Текст книги "(не)хорошая девочка (СИ)"
Автор книги: Джина Шэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
17. Хозяин, что смотрит вперед
Иногда Дягилеву хочется быть персонажем из мультика. Ну вот таким, который взглядом может испепелить преграды на своем пути. Ох, тогда не поздоровилось бы мелкой нахалке. Очень уж хочется Вадиму посмотреть, насколько зайка будет смелой, стоя лицом к лицу с ним, глядя в глаза.
Она не открывает, а меж тем терпение уже заканчивается. И если инстинкты яростно ревут, требуя продолжать “штурм крепости”, то рассудок Вадима коней уже осаживает.
Дягилев любил сложные замки. Но терпеть не мог биться головой об наглухо запертую дверь. В конце концов, если женщина столько раз говорит “нет” – можно сделать ей одолжение и наконец её услышать.
Но Соня… Ну какое у неё “нет”, а? Это же не кокетливое “нет”, это “нет” трусливое, потому что девчонка очень хочет сказать "да". Она просто боится отца. Как будто Вадим собирается исповедоваться Старику в своей личной жизни и связи с афониной дочерью.
Вадим принимает окончательное решение уйти. И уже разворачивается и шагает в сторону лифта, но за дверью мальвининой квартиры ему слышится глухой удар. Падение? Послышалось или нет?
Вадим, конечно, сроду не страдал галлюцинациями, но сейчас был на взводе и подсознание могло и отчудить.
– Соня! – рявкает Дягилев, снова с размаха впечатывая ладонь в дверь. Тишина. Ни всхлипа, ни отклика, ничего.
– Соня, не ответишь – я начну дверь ломать, – для пущей острастки обещает Вадим, по пути прикидывая, какие еще варианты у него имеются.
И снова молчание…
Да что там с ней вообще случилось?
И хочется сплюнуть, хочется выматериться, но надо что-то делать! Хрен же знает, что там с этой ушастой балбеской.
Самое первое, что делает Вадим – звонит Ивану. Тот, к своему счастью, отвечает сразу.
– Где ты и Мальвина сейчас находитесь? – сухо уточняет Дягилев.
– В кино, Вадим Несторович, – с легким недоумением откликается охранник. Исполнительный, епт. Хотя было заметно, что Мальвина Ивану пришлась по вкусу. Так что почему бы и не исполнить распоряжение начальства, если оно с желаниями совпадает?
– Долго вам обратно добираться?
– Минут двадцать, тут выезд неудобный.
Долго. Черт его знает, что там случилось с девчонкой, может, ей срочная помощь нужна?
– Дай трубку девушке.
Секундная заминка и вот уже в телефоне раздается удивленное: “Слушаю”, сказанное высоким девичьим голоском.
– Скажи-ка мне, Марина, в твою квартиру без ключей как-нибудь можно попасть?
– Что там у вас случилось? – удивленно спрашивает девушка. – Сонька вас выгнала? Сонька? Вас?
– Можно и так сказать, – Вадим чудом не скрипит зубами от раздражения.
– Ничего себе, – в Мальвинином голосе звучит удивление, впрочем Дягилев от зайки такого фортеля тоже не ожидал.
– Она одна. В закрытой квартире. И не отвечает. У меня есть подозрение, что с ней что-то случилось. Мне обязательно организовать тебе взлом двери, или есть какие-то другие пути?
– Позвоните в соседнюю квартиру, – деловито предлагает Мальвина. – У них смежный со мной балкон, там только перегородка невысокая. Перелезть легко.
– А внутрь я как попаду?
– Как-как, – девушка вздыхает. – Там старые стеклопакеты и по одной рабочей защелке на балконную дверь. Бейте, что уж. Счет за остекление я потом вам принесу.
– Напугала, – Вадим чуть ухмыляется, умиляясь наглости Сониной подруги. Пробивная девица, ничего не скажешь. Большинство её сверстниц перед одной только авторитетной физиономией Дягилева спасовали, а эта даже соображает, как ей в этой ситуации с Вадима поиметь компенсацию своего ущерба. Но девочка сообразительная, нужно сказать. Другая бы еще потупила.
Из соседней квартиры выглядывает пожилая женщина, с бигудями на волосах. Судя по тому, как быстро она это делает – соседка Мальвины уже насладилась “аудио-спектаклем”, что Вадим и зайка устроили на этом этаже. И на здоровье! Вадим не собирался за это краснеть.
– Вам чего, мужчина? – томно поинтересовалась мальвинина соседка, флиртуя скорей по инерции, чем всерьез. Престарелая кокетка, прелесть какая. Нет, Вадим любил, когда у его партнерши и его самого была разница в возрасте, но в другую сторону. Благо собственная физиономия это Дягилеву все-таки позволяла.
– Мне на ваш балкон, мадемуазель, – с усмешкой откликается Вадим. – дело жизни и смерти. Спасаю свою даму.
– Ах, – драматично хлопает в ладоши “мадемуазель” и сторонится, – конечно-конечно. Спасайте!
– Ну капец, – комментирует в телефоне Мальвина. – А если вы грабитель?
– Значит, ограбить тебя довольно просто, дружок, – откликается Вадим.
– Давайте тогда, – в тоне зайкиной подружки послышалась нервозность. – Смотрите, что там с Сонькой. Мы скоро приедем.
Перегородка оказывается действительно невысокой. Стекло двери Вадим разбивает найденным на балконе цветочным горшком. Осторожно открывает внутренние защелки и снова оказывается в квартире Мальвины.
Вадиму хочется ошибиться. Хочется убедиться, что параноил он совершенно зря, что все с зайкой в порядке и все, что ему грозит – это испуганный взгляд её голубых глазок. Но увы.
Соня действительно находится около входной двери. Без сознания.
– А ведь девчонка выглядела сегодня довольно бледно, – не вовремя думается Дягилеву. – И вчерашний забег в ночи в полуголом виде вряд ли пошел на пользу её здоровью.
Не говоря о том, что слишком насыщенные вышли сутки, и у неё наверняка уже начинали сдавать нервы. А тут еще и Дягилев с его настырностью, требованиями и “пророчествами”.
Молодец, Вадим Несторович, задоминировал девочку до обморока. Красавчик!
Приходится звонить Мальвине второй раз, чтобы объяснила, есть ли в её доме нашатырь. Они явно “сменили дислокацию”, потому что на заднем фоне у неё уже не шумит торговый центр, а матерится на нерадивых водителей Иван. Сообразительный. Сразу сказал девушке взять трубку, увидев входящий от шефа.
Нашатыря нет. Ну, вот как всегда, если что и держат в аптечке раздолбайки вроде Марины – то активированный уголь и какую-нибудь просроченную хрень от кашля. Хотя, в принципе, черт с ним. Даже лучше, что нет нашатыря, уж больно он резок. Уж с чем, с чем, а с женскими обмороками Вадим сталкивается не в первый раз, что делать – знает.
Зайка упала, как была – в верхней одежде, даже с сумкой на плече. Так и не разделась, хоть и не хотела выходить.
Расстегнув куртку девушки, Дягилев слегка хлопает Соню по щекам, но когда на это она не реагирует, идет в ванную за мокрым полотенцем, чтобы обтереть её лицо.
Пульс у девушки есть, хоть и слабый. Дышит она тоже самостоятельно. Ну вот, какая жалость, и искусственное дыхание не попрактикуешь. Соня, любишь ты обломать.
На самом деле Дягилеву не так уж и спокойно наблюдать её состояние. Чем дольше она не приходит в себя – тем хуже её организму. И ни хрена радостного в долгом обмороке нет.
Ну, наконец-то она дернулась и распахнула глаза.
– Тише, тише, – успокаивающе шепчет Дягилев, улыбаясь от нахлынувшего облегчения. – Лежи, ушастая, не торопись упрыгать. Я не ем таких дохлых заек.
На самом деле шутит Вадим больше для себя, он не уверен, что она сейчас в принципе особо разбирает речь. Выглядит девушка крайне слабо, радует, что дышит чуть пободрее. Шевелится Соня с трудом, видно, что у неё как минимум кружится голова. И непонятно, отчего она смотрит на Вадима огромными глазами, то ли от слабости, то ли от того, что он сам стоит рядом с ней на коленях и убирает с её лица прилипшие волоски. Зрачки у девочки широкие, огромные, чарующие. Нет, вот как было невозможно выбросить эту дурочку из головы, так и сейчас – она будто с воздухом проникает внутрь.
В дверь барабанит соседка Мальвины.
– У вас там все в порядке, – кричит она обеспокоенным тоном. То ли решила проявить бдительность и убедиться, что Вадим тут не грабит и не насилует никого, то ли просто решила посмотреть продолжение “коридорной мелодрамы”.
Открыть изнутри квартиру уже не так сложно, и женщина встает на пороге, обеспокоенно ахает при виде Сони, лежащей на полу, и Вадима, снова склонившегося над ней.
– Бедная девочка, – драматично восклицает дама. – Может, ей скорую вызвать?
Вадим скептически морщится. Скорая помощь, государственная больница… Безопасности ноль, приватность – в минусах, все всегда знают, что у тебя в больничной карте написано и кто тебя навещает, а лечение настолько паршивое, что больные уходят не потому, что выздоравливают, а лишь бы над ними прекратили столь изощренно издеваться.
И вот в эти условия отдавать зайку? Да сейчас, конечно.
– Ну-ка, давай сюда, – Вадим поднимает Соню на руки, заставляя бедную девочку снова пойти красными пятнами смущения.
– Куда вы меня тащите? – измученно и еле ворочая языком, выдохнула Соня.
Так и хотелось пошутить что-нибудь про подвал, орудия пыток и “навстречу мучительной смерти”, но вот тут Дягилеву пришлось прикусить язык. В её состоянии даже ирония наверняка будет принята за чистую монету, что уж говорить о черном юморе.
– Тебе нужно ко врачу, дурочка ты моя ушастая, – откликается Вадим, выходя на лестничную клетку и захлопывая за собой дверь. – И не спорь, все равно отвезу.
– А вещи? – Соня обеспокоенно дергается, но Вадим крепче сжимает хватку, намекая, чтобы она обошлась без лишних телодвижений.
Ну, да, бедная зайка, ей даже собственные документы дались дорого. Понятное дело, что она их даже полумертвая будет пытаться прихватить с собой.
– Подружка твоя привезет. – Спокойно отрезает Дягилев. – Никуда не денутся, поняла?
Соня недоверчиво смотрит на него, а потом все-таки решает сдаться собственной слабости, опускает голову ему на плечо и прикрывает глаза.
Соседка-нимфетка отходит, останавливаясь в дверях собственной квартиры с умиленной улыбкой на то, как Вадим несет Соню к лифту.
– Будьте любезны, мадемуазель, вызовите лифт, – Вадим учтиво улыбается, оборачиваясь к женщине. Перехватываться неохота – лишняя тряска для “пострадавшей” будет только во вред, да и Соня вроде очень удобно легла, не хочется её беспокоить. Впрочем, женщина в помощи не отказывает и лифт вызывает и даже робкое “до свидания” на прощание говорит.
Весь оставшийся путь с Соней на руках Дягилев преодолевает молча. И на заднем сиденье машины устраивает тоже без особой болтовни, подкладывая под спину одеяло и заставляя девушку запрокинуть голову.
Соня молчит и сама, в кои-то веки не рыпаясь, просто положившись на Вадима. Можно отвезти её хоть в лес – она вряд ли удивится. По бледному лицу видно – девушка готова к самому паршивому варианту.
Сам Дягилев усаживается в её ногах, с которых уже стащил кроссовки, опускает её стопы на собственные колени. И неуемные пальцы тут же начинают едва заметно скользить по лодыжкам Сони. И хотел бы прекратить, а не прекращается. Ну, если она лягнет и выпишет Дягилеву пяткой в нос – это будет в принципе даже заслуженное возмездие.
– Куда едем, Вадим Несторович? – оборачивается к Дягилеву с водительского кресла Борис.
Варианта два на самом деле.
Можно отвезти девчонку к себе домой, вызвать врача туда.
Можно отвезти её в клинику, и на некоторое время оставить девушку в покое. Клиника ближе, но самому Вадиму нравится больше первый вариант. В конце концов, он будет держать руку на пульсе эффективнее. И девушка будет ближе и доступнее, это крайне важный фактор. И посмотрим, куда она денется на территории Вадима, и как заерепенится там…
И все-таки…
Вадим косится на бледное лицо зайки. Она будто дремлет, изредка приоткрывая глаза. Слабая, хрупкая, измученная…
И невозможно безучастно на это смотреть. Сейчас она положилась на Вадима, рассчитывает на его поддержку.
А ведь если Дягилев хочет заполучить эту конкретную зайку в свои цепкие лапы – методы придется менять. Нахрапом с ней ни черта не выходит, даром что она пластичная как глина. Все равно норовит выскользнуть, не даться, взбрыкнуть.
Значит…
Значит – в клинику.
18. Слезой исходит горе
Просыпаюсь я в светлой комнате – даже по примерному интерьеру опознаю интерьер частной больницы. Первое что я вижу – Маринку, свернувшуюся на диване калачиком. Волосы цвета жвачки очень колоритно разметались по зеленой обивке дивана. Кто-то сердобольный принес Маринке плед, и Петрова, явно не просыпаясь, завернулась в него как в рулетик.
Мне зверски хочется пить, и так кстати на тумбочке рядом с кроватью находится графин с водой. Правда пока я наливаю – я роняю у графина пробку, и Маринка совершенно ожидаемо просыпается. Недовольно морщит заспанную мордашку и, не вылезая из пледа, садится на диване в позу лотоса. Получается этакий вигвам из одеяла и торчащей оттуда головы. Вот как хотите, а я нахожу это зрелище ужасно прикольным. Хихикаю, но тихонько и в душе. Лучшая подружка, все-таки.
– Выспалась? – иронично интересуется Маринка. – Ты как? Оклемалась?
– Наверное, – я чуть пожимаю плечом, припоминая события вчерашнего вечера.
Честно говоря, не скажу, что я дофига всего помню. В какой-то момент меня просто вырубило, я уснула, и даже сейчас ощущаю легкую ватность во всем теле.
Помню Дягилева. И рада бы не помнить, но за последние сутки я настолько плотно познакомилась с Вадимом Несторовичем, что вряд ли можно предположить, что еще позавчера я даже не знала его в лицо.
Меня, кажется, обкололи успокоительными. Потому что я какая-то адски спокойная сейчас. Или это магия присутствия Маринки, которую я не боюсь и которая точно не будет мне мозг выносить?
– Напугала ты нас вчера, – ворчит на меня подружка, слезает с дивана и прыгает в ноги моей кровати. – Меня этот твой Дягилев замучил, расспрашивая, часто ли у тебя случаются обмороки.
– Примерно с той же периодичностью, как в моей жизни начинается непрерывный капец. – Я перебираюсь поближе к Маринке, а потом вообще внаглую ложусь к ней на колени. Ужасно хочется. Маринка смеется и треплет меня по затылку, устраивая на голове еще больший шухер, чем у меня был.
– Дурища ты какая, Афанасьева. Вот не могла со своим Дягилевым переспать, пока меня нет, отмучиться и на свободу с чистой совестью.
– Не говори фигни, а, – настала моя очередь ворчать. – Мне с ним нельзя. Меня после этого папа четвертует.
– Сонька, необязательно рассказывать папе, с кем ты переспала пару разиков, – деловито сообщает мне Маринка “великую истину”. И это на самом деле правда, но меньше всего мне сейчас хочется думать о том, с кем мне переспать. Лучше просто поспать, а потом поспать еще раз.
Капец, сколько Дягилев вообще берет на себя. И охранника приставил, и в больничку привез, явно частную, и… Блин. Я надеюсь только, что он не рассчитывает, что я брошусь ему на шею от благодарности. Я лучше отдам деньгами, хотя это и… Вытрясет большую часть моей стипендиальной заначки на черный день. А черный день меж тем никак не хочет закончиться.
Не хочу ни о чем думать. Не хочу. А надо! Кто за меня решит мои проблемы? Вадим Несторович? Ой, да, я даже знаю, чем он с меня спросит «возврат долгов».
– Ты как, кисуля? Оклемалась? – мягко спрашивает Маринка, поглаживая меня по плечу.
– Вы, наверное, издеваетесь, – недовольно бурчу я. – Один прицепился ко мне с зайкой, вторая с кисулей.
– Ну, прости, дурной пример заразителен, – Маринка самым наглым образом ржет. – Я теперь Ваню только вареником и зову. Достал со своей конфеткой.
– Ваню? – я скосила глаза на Маринку. – Уже Ваню?
– Я тебя умоляю. Называть мужика не по имени-отчеству – тоже мне великое сближение, – Маринка хихикает, с превосходством глядя на меня. – Ладно бы я сына ему родила, вот это было действительно достойно твоего “Уже”.
– За сутки сына родить еще умудриться надо.
С Маринкой хорошо. Хорошо переплетаться с ней пальцами, хорошо ни о чем не думать. Вот она – мой друг. Надежный, неизменный и безумно крутой. Вот сейчас вроде учебный день, и где она? На парах? Нет, тут, возится со мной. А между тем, её за прогул без важной причины наша деканша натянет. Сейчас, без неё, я бы, наверное, помирала от тоски и безысходности.
– Дягилев сказал, что дня три тебе здесь обеспечено, а если ты вздумаешь сбежать и отсюда, то он тебя найдет и все-таки отшлепает. Ему, мол, прям до смерти хочется это сделать.
Самое правильное тут сказать, что он офигел и не пошел бы он на фиг, а я по-прежнему валяюсь головой на коленях у Маринки и давлю дурацкую смущенную улыбку.
Ненормальная я какая-то, вот правда. Ко мне подкатывает пошляк и извращенец, пыль в глаза пускает всячески, а я вроде и не ведусь на ту пыль, но плыву все равно самым лютым образом.
– Три дня, – задумчиво повторяю я.
Три дня тишины, три дня без Баринова. Хорошо звучит. Пока не думаешь о том, что эти три дня мне будет нечем занять, кроме мыслей о произошедшем. Об отце. О Баринове, в том числе. До сих пор паршиво от того, как мерзко все вывернулось наизнанку. Полгода ходил вокруг меня, не совершал ненужных поползновений, держал за ручку, водил на выставки и в театры. А потом…
– Лучше неделю, на самом деле. Так врач сказал.
– За неделю прогулов меня Вознесенская закопает в клумбе. И даром что ноябрь.
– Вот и я Дягилеву сказала, что неделю ты тут не вы держишь, – хмыкает Маринка. – Видела бы ты, как он глаза закатил. Затылок, наверное, увидел изнутри.
Вадим…
Боже, какой же сумбур у меня начинается в мыслях, только при произнесении его имени. Мысленно!
Я помню, что он собирался уйти. Я его заколебала своими выходками. Я не скажу, что это было плохо, это было бы на самом деле, с одной стороны, большим облегчением, с другой стороны, именно Дягилев приводил меня в сознание. Именно он привез меня сюда, а судя по обстановке я пролеживаю бока не в муниципальной больничке, а в очень не плохой частной клинике. Это безумно странно, что он так вокруг меня скачет. И зачем бы это ему нужно, кроме как для развлечения?
– Кстати. – Маринка-коза, все-таки заставляет меня убрать голову со своих колен, спрыгивает с кровати и шагает к тумбочке, выдвигая ящик. – Он убедительно просил передать тебе это.
На кровать передо мной ложится… Угадайте с двух раз, что? Правильно, черная заячья маска. Та самая, которую я забыла в его машине. Та самая, в которой он вывел меня из гостиницы Баринова, ставшей моей ловушкой. Та самая – от вида которой меня начинает колотить жаркая дрожь.
Рядом Маринка опускает картонный прямоугольничек визитки.
Крупным вычурным шрифтом на коричневом картоне вытиснено золотом “ДягилеFF” – а снизу красуется лого сети его ресторанов. На обороте – номер телефона и прочие контакты владельца.
– Звонить будешь? – спрашивает Маринка.
Ужасно интересный вопрос!
Вадим ведь не просто так прислал мне визитку и маску в одно и то же время. Не по отдельности, а именно вместе.
Может быть, я неверно трактую все это, но мне почему-то кажется, что это не простой подарочек. Что-то вроде приглашения в игру и черной метки сразу. Будто Дягилев сам сейчас шепчет мне на ухо хрипло: “Хочешь ли ты стать моей зайкой?”.
И мурашки по коже бегут – от шеи и до копчика, такие раскаленные, такие волнующие. Вот и что мне с этим делать, скажите?
Мои пальцы скользят по гладкой коже, из которой сделана маска, и как назло в голову лезет всякое. Такое, что будоражит, мешает нормально мыслить. Эх. А ведь приличные девочки о таких вещах не думают…
– У-у-у, – Маринка тихонько хихикает, глядя на меня, и я понимаю, что вообще-то щеки у меня пылают от этих мыслей. – Телефон дать?
– Не надо.
Реальность несколько тверже, чем хочется. И мечтать можно сколько угодно, но нельзя – значит нельзя.
– Ну и почему же? – Маринка смотрит на меня, скептически задрав бровь.
– Я не хочу так папу предавать, – неохотно откликаюсь я. Не хочу особенно распространяться на этот счет.
– Ох, Сонька, – Маринка вздыхает и отвешивает мне щелбан. – Знаешь, ты в первый раз сейчас в своей жизни хочешь чего-то сама. Не то, что папа разрешил и порешил, а сама. И ты отказываешься от этого. Как от тех мальчиков, что тебе нравились. От кружков и секций, что тебе нравились. Даже чертов конкур – ты занималась им ради папочки. Ему нравилось. При этом ты же бросила гимнастику, которой заниматься нравилось тебе. Потому что, дай зацитирую: “папа считает, что это неприлично”. Вот и тут. Если ты позвонишь – предашь ли ты отца? Да хрен знает. Ну, предашь. Зато в кои-то веки не предашь себя.
– Марин…
– Вот не надо мне тут маринкать, – цыкает на меня подружка. – Не хочешь звонить – не звони. Ей богу, я не из тех, кто будет голосовать за то, что нужно переспать с мужиком из благодарности за все, что он тебе сделал. Сделал и сделал, сам дурак, раз деньги ляжку жгут. Но ведь ты хочешь ему позвонить, Сонь. Просто не звонишь. Потому что ты хорошая папина девочка, а хорошие девочки с плохими дяденьками не связываются, даже если им очень-очень хочется. Вот только знаешь, хороших девочек любящие папы обычно из дома в чем мать родила не вышвыривают. И по лицу не бьют, знаешь ли.
– Прекрати!
Мне хочется съежиться, хочется спрятать лицо в коленях, заткнуть уши ладонями, чтобы не слышать этой правды. Я ведь по-прежнему не могу её принять. Не могу принять то, что произошло. Что для моего отца эта сделка оказалась важнее, чем я. Что он готов мной пожертвовать, швырнуть одному долбанутому на всю голову Серёже и его озабоченным дружкам. И сейчас… Сейчас все еще не хочу в это верить.
Я помню другого своего отца. Того, кто откладывал переговоры и приезжал на конференции, где я выступала с научными работами. Того, кто учил меня сидеть верхом и гордо фоткался со мной и кубком по конному троеборью. Я даже знаю, что эта фотка стоит у него на работе на столе, и он хвастается мной перед некоторыми партнерами.
И нет, это не накладывается на мою вчерашнюю ночь, на отца, отвешивающего мне затрещину, первый раз в моей жизни. На отца, который поставил передо мной выбор либо становиться подстилкой Бариновской кодлы, либо оставаться на улице без денег и поддержки.
– Сонь, ну не реви, – Маринка придвигается ко мне, обнимает за плечи, притягивает к себе, разрешая уткнуться носом в её свитер.
Реву? Да, я действительно реву. Горячие слезы, бегут по щекам, обжигая кожу, а в груди наизнанку выворачивается душа. Больно, твою мать, как же больно…
И плевать мне на того Сережу, разочарование в нем далось как-то пофигистично, но папа… Папа…
– Сонька, – ласково шепчет Маринка, поглаживая меня по волосам, – ну поплачь, поплачь, полегчает…
Слезы все еще бегут.
Ненавижу. Ненавижу себя в такие моменты. Ненавижу это захлебывающееся рыданиями жалкое создание. Полегчает? Да ничерта мне не полегчает, ничего не поменяется. Не исчезнет мудак Баринов, не придет ко мне мириться папа, не будет все так мирно и хорошо, как мне хочется. Может быть, есть еще такой идеальный мир, где мой отец и Дягилев не конкуренты, и мне не надо так отчаянно воевать с самой собой и этим безумным притяжением? Феи в том мирке радуг и северного сияния тоже водятся?
