355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джоанн Харрис » Небесная подруга » Текст книги (страница 1)
Небесная подруга
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 12:22

Текст книги "Небесная подруга"


Автор книги: Джоанн Харрис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Джоанн Харрис
Небесная подруга

Благодарности

Всем, кто помогал воскресить эту книгу из мертвых. Редактору Франциске Ливерсидж, Холли Макдональд – автору художественного оформления. Моему героическому агенту Питеру Робинсону. Люси Джордан и Люси Пинни, Дженнифер и Пенни Лютлен. И как обычно, всем энтузиастам, сотрудникам издательств книготорговых фирм, неустанно работающим для того, чтобы мои книги стояли на полках. Я также благодарна множеству читателей, которые настаивали на новой публикации этого романа. Без вас ее бы не было.

Предисловие автора

Копаться в прошлом опасно. Там можно найти немало хорошего, но в детстве мое воображение привлекали именно опасности: проклятие фараоновой гробницы, предметы, украденные из развалин храма майя, несмотря на предостережения древних, и несущие в себе катастрофу для мира, или затерянный город, хранимый призраками мертвых. Возможно, как раз поэтому книга, написанная так давно, что я считала ее надежно погребенной под спудом, преследовала меня и требовала выхода в свет, а заинтересованные читатели просили о переиздании.

Небольшой экскурс в историю. Прежде всего позвольте уточнить, что у меня не было намерения хоронить свою книгу. Само время сделало это. Я начала писать ее в двадцать три года и, сажая семя, совершенно не представляла, что из него вырастет.

Окончив обучение в Кембридже, я работала учителем-практикантом и жила со своим бойфрендом (впоследствии мужем) в шахтерском городке близ Барнсли. У нас было семь кошек, но ни центрального отопления, ни мебели – только кровать, ударная установка и нескольких книжных полок. Мой компьютер имел всего пятьсот байт оперативной памяти и весьма капризный нрав. Соседи называли нас «хиппи», потому что я расписала стены психоделическими фресками с помощью акриловых и масляных красок. Я сама сшила лоскутные занавески и отремонтировала ванную. Кабинетом мне служила спальня наверху – что-то вроде гнезда, откуда открывался вид на весь поселок: дома, мостовые, дворы, поля в отдалении. Казалось, там всегда туманно. Я ездила на древней «воксхолл вива» по прозвищу Кристина (в честь героини Стивена Кинга). Еженедельно машина ломалась.

Оглядываясь назад, я совершенно не понимаю, как отважилась взяться за перо. В кабинете стоял жуткий холод, от маленького газового нагревателя было больше вони, чем тепла, и работать приходилось в перчатках – цветных, без пальцев. Может быть, я считала, что это романтично. Мой предыдущий роман «Ведьмин свет» отвергли множество издательств. Наверное, самая упорная, настойчивая (и самая сильная) часть меня приняла это как вызов. Так или иначе, я начала писать «Небесную подругу» – «эту ужасную книгу», как говорила моя мать, – и идея развивалась, пока не воплотилась в жизнь и не привлекла внимание литературного агентства, в конце концов заключившего со мной контракт.

Разумеется, я понятия не имела, во что ввязываюсь. Я не была знакома с миром литературы, не имела ни связей, ни друзей в книжном бизнесе. Я никогда не изучала искусство письма, даже не входила в литературные кружки. Я не строила никаких долговременных планов, не думала о коммерческом успехе. Это была просто игра – могу ли я? Все писатели играют в нее, следуя за путеводной красной нитью по извилистым тропинкам сквозь лес, чтобы увидеть, куда она приведет.

Меня она привела в Кембридж. Я знала этот город, и он представлялся идеальным фоном для истории о призраках, которую я хотела написать. Идея возникла еще в студенческие времена. Однажды в Гранчестере я заглянула на кладбище и увидела необычное надгробие с надписью: «То, что во мне, помнит и никогда не забудет». С этой фразы и этого странного надгробия, похожего на дверь, началась моя история.

Замысел был грандиозным, стиль – экспериментальным. Мне не хватало опыта, чтобы обрести свой собственный голос, и я решила вести рассказ «на два голоса»: от лица Дэниела Холмса, человека средних лет, и более традиционно – от третьего лица. Все главы я пометила: «Один» и «Два», чтобы разделить два времени действия – современность и годы после Второй мировой войны. Я писала историю о вампирах, не упоминая этого слова; историю о призраках без призраков; роман ужасов, в котором обыденное оказывается страшнее мифологического. Но это был не просто роман ужасов. В нем говорилось еще и о соблазне, об утраченной дружбе, об искусстве, безумии, любви и предательстве. Я выбрала вычурную структуру – слишком вычурную для романа ужасов. Но я вообще не задумывалась о жанре, когда писала. Я пыталась воспроизвести атмосферу готического романа XIX века в наши дни, в современном стиле. Издатели хотели новую Энн Райс. Я должна была понимать, что с моей книгой будут проблемы.

Она вышла несколько лет спустя, в жуткой черной обложке. Название («Помни») пришлось сменить – редактор счел, что оно больше подходит для любовного романа. Новое заглавие до сих пор вызывает у меня сомнения. И все же ничто не сравнится с видом твоей первой опубликованной книги. Я бродила по книжным магазинам, пытаясь навести на нее покупателей, и время от времени перетаскивала экземпляры из раздела ужасов в раздел художественной прозы.

Конечно, это не настоящая литература. Всего лишь фантастическое сочинение юного автора, которому еще предстоит найти свой стиль. В лучшем случае героическая неудачная попытка. В худшем – нечто претенциозное и многословное. Я долго сопротивлялась требованиям читателей переиздать «Небесную подругу» – возможно, из-за суеверия, опасаясь чего-то вроде моего личного «проклятия мумии». Но, заглянув в эту гробницу, я обнаружила, что роман странным образом оправдывает собственное существование. Даже если это лишь героическая неудача, моя первая книга дорога мне, невзирая на пролетевшие годы и смену стиля. Она по-прежнему вызывает отклик – то, что я считала мертвым и глубоко погребенным, вполне готово вернуться к жизни. Я не знаю, как читатели воспримут ее. Студенты, изучающие литературу, могут оценить развитие автора за двадцать лет проб и ошибок. Другие просто прочтут и, надеюсь, получат удовольствие.

Мой внутренний редактор заставил меня внести в текст несколько изменений. Честное слово, их немного, сюжет остался в неприкосновенности, но я не удержалась и смахнула паутину в коридорах. Так что читайте надпись над дверью, прежде чем решитесь последовать за мной. Надпись на латыни (а может, иероглифами) гласит примерно следующее: «Осторожно! Здесь могут встретиться вампиры!»

Теперь входите. И не говорите, что я не предупредила.

Часть первая
Нищенка

Предисловие

Прозерпина задумчиво и печально смотрит на что-то, находящееся за пределами картины. Ее лицо и руки на полотне темном и узком, как гроб, поразительно бледны, глаза бездонны, словно преисподняя, губы окрашены кровью. Она прижимает к груди гранат, позабыв о нем, и золотистое совершенство плода испорчено кровавым надрезом, разделившим его пополам, – свидетельство того, что Прозерпина уже отведала гранат и утратила свою душу. Обреченная проводить половину каждого года в Подземном царстве, она тоскует, глядя на далекое солнце, отблески которого играют на увитой плющом стене.

Нас убеждают в это поверить.

Но у нее, царицы Подземного царства, множество обликов, в этом ее власть и ее очарование. Она стоит, бледнее фимиама, и свет квадратом обрамляет ее лицо, не касаясь кожи. Прозерпина сияет собственным блеском, ее поза выражает вековую усталость, но исполнена силы, берущей начало в ее неуязвимости. С ней невозможно встретиться взглядом, она упорно глядит куда-то за ваше левое плечо, на кого-то другого – возможно, на еще одного избранного, обреченного на ужасное блаженство ее любви. Плод в руке Прозерпины ал, как ее губы, как сердцевина граната. И кто знает, какие страсти, какие восторги таятся в этой алой плоти? Какие неземные наслаждения сокрыты до поры в этих зернах? [1]1
  Описывается картина Данте Габриэля Россетти «Прозерпина» (1877). «Небесная подруга» (в русском переводе М. Фромана) – стихотворение Россетти, написанное в 1850 г., и его картина на тот же сюжет. (Здесь и далее примечания переводчика.)


[Закрыть]

Дэниел Холмс. Небесная подруга
Пролог

Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните.

У. Шекспир. Гамлет
(Перевод М. Лозинского)

В детстве у меня было много игрушек. У родителей хватало денег, чтобы покупать их, но я вспоминаю до сих пор лишь одну игрушку – поезд. Не заводной и даже не тот, что надо тянуть за собой на веревочке, а настоящий: он летел вперед сам, оставляя за собой шлейф белого пара, все быстрее и быстрее стремился к недостижимому пункту назначения. Это была юла с красным дном и прозрачным целлулоидным верхом, под которым крутился и сверкал, как драгоценность, целый мир: крохотные изгороди и дома, нарисованный край ясного, ослепительно синего неба. Когда я жал на рукоятку («Будь осторожен, Дэнни, не раскручивай юлу слишком сильно!»), из тоннеля, дымя трубой, выезжал состав, похожий на уменьшенного с помощью колдовства и посаженного под стекло дракона. Сначала он двигался медленно, но постепенно набирал скорость, пока дома и деревья не сливались в одну сплошную линию, а скрип юлы не тонул в триумфальном свистке паровозика, как будто тот пел от счастья, приближаясь к цели.

Мама, конечно, говорила, что если слишком быстро вращать юлу, она сломается (и я всегда был осторожен, на всякий случай). Но я верил: однажды, стоит мне потерять бдительность, отвлечься хотя бы на миг, поезд сможет добраться до своего таинственного, недостижимого пункта назначения и – как белка, вдруг выпрыгивающая из колеса, – вылететь в реальный мир. Тогда сверкающий огнями и разбрасывающий искры монстр ворвется в мою тихую детскую, чтобы отомстить за столь долгое заточение. Возможно, игрушка так нравилась мне еще и потому, что я знал: поезд – мой пленник и ему не сбежать, ведь я всегда начеку и могу наблюдать за ним, когда захочу. Небо, изгороди, безумная гонка принадлежали мне целиком, я приводил этот мирок в движение и останавливал по собственному желанию – потому что был осторожен, потому что был умен.

А может быть, и нет. Не припомню, чтобы в детстве я отличался капризностью. И уж точно не имел болезненных склонностей. Это Розмари сделала меня таким – она сделала такими всех нас. Она снова превратила нас в детей, она высилась над нами, как злая ведьма из пряничного домика, а мы бегали по кругу, словно поезда под целлулоидной крышкой, пока она смотрела, улыбалась и нажимала на рукоятку, раскручивая свою юлу.

Мысли мои путаются; плохой признак, как морщины вокруг глаз и проплешина на макушке. Это тоже вина Розмари. Когда священник произнес: «Прах к праху», я оглянулся и вдруг увидел ее – она стояла под рябиной, глаза смеялись. Если бы посмотрела на меня, я бы, наверное, закричал. Но она смотрела на Роберта.

Роберт был бледен, в тени шляпы его лицо казалось осунувшимся и испуганным, но не потому, что он тоже видел Розмари. Ее заметил только я, и через секунду она исчезла; одно движение, перемена света, и я не различил бы ничего. Но я заметил. Вот поэтому и пишу вам – вам, в будущее за гранью могилы. Я хочу рассказать о себе, о Роберте и Розмари… да, о Розмари. Потому что она все еще помнит, понимаете? Розмари помнит.

Один

Стоял прекрасный день, свежий и по-осеннему ясный. Землю устилали яркие листья, а небо было таким же круглым и голубым, как то, под которым много лет назад ездил мой паровозик. Людей пришло немного – я, Роберт, еще кто-то; все в черном, лица – расплывшиеся пятна в солнечном свете. В моей памяти остался лишь Роберт, бледный и нелепый от горя. Мне было больно на него смотреть.

«Только белые цветы» – гласило объявление в «Кембридж ньюс». В тот день сотни белых цветов, лилии, розы и огромные мохнатые хризантемы, покрыли место погребения и тропинку, увенчали опущенный в землю гроб. Но их ошеломляющие ароматы не могли заглушить запах могилы, и когда священник произнес последние слова заупокойной службы, я отпрянул от разверстой ямы, как от края пропасти. Я скверно себя чувствовал, но голова была странно легкой. Может быть, из-за цветов.

Роберт выбрал для Розмари прекрасное место – в отдаленной части кладбища, справа у стены, где сплетались ветви рябины и раскидистого тиса. Дерево смерти росло рядом с деревом жизни, их яркие ягоды смеялись над людской скорбью, словно деревья заключили союз с ясностью дня и в честь похорон оделись в самые радостные цвета. Я подумал, что летом тут будет хорошо – тень, зелень и тишина. Болиголов и другие высокие травы скосили, чтобы расчистить площадку для могилы, но они вырастут снова.

«Вырастут снова».

Эта мысль меня встревожила, но я не мог понять почему. Пусть себе растут, пусть заполнят это тихое место, пусть навеки скроют и могилу, и надгробие, и саму память о Розмари, пусть из ее незрячих глаз взойдут цветы. Если бы на этом все закончилось, думал я. Если бы можно было все забыть. Но Роберт, конечно, будет помнить. Ведь он ее любил.

Впервые Розмари появилась в нашей жизни весной 1947 года. Я шел над водосливом по мосту Магдалины – мы с Робертом собирались встретиться в кафе и пойти в библиотеку. Мне было двадцать пять лет, я оканчивал университет и писал диплом о прерафаэлитах (весьма опороченное на тот момент времени течение в изобразительном искусстве, которое я надеялся снова ввести в моду). Я жил в мире книг и абсолютных истин, что вполне подходило для моей замкнутости и некоторой одержимости. В Кембридже царил покой, как и в минувшие столетия, – идеальное место для занятий, для погружения в себя вдали от прогресса и его шумных достижений. Я жил в прошлом и был там счастлив.

У меня был хороший друг, отличное жилье возле Гранчестер-роуд, отец давал достаточное содержание, к чему добавлялась стипендия от факультета. Я предполагал, что по окончании докторантуры буду читать лекции в университете и, возможно, останусь в колледже Пембрук у моего наставника, доктора Шейкшафта, возлагавшего на меня большие надежды. Жизнь моя была распланирована так же четко, как сады и лужайки Кембриджа, и мне не приходило в голову подвергать этот план сомнению или надеяться на что-то большее.

В то утро солнце сияло золотом, отражаясь в сводчатых окнах колледжа Магдалины, и я чувствовал себя на седьмом небе. Спеша через мост, я начал тихо напевать, как вдруг мое внимание привлек шум. Я остановился.

Иногда я размышляю: что, если бы я не обратил внимания на этот звук, если бы прошел по мосту, не оглянувшись? Но куда там! Она слишком хорошо все рассчитала. Понимаете, я отчетливо слышал, как что-то падает в реку – точно, не ошибешься.

Была весна, вода в реке стояла высоко. В сотне ярдов бурлил водослив, упадешь туда – мигом затянет в шлюз. Поэтому плавать на лодках с той стороны от моста запрещалось, хотя глупец, способный на такое, вряд ли нашелся бы. Я застыл, отыскивая взглядом бревно, разбитую лодку или другой плавучий мусор, ставший источником звука. И тут увидел ее – бледное лицо, провалы глаз, вздувшееся вокруг тела светлое платье; все черты смазаны, размыты, будто она уже была призраком.

Я окликнул ее и увидел, как качнулась в потоке воды голова, словно усталый ребенок приник к подушке. Ни отзыва, ни взмаха руки, ничего. Я даже подумал, что она мне чудится, настолько нереально все выглядело. Но тут же осознал, что это не совпадение, не видение, а несчастная женщина, которую от ужасной смерти отделяет лишь полминуты, и я один могу ее спасти. Я побежал – она знала, что побегу! – на ходу избавляясь от пальто, пиджака и ботинок, а очки свалились сами. Я задыхался и кричал: «Остановитесь! Эй! Мисс! Сударыня!» – и не отводил от нее взгляда. Я спрыгнул с набережной в нескольких футах ниже по течению и сразу окоченел от холода. Река неторопливо несла девушку ко мне. Мои босые ноги коснулись придонного ила – по крайней мере, место было не самое глубокое. Вскоре я дотянулся до нее, ухватился за платье и сжал пальцы, как тиски. Тонкая ткань порвалась, но я уже крепко держал девушку, почти потерявшую сознание, и отчаянно пытался выбраться на берег. Не знаю, долго ли это длилось и как мне удалось справиться – я никогда не был человеком действия, но в те дни мне помогали молодость и невежество, так что кое-как, цепляясь за неровную кирпичную облицовку набережной, я сумел вытянуть нас обоих в спокойную воду. Сначала я вытолкнул из реки ее, потом вскарабкался сам и какое-то время лежал, дыша тяжело и прерывисто, из носа шла кровь. Женщина замерла в той же позе, как я ее оставил, голова запрокинута, руки разбросаны, но веки подрагивали и дыхание было ровным. «Она же замерзла!» – спохватился я, принес пальто, которое валялось первым в ряду моих брошенных на берегу вещей, и кое-как натянул ей на плечи – теперь, когда опасность миновала, я боялся коснуться ее, словно она могла рассердиться за фамильярность.

Меня поразила ее красота.

В то время в Кембридже хватало красивых женщин. Их можно было встретить в театре, на приеме, на балу, они гуляли рука об руку со своими кавалерами в парках или катались на лодках по реке. Но эта девушка с первого взгляда показалась мне гостьей из иного столетия. Она была изящна и полупрозрачна, как тончайший фарфор, трагически бледна и нежна. Высокие скулы, полные губы, детские черты лица. Я предположил, что волосы у нее окажутся рыжими, когда высохнут. Но ее красота заключалась не в этом. Она была искрящейся, сияющей, надменной, словно уродство существовало лишь для того, чтобы оттенять ее. Такие женщины и в лохмотьях становятся только милее; наверное, король Кофетуа [2]2
  Легенда о любви короля Кофетуа к нищенке упоминается в нескольких пьесах Шекспира («Ромео и Джульетта», «Бесплодные усилия любви», «Генрих IV») и в английской поэзии того времени; она изложена в стихотворении Альфреда Теннисона «Нищенка». Этому сюжету посвящена картина прерафаэлита Эдварда Бёрн-Джонса «Король Кофетуа и нищенка» (1884).


[Закрыть]
думал о том же, когда глядел на нищенку.

Женщина открыла глаза – серые, почти лиловые. Пустота в них при взгляде на меня сменилась исступлением, поразившим мое сердце.

Она прошептала:

– Я не умерла?

– Нет, вы не умерли, – бездумно ответил я. – Все будет хорошо.

Разумеется, тогда я еще ничего не знал. Я сказал это, просто чтобы ее успокоить. Но хорошего больше не было – ни в тот день, ни потом.

Два

Полосатая кошка запрыгнула на колени к Элис, словно напоминая, что та уже полчаса сидит в кресле и ничего не делает; пора бы потрудиться. Вздохнув, Элис поцеловала Кэт в мохнатую мордочку и опустила на пол.

Кошка мяукнула и перекатилась на спину, полосуя когтями воздух. Элис усмехнулась и перевела взгляд на свой набросок: спящая кошка, тело и лапы очерчены уверенными карандашными штрихами, детали наполовину прорисованы коричневой тушью.

Неплохо, подумала она, особенно если учесть, что Кэт и минуты не сидит на месте. Но это все равно не серьезная работа. Уже полгода Элис не рисовала ничего стоящего; надо снова браться за дело. После прошлогодней успешной выставки в галерее Кеттлс-Ярд с ней заключили выгодный контракт на создание иллюстраций для серии детских сказок, но вдохновение давно иссякло, и в этом году выставлять почти нечего. Ну, так уж сложилось. Картины – хорошие, разумеется, – требуют времени и размышлений, а идеи или есть, или их нет. Не стоит об этом сейчас беспокоиться, беспокойство тут не поможет.

Элис покосилась на три конверта официального вида, пришпиленных к доске для записок, и вздохнула. Даже издали на одном из них выделялся пышный цветочный логотип «Красной розы». Вот откуда берутся деньги. Журналы. Подростковые романы. Именно благодаря им Элис избавилась от необходимости делить квартирку в самом конце Милл-роуд с парой соседей и требовать денег от родни.

Внезапно ее затопила волна яростной обиды, и она резко развернулась к окну. «До чего я дожила? До иллюстраций к бульварным романам? Я заслуживаю большего». После «Страсти к неизведанному», той выставки в Кеттлс-Ярд, у нее был захватывающий проект «Кельтские сказания», а потом… Элис пожала плечами. Нет смысла сидеть дома и злиться.

Она надела свитер к джинсам и влезла в старые разношенные кроссовки. Незаконченный набросок приколола к доске для записок, провела по коротким каштановым волосам пальцами вместо расчески и, приготовившись таким образом к встрече с внешним миром, вышла на залитую солнцем улицу. От тепла и смешанного аромата желтофиоли и магнолий настроение разом улучшилось, и она глубоко вдохнула сладкий воздух.

Так получилось, что Элис давно не гуляла по Кембриджу. Странно, подумала она, ведь когда мы с Джо там учились, нам всегда нравился центр города с его магазинами, небольшими галереями, булыжными мостовыми и липами. Все это ушло в прошлое. О Джо лучше не думать. Лучше не вспоминать его так ясно, не воображать, что он стоит рядом, держа руки в карманах, и разглядывает витрину. Лучше совсем о нем не вспоминать.

Накатило уныние. А все потому, что вспомнила Джо, сказала себе Элис. Да еще жара и кембриджская толпа, все эти люди с их фотоаппаратами, их галстуками разных колледжей, их непрочным товариществом.

Любимое кафе находилось рядом, за углом. Элис нашла себе место у окна и сначала хотела заказать «Эрл Грей», но вместо этого выбрала горячий шоколад со сливками и большой кусок шоколадного торта. От шоколада ей всегда становилось легче.

В «Медном чайнике» было хорошо. Студенткой Элис сидела тут часами, пила чай, предавалась мечтам и наблюдала за толпой. Расположившись у того же самого окна, выходящего на ту же самую улочку, вдыхая табачный дым, запахи шоколада и старой кожи, Элис смотрела на Кингс-парад, на сверкающее под солнцем белокаменное здание Сената, на золотистый фасад Королевского колледжа, на кирпичные стены колледжа Святой Екатерины. В Кембридже был особенный свет, больше Элис нигде такого не видела – теплый, спокойный, золотой, он переливался над вздымавшимися в небо шпилями и сонными садами, как на пейзаже Дали. Такой красивый город, подумала Элис; город иллюзий, призраков и видений. Даже студенты с их разговорами казались беззаботными, как будто, несмотря ни на что, знали: они здесь временно, они – лишь сны этих древних, почти живых камней.

Глядя на юнцов, Элис ощущала себя старухой. Она вспоминала свои студенческие годы. Тогда она была стройнее, с длинными непокорными волосами, носила обрезанные джинсы и безумные пуловеры, индийские юбки и бусы. Ездила на велосипеде под дождем. Тайком ускользала ночью после того, как ворота колледжа запирались. Спала с Джо на его узкой кровати. Элис попыталась вспомнить: чувствовали ли они тогда поступь судьбы? Мимолетность быстротекущего времени? Преследовало ли ее ужасающее осознание смерти?

Она закрыла глаза и постаралась ни о чем не думать.

Внезапно в приглушенном бормотании многочисленных посетителей кафе она выделила знакомый голос и от удивления открыла глаза, а внутри ее как будто натянулась струна. Элис прекрасно знала этот северный акцент и помнила, как они сидели тут, в «Медном чайнике», и Джо рассказывал о своих многочисленных увлечениях – о Жако Пасториусе, о Рое Харпере [3]3
  Жако Пасториус (1951–1987) – американский бас-гитарист, выдающийся виртуоз. Стал известен в середине 1970-х годов как участник джаз-рок-группы «Weather Report». Рой Харпер (род. 1941) – английский певец, композитор и гитарист.


[Закрыть]
и о том, как изменит мир марксизм…

Она оглянулась, чтобы проверить, не померещилось ли. Элис не видела этого человека три года. С тех пор, как они расстались. Смешно, но при воспоминании об этом она до сих пор чувствует себя виноватой. Смешно, но она оборачивается украдкой, словно Джо и вправду стоит за спиной. А если даже и так? Наверное, он с девушкой.

Элис почти убедила себя в том, что ослышалась, что это вовсе не его голос, и тут наконец увидела Джо за угловым столиком. Знакомое лицо, знакомый наклон головы, выражающий внимание к собеседнику, сигарета в руке, плечи сутулятся, волосы беспорядочно падают на узкое лицо, голубые глаза блестят за стеклами круглых очков. Он снова закурил, подумала Элис, вспоминая запах его сигарет, который пропитывал одежду и волосы.

Ее сердце сжалось. Он был не один. С ним сидела девушка, и, хотя ее лицо скрывала тень, Элис разглядела стройную фигуру, изящный изгиб ключиц и ярко-рыжие волосы. «А чего я ожидала? – подумала она. – Конечно, он нашел другую. Ведь столько времени прошло…»

Элис отодвинула стул и встала, но снова услышала голос Джо, и струна внутри снова натянулась.

Она не различала слов – интонаций было достаточно. Дым от сигареты скрывал его лицо, придавая чертам тревожную прозрачность. В полумраке ей почудилось, что он улыбается.

Воспоминания всплыли из глубин памяти и закружились, как разворошенные сухие листья на ветру. Заполненное посетителями маленькое кафе внезапно показалось недостаточно людным, и Элис выскользнула на залитую солнцем улицу, стараясь не попасться Джо на глаза. Она ненавидела себя за то, что прошлое по-прежнему волнует ее. Не желая этого признать, она раздраженно ускоряла шаг и почти не удивилась, когда через час обнаружила, что добралась до самого Гранчестера. Пешие прогулки всегда помогали справиться со стрессом. После расставания с Джо она прошагала немало миль. Элис сбавила темп и огляделась.

Она стояла перед церковным кладбищем. Над деревьями возвышалась круглая башенка. Несмотря на частые прогулки, Элис плохо знала Гранчестер, и эта небольшая церковь, окруженная тенистыми деревьями, привлекла ее внимание. Трава перед зданием была аккуратно подстрижена, могилы ухожены. Двор окружала прочная вековая стена. Между надгробными камнями и памятниками вилась тропинка, подходившая к каждой могиле, как добрый друг. Элис прошла по дорожке, читая надписи на надгробиях. Некоторые оказались на удивление старыми – под одним деревом она нашла могилу с датой «1690», хотя остальные были ближе к современности. С другой стороны от церкви Элис обнаружила второе кладбище, скрытое в тени ветвей – там росли кедры и апельсиновые деревья. Белка пробежала по тропинке и увитой плющом стене. Элис пошла за ней. В конце дорожки виднелась арка с полуоткрытой дверью, ведущая на третье кладбище – более новое, отделенное от дороги каменной оградой и пока еще полупустое.

Порой случай приводит людей прямо туда, где им нужно быть. В другое время события переплетаются, словно нити в полотне, накладываются друг на друга, и общий план искажается; так на изнанке гобелена ровные линии рисунка стягиваются и превращаются в изломанные странные границы, соединяющие героя и злодея, сливающие воедино небо и море. Потом Элис вспоминала тот день и каждый раз убеждалась: именно там, на кладбище, все и началось. С того мгновения, как она увидела приоткрытую дверь, каждое ее движение, каждая ее мысль были учтены и стали частью чего-то огромного и древнего, гораздо старше ее самой. Портной из Глостера в книжке Беатрис Поттер чуть не потерял все, что имел, из-за мотка шелковой пряжи вишневого цвета, из-за единственной нитки, без которой не мог закончить вышитый камзол для мэра. Впоследствии, когда ход событий прояснился, перед мысленным взором Элис вытянулась длинная шелковая нить, ведущая к той двери – на другую сторону картинки, где нет правил, где нечто готово пробудиться к жизни.

Разумеется, тогда у нее не было подобных мыслей. Они появились позже, вместе с Джинни и Джо. А в тот день она просто толкнула дверь и ступила на кладбище, где царили мир и покой. Могилы содержались в порядке, их окружали кусты и цветущие деревья. Два надгробия покосились и наполовину ушли в землю, но не выглядели заброшенными, а походили на усталых, полных достоинства стариков, присевших на траву. На других могилах росли цветы – наверное, за ними ухаживали родственники. О да, это было приятное место.

У самой стены Элис увидела цветущую рябину и темный по сравнению с ней тис, а между ними – надгробие, заросшее зеленью. Захотелось узнать, чью это могилу, прикрытую плющом, так красиво, словно специально посаженные, обрамляют два дерева.

Элис подошла ближе. Имени она не увидела, но по изяществу памятника предположила, что здесь похоронена женщина. Плиту венчала простая скульптура – полуоткрытые ворота, свободно болтающиеся на петлях, с надписью: «То, что во мне, помнит и никогда не забудет». Элис потянула в сторону стебли плюща, чтобы рассмотреть надгробие целиком. Корни уходили глубоко, но они высохли и легко вывернулись из земли, открыв буквы в изножье плиты: «Розмари Вирджиния Эшли. Август 1948». Могила оказалась более современной, чем можно было подумать.

Элис поискала еще – не написано ли там, была ли Розмари замужем, от чего умерла, кто пообещал никогда не забывать ее, возлюбленный или супруг? Но больше ничего не нашла и вернула на место сдвинутый плющ. Она решила, что неправильно оставлять могилу открытой, словно рана.

Задумавшись, Элис перекладывала сухие плети и в первый момент не обратила особого внимания на небольшой металлический предмет, попавшийся под руку среди листьев. Сначала она приняла его за кольцо от банки кока-колы – предмет был легким и острым по краям, с маленьким отверстием, как будто этот кусочек металла должен к чему-то крепиться. Наросший мох не помешал прочесть надпись: «Розмари. На память».

Сердце забилось быстрее. Конечно, это не совпадение, а та самая Розмари. Ее подвеску оставили на могиле после погребения. Может быть, прицепили к венку или букету. Находка сделала образ загадочной покойницы более реальным и более печальным. Элис поколебалась, не вернуть ли подвеску на могилу, потом пожала плечами и положила ее в карман, не задумываясь над тем, что делает, и не ища объяснений; точь-в-точь как кот, который стащил последнюю шелковую нить вишневого цвета у Портного из Глостера.

Придя домой, Элис заварила чай и взяла чашку в кабинет (стол, стул, мольберт, проигрыватель и кипа пластинок, окно выходит на север), вытащила из плотно набитого стенного шкафа бумагу для акварелей и принялась за работу. Ее увлекла идея, пришедшая в голову по дороге из Гранчестера, и вот теперь замысел воплощался, линия за линией, ясно и четко. Штрихи становились толще, и рисунок приобретал глубину, появлялись тени, солнечный свет, пышная листва.

Тоненькая девушка в полупрофиль: спадающая на лицо масса спутанных волос, босые ноги, длинное белое одеяние. Она сидит на земле, обняв колени и странно, по-детски склонив голову. Кругом высокая трава и цветы, на заднем плане два дерева и едва намеченная фигура, скорее мужская, притаившаяся под ветвями. Элис отступила на шаг, полюбовалась законченным наброском и улыбнулась. Результат ей понравился. Композиция была вполне прерафаэлитской – упорядоченный хаос растений контрастировал со спокойной позой девушки. Окутанная тайной, она сосредоточенно смотрела на реку, а смутная фигура на заднем плане то ли наблюдала за ней, то ли ожидала чего-то.

Элис отхлебнула остывшего чая и задумалась над цветом. Потом поставила пластинку и взялась за краски. Отблеск на воде… одежда девушки – ладно, это можно сделать аэрографом позже… Волосы – единственный яркий всплеск на приглушенной зелени и оттенках серого. Да, неплохо получается. Правда, она часто рисовала что-то в порыве вдохновения, а на следующий день понимала, что получилась какая-то чепуха. Однако вдохновения не было уже очень давно.

Стемнело. Элис на миг оторвалась от работы и включила свет. Пластинка крутилась, но она ничего не слышала и забывала вовремя перевернуть диск. Не обращала внимания на мяуканье голодных кошек за дверью и телефонные звонки. Тушь сменили акриловые краски. Элис бережно накладывала и убирала защитную пленку, ретушируя аэрографом небо, воду, одежду девушки, потом взяла кисть потоньше, чтобы детально прописать листья, траву и волосы. Наконец отступила на шаг, отложила кисти и стала смотреть.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю