Текст книги "Блаженные (Блаженные шуты) (Другой перевод)"
Автор книги: Джоанн Харрис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
20. 22 июля 1610
Я поспешила обратно в дортуар. Было на диво светло: в безоблачном небе серебрился месяц, а звезды сияли так, то на тропке за сторожкой лежали тени. Лишь вдали, над самой каемкой горизонта, мрачнели зловещие, темнее неба, тучи. Наверное, там лил дождь. Переступив порог дортуара, я прислушалась: не бдит ли кто, – но ничего подозрительного не уловила.
За пять лет я научилась различать сестер по сопению; я знаю, кто как сворачивается под грубым одеялом, кто во сне вздыхает, кто всхлипывает. Первая от двери сестра Томазина: храп у нее звучный, с присвистом. Следующая – сестра Бенедикт. Она всегда лежит на животе в позе морской звезды. Дальше Пьета, во сне такая же чопорная, как наяву; потом Жермена, Клемента и Маргарита. Если бы не легкая поступь бывшей танцовщицы, я наверняка разбудила бы Маргариту. Вот она заворочалась и вытянула руку в жадной безмолвной мольбе. Дальше пустая спаленка Альфонсины, а напротив Антуана стыдливо скрестила руки на груди. Дыхание ровное, легкое. Вдруг она не спит? По виду не определишь. Просто слишком неподвижна Антуана, и руки сложила чересчур красиво.
Ну и ладно! Даже если Антуана не спала, оставалось надеяться, что она ничего не заподозрит. Я скользнула в постель. Средь мирного сопения шорох одеяла показался неожиданно громким. Я уже повернулась к стене, когда Антуана смачно всхрапнула. Мои страхи отчасти развеялись, но при этом чудилось, что храп ее фальшивый. Я велела себе закрыть глаза. Кроме Флер, меня никто не волнует – ни Антуана, ни Альфонсина, ни даже Лемерль, тоскующий в кабинетике один на один с книгами. «Его игры меня не волнуют», – твердила я себе, погружаясь в объятия сна. Только приснился мне он, а не дочка. Лемерль стоял на дальнем берегу разливающейся реки, тянулся ко мне, взывал. Что именно он кричал, я не расслышала из-за яростного рева воды.
Проснулась я в слезах. Колокол звонил к вигилии, у моей кровати застыла сестра Маргарита, высоко подняв руку с факелом. Прошептав надлежащее «Хвала Всевышнему!», я нащупала под матрасом таблетки, которые накануне дал Лемерль. Чтобы на ладонях не осталось следов, я завернула таблетки в лоскуток. Исполнить наказ Лемерля не составит труда, а потом… Потом я увижу дочь!
Тем не менее я колебалась. Поднесла сверточек к носу, принюхалась. Сквозь ткань пахнуло смолистой сладостью, я узнала гуммиарабик и алый пигмент, который Джордано называл «драконовой кровью». Чувствовалась и пряная нота: не то имбирь, не то анис. Лемерль божился, что никто не отравится.
Ни на вигилии, ни на матутинуме, ни на приме Лемерль не показался. Явился лишь на капитул с известием, что должен съездить в Барбатре, и затребовал двух помощниц. Якобы случайный выбор пал на Антуану и меня. Пока отец Коломбин выступал перед сестрами, а Антуана кормила кур и уток на птичьем дворе, я вывела из конюшни коня Лемерля. Разумеется, нам с Антуаной предстояло идти в Барбатре пешком, а вот новый духовник поедет верхом, как и подобает его высокому сану. Я скребла серые в яблоках бока коня, седлала его и надевала упряжь. Антуана кормила другую живность – мула, двух пони, полдюжины коров – сеном из ларей в глубине амбара. Лемерля мы увидели через час с лишним. Сутану он сменил на бриджи, обул сапоги, более годные для езды верхом, и надел широкополую шляпу, чтобы защитить глаза от солнца. В таком облачении он был вылитый Черный Дрозд моей отлетевшей юности. У меня аж сердце заныло.
Когда пустились в путь, Лемерль объяснил, что сегодня базарный день. Дескать, нужно закупить провизию и выполнить еще несколько поручений. При упоминании о рынке у Антуаны загорелись глаза, я же упорно смотрела под ноги. Интересно, какую услугу Антуана оказала или еще окажет Лемерлю в обмен на эту вылазку? Или он впрямь выбрал ее случайно? Небось его просто забавляло, как потеет толстуха, семеня за конем по пыльной дороге. Впрочем, какая мне разница? Главное, я скоро увижу Флер.
К Барбатре мы пробирались куда медленнее, чем желало мое бедное сердце, но Антуана явно страдала от жары. Я-то привыкла к долгим переходам и ничуть не устала, даром что несла большую корзину с картошкой для продажи. Когда добрались до Барбатре, солнце было уже в зените, а в гавани и на рыночной площади полно народу. Торговцы съезжаются в город со всего острова, даже с материка, коли гать открыта, а сегодня отлив, значит, она открыта.
На главной улице Лемерль привязал коня у поилки, вручил Антуане корзину и отправил ее по делам, а меня повел на людную площадь.
Торговля была в самом разгаре. Пахло жареным мясом, пирожками, сеном, рыбой и, особенно резко, свежим навозом. Дорогу наполовину загородила телега, с которой выгружали клети с цыплятами. Рыбаки привезли корзины с омарами и рыбой. Несколько женщин очищали сети от водорослей, латали дыры. Дети облепили церковную стену и глазели на прохожих. В горячем зловонном воздухе роились мухи. Шум стоял невероятный. За пять лет затворничества я отвыкла от толчеи, воплей и запахов. Сколько вокруг зазывал, торговцев, крикунов, сплетников и спорщиков! Одноногий крестьянин, торгующий помидорами, луком и блестящими баклажанами, подмигнул мне и пробормотал что-то непристойное. В очереди к мясному лотку с прилавком, багрово-черным от мух и запекшейся крови, все дружно зажимали носы. На драном одеяле восседал безногий однорукий попрошайка, напротив него заливался дудочник, а маленькая оборванка торговала мешочками с ароматной солью из сумы, привязанной к бурой козе. Старухи уселись кругом и ловко-ловко плели кружево. Их седые головы едва не соприкасались, сморщенные пальцы так и мелькали. Из них бы вышли чудесные карманницы! В плотной толпе я скоро перестала ориентироваться и остановилась неподалеку от продавца печатных листков с изображением казни Франсуа Равальяка, убийцы короля Генриха. Мимо меня протиснулась угрюмая толстуха с пирожками на подносе. Один пирожок упал, брызнула ярко-красная фруктовая начинка. Толстуха взвизгнула от досады и двинулась на меня. Я поспешила прочь, чувствуя, как горят щеки.
Тут я увидела Флер. Как я раньше ее не заметила, до нее ведь футов десять, не больше. Дочка смотрела куда-то в сторону. Она была в огромном переднике, кудряшки спрятаны под грязный чепец. Руки до самых локтей в рыбных потрохах, на лице по-детски откровенное омерзение. Рыбацкая телега – вот рядом с чем она стояла. Безумно хотелось окликнуть Флер, подбежать и обнять крепко-крепко, но осторожность говорила: нельзя. Вместо этого я взглянула на Лемерля, который появился откуда ни возьмись и пристально за мной наблюдал.
– Что тут происходит? – спросила я.
– Ты же хотела видеть дочь, – ответил он, пожав плечами.
Флер караулила неопрятного вида женщина. Она тоже повязала себе передник, а еще надела нарукавники, чтобы не испачкаться своим вонючим товаром. На моих глазах покупательница выбрала рыбину, которую неряха-торговка тотчас протянула Флер – выпотроши, мол. Доченька сморщилась, вспарывая рыбий живот, но с непривычным заданием справилась на диво ловко. На левой руке Флер я заметила повязку, уже блестевшую от жира и слизи. Значит, ловкость появилась не вдруг.
– Господи, ей же всего пять! По какому праву ее заставляют выполнять такую работу?!
– Будь справедлива, Жюльетта, – покачал головой Лемерль. – Кто станет кормить девчонку даром? У рыбака большая семья, лишний рот для него обуза.
У рыбака… Значит, Антуана говорила правду. Я присмотрелась к неопрятной торговке. Мы когда-нибудь с ней встречались? По-моему, она с Нуармутье: на вид рыбачка рыбачкой. Впрочем, может быть хоть из Порника, хоть из Фромантена, или даже из Ле-Девэна, или с одного из мелких островов.
Лемерль перехватил мой взгляд.
– Не волнуйся, – сухо сказал он. – Девочка в надежных руках.
– Где ее держат?
– Доверься мне!
Я промолчала. Мои глаза подмечали перемены в дочкиной внешности; что ни открытие, то боль в сердце. Щечки опали, румянец исчез, из-под уродливого чепца выбиваются потускневшие волосы. Где платьице, которое Флер носила в монастыре? Сейчас на ней чужое, из колючей темно-коричневой шерсти. Но страшнее всего взгляд: так смотрят сироты.
– Чего ты добиваешься? – спросила я Лемерля.
– Уже объяснял. Твоего молчания и твоей верности.
– Ладно, ладно, обещаю! – Я сорвалась на крик, но остановиться не могла. – Вчера же еще пообещала!
– Вчера ты обещала несерьезно. Сегодня – другое дело.
– Хочу с ней поговорить! Хочу забрать ее с собой!
– Боюсь, не получится. По крайней мере, сегодня. Я должен убедиться, что ты не сбежишь со своей девочкой.
Глаза мои, верно, метали молнии, потому что Лемерль с улыбкой добавил:
– Еще один важный момент: в крайнем случае, ну, если меня постигнет несчастье, эти люди пойдут на крайние меры. На самые крайние и решительные.
С огромным трудом я подавила ненависть.
– Тогда позволь хоть поговорить с ней. Одну минуточку! Ну пожалуйста, Ги!
Такой суровости я от Лемерля не ждала. Он сразу предупредил: одно неверное или подозрительное действие, и свиданий с Флер я лишусь. Пришлось согласиться. Медленно, сдерживая нетерпение, я пробиралась к рыбацкой телеге. Женщина справа от меня попросила пятьдесят барабулек, женщина слева обменивалась рецептами с рыбачкой, сзади напирали другие покупатели – всех их я едва видела, слышала и чувствовала. Флер! Доченька посмотрела на меня и сперва точно не узнала. Наконец ее личико оживилось.
– Тш-ш-ш! – зашипела я. – Ничего не говори!
Флер явно удивилась, но, к моему облегчению, кивнула.
– Послушай, у нас мало времени, – шептала я дальше.
Точно в подтверждение моих слов рыбачка подозрительно глянула на меня, а потом вернулась к барабульке. Я мысленно вознесла благодарственную молитву женщине, решившей купить столько рыбы.
– Ты принесла Мушку? – спросила Флер тоненьким жалобным голоском. – Ты заберешь меня?
– Не сегодня.
Личико Флер посерело от огорчения. В очередной раз я едва сдержалась, чтобы не сжать ее в объятиях.
– Флер, где тебя держат? В доме? В повозке? На ферме?
Флер покосилась на рыбачку.
– В домике. С детьми и собаками.
– Тебя везли по гати?
– Извините!
Меж нами втиснулась толстуха и потянулась за свертком с рыбой. Я отступила, налетев на стоящих сзади, и услышала недовольный возглас:
– Пошевеливайся, сестричка! Мне семью кормить надо!
– Флер, ты живешь на материке? За гатью?
Флер кивнула из-за толстухиной спины, потом бешено замотала головой. Меж нами вклинился кто-то еще, и я снова потеряла дочь из вида.
– Флер! – Я чуть не разрыдалась от досады. Впереди толстуха, сзади напирает толпа, а недовольный отец голодного семейства принялся громко распекать бездельников, задерживающих очередь. – Солнышко, тебя везли через гать?
Сейчас, сейчас она ответит! Флер отчаянно старалась выговорить или вспомнить нужное слово. Сейчас она даст мне зацепку, и я догадаюсь, где ее держат. Может, доченька не понимает слово «гать»? Может, ее перевезли через пролив на лодке?
Толстая любительница барабульки обернулась, и я поняла, что шанс выяснить правду упущен. Толстуха улыбнулась и показала мне корзину, которую держала красными ручищами.
– Думаешь, хватит нам на ужин?
Господи, это же Антуана!
Нелегка была обратная дорога! Теперь вместо картошки я несла рыбу, которая на солнце воняла все мерзче, а ведь ее обложили водорослями, чтобы не испортилась. Да еще корзина получилась тяжелой. Я тащила ее за спиной – вонючая вода сочилась на плечи, пропитывала волосы и рясу. Зато у Антуаны настроение исправилось, она без умолку трещала о том, что видела и слышала на рынке, пересказывала сплетни и новости. Коробейник с материка привез весть о групповом самосожжении в угоду святой Кристине Чудесной. В Анже повесили женщину, вырядившуюся в мужское платье. Рыбак из Ле-Девэна якобы поймал рыбину со второй головой вместо хвоста, а это, как известно, к большой беде. О Флер Антуана умолчала, и за это я была ей очень благодарна. Она ведь видела мою доченьку. Господи, пусть Антуана держит язык за зубами!
Возвращались мы по прибрежной тропе. Этот путь длиннее, но его избрал Лемерль: верхом-то пара лишних лье не крюк. В счастливые времена я любила гулять этой тропкой мимо гати. Сегодня, с тяжеленной корзиной за спиной, брести по зыбучему песку было совсем не в радость. Лемерль же, наоборот, с явным удовольствием любовался морем и задавал бесконечные вопросы о приливах, отливах и переправе на материк, на которые я не обращала внимания, зато Антуана отвечала подробно и обстоятельно.
Когда добрались до монастыря, уже вечерело. Я едва не ослепла от яркого солнца, едва не умерла от усталости и мерзкого запаха. Корзину я бросила на кухне. Какое облегчение! Теперь скорее во двор, к колодцу, а то от жары в висках стучит и в горле пересохло. Я уже собралась зачерпнуть воды, но за спиной закричали. Альфонсина!
Видно, она полностью оправилась от вчерашнего приступа: глаза блестели, щеки так и пылали.
– Ради Бога, не касайся воды! – на бегу вопила она. – Неужели ты ничего не знаешь?
Я аж растерялась. Красящие таблетки Лемерля и его наущения совершенно вылетели из головы. Куда ни гляну, вижу личико дочери, оно отпечаталось в глазах, как солнце, на которое слишком долго смотрели.
– Колодец, Господи, помилуй, колодец! Сестра Томазина вышла за водой для супа, а в колодце кровь! Мать Изабелла запретила к нему приближаться.
– Кровь? – тупо повторила я, огорошенная воплями Альфонсины.
– Это знамение, – пояснила та. – Господь карает нас за то, что похоронили мать Марию на картофельном поле.
Я едва не улыбнулась, на миг забыв об усталости.
– Наверное, там слой ржавого песка, – предположила я. – Ну, или красной глины.
Альфонсина надменно покачала головой.
– Другого я от тебя и не ждала, – процедила она. – Всему ищешь причину, точно и в дьявола не веришь!
Альфонсина-то, конечно, верила в происки дьявола. И мать Изабелла верила, да настолько, что велела отцу Коломбину освятить колодец, а если понадобится, и весь монастырь. Альфонсина заявила, что накануне почувствовала в себе скверну и покой обрела, лишь когда отец Коломбин осмотрел ее со всем тщанием и следов скверны не нашел. От такого заявления у сестры Маргариты начались судороги в левой ноге – новый духовник пообещал исцелить и ее. «Еще немного, и монастырь в дурдом превратится», – с опаской подумала я.
– Где же нам теперь воду брать? – спросила я.
Альфонсина просияла.
– Случилось чудо! Сегодня в полдень возчик привез нам двадцать пять бочонков эля. Это, мол, подарок настоятельнице. Уже роют новый колодец, а пока жажда нам не грозит.
В тот вечер мы ужинали жареной барабулькой и хлебом, пили эль. Очень вкусно, да у меня пропал аппетит. Что-то было не так и в накрытых столах, и в молчании за ужином, и даже в рыбе на тарелках. Что-то меня беспокоило. Когда мы выступали пред королем Генрихом в Пале-Рояль, нас вели по Зеркальному коридору, и у меня возникло такое же ощущение. Казалось, я вижу мир наоборот, а правду коварно искаженной, хотя, возможно, у меня разыгралось воображение.
После того как мать Изабелла прочла молитву, никто не сказал ни слова. Тишину нарушали лишь чавканье беззубой Розамунды, нервный стук Маргаритиной левой ноги и звон столовых приборов. Я жестом велела Антуане взять с моей тарелки нетронутую еду. Раз – и тарелка опустела, близорукие глазки Антуаны алчно вспыхнули. Она то и дело на меня поглядывала, я грешным делом подумала, что добавка считается платой за молчание о Флер. Я и эль ей оставила почти весь, а сама ела один хлеб. От запаха рыбы, даже жареной, начиналась тошнота.
То ли дело в тошноте, то ли в страхе за Флер, но тем вечером голова у меня работала на диво плохо. Я просидела в трапезной минут десять, а то и больше, прежде чем догадалась, что меня тревожит. Перетты не было на ее обычном месте среди послушниц. Лемерль тоже отсутствовал, хотя его я и не ждала. Где Перетта? На вчерашней панихиде я ее видела, а с тех пор ни разу – ни в клуатре, ни когда работала в пекарне, ни позднее на сексте, ни на капитуле, ни сейчас за ужином. Где же моя маленькая подружка?
Со стыда вспыхнули щеки. С тех пор как исчезла Флер, я редко думала о Перетте. Что там, почти ее не замечала. Вдруг она больна? Я едва ли не надеялась на это! Болезнь объяснила бы ее отсутствие. Только сердце подсказывало: дело в другом. Господи, зачем она ему? Перетта слишком юна, чтобы ему приглянуться, слишком ребячлива, чтобы пригодиться… И все же я чувствовала: Перетта у Лемерля.
21. 23 июля 1610
Вот вам и начало! Можно сказать, первый акт пятиактной трагикомедии. Главные роли уже распределены – благородный герой, красавица героиня, комические декорации и хор дев на манер античного. Все на местах, кроме злодея, который тоже непременно появится, дайте срок.
Кровь в колодце – штришок для придания особой поэтичности. Теперь у всех на уме знамения и чудеса – птицы, летящие на север, двухжелтковые яйца, странные запахи, сквозняки в неурочных местах. Мне это только на руку. Умиляет, что сам я почти ничего не делаю. Монашки пересидели в своем уединенном монастыре и заскучали. Им только палец покажи – увидят, услышат и почувствуют именно то, что мне нужно.
Сестра Антуана в последнее время стала палочкой-выручалочкой. За румяное яблоко, сладкий пирожок или просто слово доброе она потчует меня местными сплетнями и маленькими тайнами. Именно Антуана с моей подачи отловила шесть черных кошек и запустила в монастырь. Кошки устроили настоящий погром в маслодельне и насулили беду сорока двум монашкам, которые попались им по дороге. Именно Антуана отыскала уродку-картофелину в форме дьявольских рогов и подала матери Изабелле на ужин. Именно Антуана до колик напугала сестру Маргариту, посадив в мучной закром лягушек. Маленькую тайну самой Антуаны – про ее внебрачного, умершего младенцем ребенка – мне поведала сестра Клемента, которая презирает толстуху и набивается мне в фаворитки. В фаворитках у меня другая, но Клемента падка на лесть и, к чему лукавить, куда милее плоской, как доска, Альфонсины или высохшей Маргариты, которую вечно трясет и колотит.
С сестрой Анной посложнее. Очень жаль. Какое огромное подспорье безмолвная сообщница, которая, если я правильно разобрался, куда смышленее, чем кажется. И дрессировке поддается не хуже собаки или мартышки. А еще ее любит Жюльетта – это мой дополнительный козырь на случай, если дикарка взбунтуется.
Ах, Жюльетта! Крылатую мои шуточки так и не развеселили, хотя втайне она досадует на кутерьму, которую они подняли. Очень в ее духе: росла средь заклинаний да наговоров, а экзальтированной дурой не стала. Я знал, что дешевыми фокусами и химерами ее не проведешь, но сейчас в этой кутерьме есть и ее вина, значит, она меня не выдаст. Как отчаянно мне хочется раскрыть ей карты! Нет, риска и без того предостаточно. Тем паче ей свойственна глупая верность, и, выяснив мои планы, она наверняка попробует их сорвать. Нет, милая, в этой игре мне совесть не нужна.
Сегодня я ездил в Барбатре и полдня провел у гати, наблюдая за приливом. Море для меня – верный способ навести порядок в мыслях, а заодно отдохнуть от монастыря и растущей навязчивости любезных сестер. Разве можно так жить? Не люди, а куры в курятнике, друг у друга на голове! Я вот не выношу замкнутое пространство. Мне подавай воздух, небо и сразу все дороги. Еще хотелось отправить письма, желательно втайне от милой Изабеллы: дойдут за неделю, оплата по получении ответа. Течение меняется каждые одиннадцать часов – факт весьма важный, хотя мало кто из островитян его отметил, – значит, гать обнажается на неполных три часа. Я где-то читал, что приливы подчиняются Луне, а еретики шепчут, что солнце притягивает Землю. Ясное дело, в полнолуние прилив сильнее, а в новолуние куда слабее. Мальчишкой я частенько получал на орехи за интерес ко всему новому. Мой интерес называли праздным и мимолетным, наверное, для контраста с непоколебимым безразличием моих праведных наставников. Однако перекроить меня им не удалось. Пусть я строптивый упрямец, но объяснения вроде «Такова воля Божья» не устраивали меня никогда.
22. 24 июля 1610
Сегодняшний день, как и вчерашний, получился суматошным. Пока Лемерль занят своими особыми молениями, службы в часовне отменены, хотя вигилии и лаудесы мы служили как обычно. Нас с сестрой Жерменой поставили рыть новый колодец и освободили от иных обязанностей, за исключением важнейших. Перетты до сих пор нет, но о ее исчезновении никто не заговаривает. Мне почему-то боязно задавать лишние вопросы и тем более обращаться к Лемерлю. У сестер на уме лишь демоны и проклятия. Каждая книга из скриптория проштудирована, каждая небылица по сто раз обсосана. Пьета вспоминает, как много лет назад в ее родной деревне одержимый демоном крестьянин помер, истекая кровью. Маргарита говорит о море крови в Откровениях Иоанна Богослова и божится, что на носу Апокалипсис. Альфонсина опасается, что ее проклял нищий, которому она не подала. Томазина предлагает носить обереги – ягоды рябины на алой нити. В общем, и страх, и смех – не знаю, чего больше. Ни юная настоятельница, ни ее духовник нашей островной святой не поклонились, однако к сегодняшнему полудню у статуи святой Марии Морской появилось с полсотни зажженных свечей и небольшая горка подношений, в основном цветов и фруктов, а воздух посинел от курящегося фимиама.
Мать Изабелла кипела от ярости.
– Что за самодеятельность?! – рявкнула она, когда Бенедикт проблеяла, мол, мы старались во благо монастыря. – В такой ситуации недопустимо просить заступничества святой… Ежели она вообще святая. А это, – Изабелла показала на подношения, – сущее язычество. Немедленно все уберите!
Лемерль поспевает всюду! Утро напролет во дворе звенел его голос – звал, грозил, подбадривал. То командует рабочими – трое влезли на крышу часовни осмотреть прорехи и подсчитать стоимость ремонта, – то поучает возчика, который привез с рынка провизию: муку, зелень, капусту, а еще клеть с молодыми курочками для разведения. Сестра Маргарита нынче и келарь, и главная повариха. Она в открытую упивается завистливыми взглядами Антуаны. Вниманием Лемерля она тоже упивается – то и дело советуется, как хранить зерно, как сушить пряные травы и можно ли есть рыбу в пост.
Потом было очищение колодца от скверны: после молитв поставили плетеную крышку и замазали известью. Потом мы вернулись к часовне и разговорам о крыше, водостоке и опорах для арки; потом снова к сторожке и Изабелле, которая следовала за Лемерлем угрюмой маленькой тенью.
Тяжело копать в жару! Работа шла медленно, но еще до полудня рясу мне облепила желтая глина, толстый слой которой залегает под верхним песчаным. Глиняный слой спасает просачивающуюся из глубин воду от испарения. Стоит его пробить – пойдет вода, сперва солоноватая и мутная, но по мере наполнения колодца она станет преснее и чище. Это морская вода, а соль оседает в толще мелкого песка, на которой стоит остров. Мы с Жерменой уже на полпути к воде, а глину бережно собираем. Сестра Бенедикт, монастырский гончар, налепит из нее новые чашки и блюда для трапезной.
Перевалило за полдень. Поскольку мы с Жерменой заняты тяжелым физическим трудом, пообедали мясом и элем, хотя по новому распоряжению матери Изабеллы основная наша трапеза теперь после сексты, а в полдень только легкий перекус из черного хлеба с солью. Но и сытный обед не спасал от усталости. Руки у меня огрубели от соленой воды, глаза болели. Пока я топталась у темнеющей ямы, ступни покрылись ссадинами, в щиколотки впились острые камешки. Вода ушла глубже, под желтой глиной проступает черная грязь с блестящим слюдяным крапом. Сестра Жермена вычерпывает грязь ведрами. Для огорода лучше не придумаешь: жижа зловонная, но соли в ней почти нет – само плодородие.
Уже смеркалось и веяло вечерней прохладой, когда я с помощью сестры Жермены вылезла из колодца. Если Жермена лишь забрызгалась грязью, то на мне налипло несколько слоев. Напрасно я обмотала голову тряпицей – волосы задубели от глины, а на лице красовались жирные разводы, как у индианки.
– Вода здесь хорошая, – сказала я Жермене. – Я уже попробовала.
Жермена кивнула. Она вообще не из разговорчивых, а с приездом новой настоятельницы окончательно замкнулась в себе. Еще странно видеть ее без Клементы. Неужели поссорились? В старые добрые времена они и на минуту не расставались. Мать Мария умерла три недели назад, а жизнь при ней уже кажется старыми добрыми временами. Печально…
– Края нужно укрепить, – продолжала я. – А то глина подтекает и портит воду. Сперва доски выложить, потом камни с известкой – иначе с глиной не справиться.
Жермена смерила меня таким взглядом, что я сразу вспомнила Леборна.
– Да ты у нас инженер! – процедила она. – Но так в фаворитки не выбиться, и не мечтай! Ты припадок во время службы изобрази, донеси на кого-нибудь, а еще лучше растрезвонь, что нашла картофелину-уродину или увидала на поле тринадцать сорок…
Я разинула рот от удивления.
– Разве не этого все добиваются? – пожала плечами Жермена. – Не для этого болтают ерунду о демонах и проклятии? Именно это ей хочется слышать, а они и рады стараться…
– Кому «ей»?
– Пигалице нашей! – Слова Жермены пугающе напоминали сказанное Антуаной в день, когда забрали Флер. – Мерзкая сопливая девчонка. – Жермена замолчала, ее тонкие губы растянулись в странной улыбке. – Счастье – штука хрупкая, да, сестра Августа? Сегодня оно есть, а завтра раз – и исчезает.
Такой речи, длинной и странной, от Жермены я не ожидала, поэтому не знала ни как ответить, ни хочу ли я отвечать. Видно, на лице моем читалось потрясение, потому что Жермена рассмеялась, хрипло и отрывисто, потом развернулась и ушла, оставив меня у колодца наедине с бархатными сумерками. Захотелось ее окликнуть, но что сказать, я не придумала.
Ужин прошел в мрачной тишине. Маргарита, царившая на кухне вместо Антуаны, оказалась бездарной поварихой. Сегодня она кормила нас пересоленным пустым супом и черствым хлебом, а поила водянистым элем. Я едва замечала, что ем, но другие сестры казались недовольными постной трапезой в будний день, однако в открытую не роптали. В старые добрые времена недовольство свободно высказывали на капитуле, а сейчас все задыхались от возмущения, но молчали. Справа от меня Антуана не ела, а буквально набивала рот едой, сдвинув черные брови. Как она изменилась! Пухлые щеки опали, вид мрачный, угрюмый. В пекарне она устает, да еще руки то и дело обжигает. В соседнем ряду сестра Розамунда хлебала суп в блаженном неведении о немилости матери Изабеллы. Недолго старуха сетовала на новые порядки: жалобы сменились спокойным недоумением. Обязанности свои она выполняла с готовностью, но спустя рукава, на службы являлась с послушницей, которой поручили следить, чтобы Розамунда успевала за другими. Розамунда жила в уютном мирке между прошлым и настоящим – радостно путала имена, одевалась в чужое, ходила за снедью в амбар, поваленный ураганом двадцать лет назад. Впрочем, она казалась вполне крепкой, а странности у стариков не редкость.
Однако юную настоятельницу Розамунда раздражала: старуха чавкала за столом, перевирала молитвы, нарушала тишину. Еще одевалась как попало, а пока не приставили послушницу, даже в часовню являлась неопрятная. Вимпл особенно тяготил старую монахиню, которая шестьдесят лет носила кишнот и не могла уразуметь, почему его вдруг запретили. Особенно Изабелле досаждало, что Розамунда не выражает ей почтения, да еще вечно брюзжит, призывая мать Марию. Воистину, как Анжелика Сен-Эврё Дезире Арно могла привыкнуть к дряхлым старикам? В своей коротенькой жизни она видела лишь детскую, игрушки вместо друзей, слуг вместо родных и близких, а из чужих – только священников и докторов. О том, что настоящий мир порой жесток, ей не рассказывали. Будущая мать Изабелла росла, не ведая, что на свете есть старые и немощные, бедные, больные и убогие.
Сестра Томазина прочла молитву. Мы ели в тишине, прерываемой чавканьем Розамунды. Мать Изабелла гневно посмотрела на старуху, потом вперила взгляд в свою тарелку и стала, как птичка, потягивать из ложечки. Смачное причмокивание Розамунды развеселило послушниц – те едва не захихикали. Изабелла явно хотела сделать замечание, но промолчала, еще плотнее сжав губы.
Больше Розамунда с нами не ела.
Среди ночи я снова отправилась к Лемерлю. Что меня толкнуло, сама не пойму. Не спалось, а желание не давало покоя, точно шип в сердце. Что за желание, тоже до конца непонятно. Я тихонько постучала в дверь, но голоса Лемерля не услышала и глянула в окно.
Пламя в камине вот-вот погаснет. Его мягкий свет озаряет коврик и чей-то силуэт, нет, даже два, мужской и женский.
Мужской принадлежал Лемерлю. На его плече темнела повязка, скрывающая клеймо. Женский – молодой девушке, по-мальчишески стройной. Девушка отвернулась от окна, и Лемерль покрывал поцелуями ее короткие льняные волосы.
Клемента!
Тише мыши я вернулась в дортуар и стала пробираться к своей спаленке. Казалось, все спят, но даже среди мирного сопения мне слышались смешки. Господи, какой стыд! Я скользнула к своему месту мимо спаленки Клементы и… замерла. На постели Клементы сидела Жермена, прямая, как палка. Луна освещала ее обезображенное лицо, и я заметила, как блестят глаза. Жермена меня не увидела, и я молча шмыгнула к себе.
