубы. Когда он перестанет называть ее так?
– Таш?
– Что?
– Подойди.
– Что такое?
– Посмотри в окно. Сюда.
Она подошла к нему, протянула кружку и глянула на сад. Там, где когда-то был аккуратный четырехугольный газон, теперь стояло грязное болото с перевернутым дерном. Китайские фонарики исчезли, стебли последних отважных цветов были поломаны и втоптаны в землю. На границе с полем тщательно построенная живая изгородь из ив свалена и обрушилась на яблоню. Цветочные горшки разбиты о плитняковые камни. Поле битвы, место преступления. Будто по ее красивому ухоженному саду прошелся бульдозер.
Затаив дыхание, Наташа пыталась оценить масштабы разрушения. Она смотрела в покрытое инеем окно и не верила своим глазам.
Налево от дворика на садовой скамейке спала Сара. На ней было пальто и сверху то, что осталось от Наташиного когда-то лучшего зимнего пухового одеяла.
В нескольких шагах от нее, слишком большая для маленького сада, выпуская пар из ноздрей, ела последние яблоки с ветвей большая каурая лошадь.
Глава 13
Чтобы повернуть лошадь, вы сначала должны посмотреть в направлении, в котором хотите двигаться.
Ксенофонт. Об искусстве верховой езды
Сара сидела на верхнем этаже автобуса, в четвертый раз пересчитывая деньги в кармане. Хватит на аренду на две недели, пять тюков сена и пакет корма – достаточно, чтобы протянуть. Но недостаточно, чтобы удержать на расстоянии Мальтийца Саля. Было четверть четвертого. Он редко появлялся во дворе раньше половины пятого. Она оставит деньги у Ковбоя Джона или под дверью офиса с запиской и, если повезет, уйдет до его появления, избежав очередного неприятного разговора. После ее возвращения Саль дважды говорил о долге. Оба раза она обещала достать деньги, понятия не имея, откуда их возьмет.
Она была рада возвращению. Бо вернулся на Спеапенни-лейн меньше чем через неделю после своего побега. У Мака и Наташи выбор оказался невелик: хозяйка конюшни пребывала в ярости, говорила, что ездила в темноте два часа, пытаясь его отыскать, называла Сару безответственной идиоткой, которая должна была знать, что в саду росли тисовые кусты и бирючина, а также полдюжины других растений, которыми он мог отравиться. Даже Мак не встал на ее защиту. Они с Наташей вели себя с ней как с настоящей преступницей – все из-за того, что конь слегка потоптал траву. До этого Сара не видела Мака мрачным. Не то чтобы он сердился – с таким разочарованием смотрят люди, собираясь тяжело вздохнуть.
С таким разочарованием на лице он провожал их с Бо к стойлу. Засунув руки в карманы, сказал, что для Наташи ее маленький садик был бесценным, что, если Наташа не показывает эмоций, это не означает, что она их не испытывает. У каждого своя страсть, которую он будет защищать; ей это должно быть известно, как никому другому.
Ей было не по себе, когда она увидела, как Наташа плачет в передней. Она не подозревала, какой беспорядок учинит Бо в саду, только хотела найти место, где он будет в безопасности. Поближе к ней. Больше Мак ничего не сказал, но от пауз, которые он делал, когда говорил, Сара чувствовала себя неловко. В конце речи он намекнул, что, вероятно, ей и Наташе стоит держаться подальше друг от друга.
Саре не дали сказать то, что она хотела: нельзя ее винить во всем. Она говорила им сотни раз: их с Бо нельзя разлучать. Они должны были понять, что она не могла оставить его в незнакомом месте, отделенном от нее темными полями. Самое смешное, она расположилась так близко от дома, чтобы они о ней не беспокоились.
После их возвращения в Лондон мрачная атмосфера царила еще несколько дней. Сара видела, что Наташа все еще злится на нее. Иногда слышала, как Наташа и Мак разговаривали приглушенными голосами, прикрыв перед этим двери, как будто она не догадывалась, что речь шла о ней. После этого Мак напускал на себя веселье, называл ее Циркачкой, как Ковбой Джон, и делал вид, будто все в порядке. Она побаивалась, что ей укажут на дверь. Но все как-то улеглось и устоялось. Теперь она вставала рано и работала в конюшне до школы. Несколько дней Мак тоже просыпался рано и подвозил ее. Он фотографировал двор, Бо и Ковбоя Джона, но потом на него навалилось много преподавательской работы, и он в конюшне больше не появлялся.
Накануне вечером он позвал ее на кухню. Наташа была на работе; она всегда была на работе. Мак протянул Саре конверт:
– Джон сказал, сколько тебе нужно. Мы будем оплачивать содержание Бо, ты будешь ухаживать за ним. Если узнаем, что ты прогуливаешь уроки или была не там, где должна быть, отправим его в другое место. Справедливый уговор?
Сара кивнула, ощупывая банкноты сквозь тонкую белую бумагу. Она едва не вырвала конверт из его рук. Когда подняла голову, он внимательно на нее посмотрел:
– Как думаешь, перестанут после этого исчезать монеты из дома?
– Думаю, да, – пробормотала она, покраснев.
Она не могла сказать ему о деньгах, которые задолжала Салю, по крайней мере сейчас, когда они на нее злятся. Тем более после того, как Мак фактически уличил ее в воровстве.
Сара попыталась посмотреть на ситуацию оптимистично. Они были не такие уж плохие. Ее лошадь осталась с ней. Жизнь вошла в нормальную колею. Или почти в нормальную, учитывая, что Папá не дома. И все же иногда, сидя утром в автобусе, она вспоминала, как выглядел Бо на той мягкой песочной арене, как ему нравилось, что он парит, как он был доволен, что в этом месте у него есть возможность показать себя с самой лучшей стороны. Вспоминала, как ее лошадь, вдали от дыма и шума, громыхающих поездов, скакала галопом круг за кругом по мягкому зеленому загону, задрав голову, словно пила воздух дальних горизонтов, размахивая высоко поднятым хвостом, как знаменем.
– Ну, как идут дела?
Рут Тейлор взяла предложенную кружку чая и слегка откинулась на бежевом плюшевом диване. Про себя она отметила, что повседневная работа нечасто приводила ее в подобные гостиные. Картины на стенах, полированные старинные половицы. Приятно пить чай и не беспокоиться о том, чистая ли кружка.
– Все в порядке?
Она достала из портфеля папку Сары Лашапель, подумав с грустью, что впереди еще четыре посещения. И никаких бежевых диванов. Проверка двух несовершеннолетних беженцев в убогом пансионе на Фернли-роуд. Потом мальчик, который утверждает, что его избивает отчим. И несовершеннолетняя мать-наркоманка, употребляющая крэк, в Сандауне.
Супруги многозначительно переглянулись.
– Хорошо, – заговорил мужчина. – Все хорошо.
– Обжилась? Сколько уже прошло? Четыре недели?
– Четыре недели и три дня, – ответила женщина.
Миссис Макколи пришла сразу следом за Рут и сидела теперь на краешке стула, поставив портфель у ног. Она украдкой посматривала на часы, словно ждала, когда ей позволят снова умчаться по своим делам.
– А как в школе? Проблем с посещаемостью нет?
Они снова переглянулись.
– В самом начале были, – признал мистер Макколи, – но, как мне кажется, мы их разрешили. Достигли… взаимопонимания.
– Установили рамки, как мы советовали?
– Да. Полагаю, мы все стали лучше понимать друг друга.
Он был привлекательным. Ее тип. Растрепанные волосы и блеск в глазах. Прекрати, велела Рут сама себе. Нельзя так думать о клиентах. В особенности если рядом сидит жена.
– Она здорова, – продолжал он. – Аппетит хороший. Делает уроки. У нее есть… увлечения. – Посмотрел на жену. – Даже не знаю, что еще сказать.
– У Сары все хорошо, – твердо заявила та.
– Не волнуйтесь. Я здесь не для того, чтобы осуждать вас или оценивать ваши родительские способности, – улыбнулась Рут. – Это неформальное размещение, мы называем это родственной опекой, поэтому наша роль ограниченна. Я уже говорила с Сарой. Она сказала, что ей здесь хорошо. Но поскольку у нее были проблемы в недавнем прошлом, я решила зайти и проверить, как идут дела.
– Как я уже говорил, все и вправду хорошо. В школе не жалуются. Она не будит нас громкой музыкой. Всего шесть, может, семь бойфрендов. Не слишком много наркотиков класса А. Шучу, – прибавил он, когда жена бросила на него сердитый взгляд.
Рут посмотрела в свои записи:
– Есть новости о ее дедушке? Извините, я должна была сама позвонить в больницу, но у нас в отделе нет единого мнения по этому вопросу.
– Поправляется, но медленно, – сказал мистер Макколи, – хотя, признаюсь, я в таких вещах плохо разбираюсь.
Рут пожалела, что надела коричневую юбку, в которой ноги выглядят короткими и толстыми.
– Да, понимаю. Насколько я помню, у него инсульт? Гм… Такие больные поправляются не так быстро, как им хотелось бы. Вы не возражаете, чтобы она осталась с вами на более долгий срок? Первоначально речь шла о паре недель… – (Они снова переглянулись.) – Строго говоря, после шести недель мы должны вновь рассмотреть дело, возможно, оформить решение об опеке, у вас будут родительские обязанности.
– Может возникнуть одна сложность, – заметила миссис Макколи. – В скором времени мы продаем этот дом. Фактически мы приняли предложение.
– А в вашем новом доме найдется комната для Сары?
На этот раз они не смотрели друг на друга. Первым заговорил мужчина:
– Пока не уверен.
– Вы хотите, чтобы она вновь стала нуждающимся в опеке ребенком? Хотите передать ответственность за нее нам?
Пожалуйста, мысленно взмолилась Рут, не говорите «да». У меня длиннющий список детей, нуждающихся в опеке. И немногие дома для этих детей выглядят как ваш.
– Мы еще не определились с планами. Пока не решили, куда переедем, да, Таш? Но, безусловно, еще несколько недель она может провести здесь.
Несколько недель… За это время может произойти все что угодно. Рут вздохнула с облегчением.
– Будем надеяться, к тому времени ее дедушка поправится. – Она улыбнулась, осматривая гостиную. – У вас чудесный дом. Уверена, вам жаль из него уезжать. – Оба промолчали. Она собрала документы в папку и наклонилась вперед. – А как вы справляетесь? Не имея опыта, с молодыми людьми не так-то просто. – Она обращалась к миссис Макколи, которая говорила мало.
– Мы справляемся, – сказал мистер Макколи.
– А вы, миссис Макколи?
Женщина задумалась, прежде чем ответить. Рут заглянула в записи и прочитала, что она юрист. Тогда ничего удивительного.
– Просто я не ожидала, что это будет так тяжело, – осторожно ответила та. – Да, по правде, я плохо себе это представляла.
– Какая-то конкретная проблема?
Она снова задумалась.
– Нет, – ответила она наконец. – Полагаю, мы просто смотрим на вещи по-разному.
– Подростки отличаются от нас.
– Что правда, то правда, – улыбнулся мистер Макколи.
– С ними нелегко. Но в школе говорят, она стала намного спокойнее.
– Она хорошая девочка, – продолжил он. – В ней есть стержень.
– Возможно, если захотите когда-нибудь стать приемными родителями, вам будет легче с детьми помоложе. Не думали стать зарегистрированными приемными родителями? – Не имеет смысла рассказывать о финансовых преимуществах, подумала Рут. Непохоже, чтобы у пары были финансовые проблемы. – Приемных семей не хватает, столько нуждающихся детей.
– Знаю, – тихо сказала миссис Макколи.
Рут заметила, как муж погладил руку жены тыльной стороной ладони. Нежно. Выражая поддержку. Она почему-то покраснела.
– Мы подумаем об этом, – ответил он. – Пока что будем решать проблемы по мере их поступления.
Сара нашла записку под дверью кладовой. Открыла дверь и подняла листок бумаги.
Развернула – почерк незнакомый.
Привет, Циркачка, прости, что не смог сказать тебе лично, но я уезжаю в Штаты. Заболела моя сестра Арлен, и, так как у нее никого больше нет (глупая женщина распугала трех мужей), я должен ей помочь.
У Мальтийца Саля есть ключи, и он будет кормить моих животных, но ты за ними тоже присматривай, ладно?
Передай Капитану, мне жаль, что не смогу навестить его в эти выходные, но я вернусь через пару недель. Принесу ему бутылочку «Джимми Бима», если удастся протащить мимо зверских медсестер.
К. Дж.
Сара аккуратно свернула записку и положила в карман. Отъезд Джона потряс ее. Она знала, что у него имеется сестра в Америке – он постоянно шутил над тем, какая она некрасивая, – но всякий раз, когда он изредка уезжал навестить ее, Папá оставался за хозяина. Теперь, без него и без Джона, двор осиротел. Это ненадолго, уговаривала она себя. Скоро все наладится.
Заморосил дождь, на булыжниках образовалась слякоть от клоков сена и рассыпанного корма. Сара повесила пальто на крючок и переоделась в старую куртку Папá, которую он надевал поверх одежды, чтобы не запачкаться. Зная, что работа отвлечет ее от тревожных мыслей, она налила свежей воды в миску Шебы, потом пошла к лошадям, поправляя съехавшие попоны, проверяя, надежно ли закрыты двери стойл. Почистила стойло Бо, сменила сено и воду, проверила его ноги, прогнала кур и новую незнакомую козу, потом остановилась поболтать немного с Ранджитом из «Радж-Паласа», который зашел купить яиц. Наконец вернулась в кладовую, чтобы переобуться в школьные туфли.
Она собралась запереть висячий замок, когда вспомнила о деньгах в конверте. Полезла в карман и вздрогнула, почувствовав, как кто-то положил руку на ее шею. Она резко обернулась, готовая дать отпор.
– Что такое? Думаешь, я сумасшедший, который собирается на тебя напасть?
Мальтиец был под кайфом, в тусклом свете кладовой блеснул его золотой зуб в углу рта. Он погрозил ей пальцем.
Она задрожала, медленно подняла руку к шее.
– Оставляешь мне любовное письмо, Циркачка?
Он взял у нее конверт, продолжая держать зажженную сигарету в другой руке. Ноги широко раздвинуты, будто он подчеркивал, кто здесь хозяин. Запах лосьона после бритья и табачного дыма перебивал тонкий сладковатый аромат сена и фуража.
– Не обязательно писать, ты всегда можешь сказать мне лично.
– Деньги, – сказала она охрипшим голосом и смутилась. – Ваши деньги.
– А-а… – Он взял конверт, коснувшись ее пальцев.
– Мне надо идти. – Она подняла школьную сумку, но он жестом остановил ее.
Вскрыл конверт и заглянул внутрь. Нахмурился и протянул ей:
– И что это такое?
– Деньги за аренду. За две недели. За сено и корм.
Дождь снаружи усилился. Внутрь прокралась Шеба, на лохматой шерсти капли блестели, как драгоценные камни. Под арками железнодорожного моста заржала лошадь, перебирая копытами на бетонном полу.
