Текст книги "Белокурая гейша"
Автор книги: Джина Бакарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 8
– Я очень сожалею, барон Тонда-сама, но девушка, которую вы желаете, не продается, – тихим голосом почтительно произнесла Симойё.
Барон недовольно нахмурился.
– Но это же абсурд, – резко возразил он. – Все ваши майко продаются.
– Но не эта. Она… особенная.
– Назовите вашу цену, и я заплачу ее.
Женщина улыбнулась, но туг же спрятала улыбку за рукавом кимоно.
– Даже вы, барон Тонда-сама, не сможете позволить себе цену за эту майко.
– Неужели?
– Да. Когда придет ее время сменить воротник и стать гейшей, она будет связана контрактом с этим чайным домом до конца своих дней. Только ее кимоно стоят больше трехсот тысяч иен. Каждое, – добавила она, называя сумму, в два раза превышающую истинную стоимость кимоно, чтобы не поощрять непочтительного отношения к гейшам.
Барон удивленно изогнул красивую бровь. Им овладело возбуждение, и он не стал скрывать твердости своего полового органа от владелицы чайного дома. Головка его пениса выглядывала из складок шелковых штанов. Он погладил ее.
– Что, если я скажу вам, что принц Кира-сама желает ее в качестве своей гейши?
– Принц Кира-сама? – Симойё опустила глаза, но недостаточно быстро, и барон успел заметить, как по лицу ее скользнуло и тут же пропало испуганное выражение. Он рассчитывал, что упоминание имени принца вызовет подобную реакцию и подтвердит его догадку о том, что эта майко является дочерью гайджина. – Да, я нахожусь в услужении у принца. Разумеется, вы не сможете отказать в просьбе моему господину, какой бы ни была цена.
Барон удобнее устроился на мягкой черной подушечке, обтянутой шелком, пристально рассматривая владелицу чайного дома. Он не сомневался, что ей известно о том, что принц является одним из богатейших и влиятельнейших людей в Токио, а также мужчиной, которого следует опасаться женщине, подобной Симойё-сан. Он был осведомлен о ее репутации как очень известной гейши своего времени, а теперь она занималась подготовкой учениц. Ей нужны были деньги, по крайней мере, так он слышал. Немилость со стороны принца будет означать для владелицы маленького чайного дома финансовую катастрофу.
Барон снова заворчал, как делал всякий раз, желая поставить женщину на место, затем устрашающе нахмурился, округлив глаза, и фыркнул. Он знал, что от него ожидали подобной манеры поведения, являющейся проявлением силы, а правильно это или нет – не важно. Что действительно имело значение, так это то, чтобы он исполнил свой долг и подчинился целому спектру обязательств, а также отомстил за принца, убив девушку, как ему и было приказано.
Но под самурайским облачением таились совсем иные желания – он хотел прежде овладеть ею. Если все пойдет согласно плану, он попробует на вкус ее любовный сок, выделяемый в самый важный момент – момент оргазма, – питая таким образом свой собственный сексуальный потенциал и долголетие.
Барон следовал путем сёгуна Тоётоми Хидеёши, который предпочитал женщин аристократического происхождения. Для обеспечения страстности своих любовниц сёгун приказывал женщинам, прежде чем явиться к нему в покои, ласкать гигантские колья, выступающие из решетки, которой был обнесен его замок. Колья эти очень напоминали мужской половой орган. Барон говорил каждой женщине, которую он намеревался заполучить, что его пенис такой же твердый и большой, как те знаменитые колья. Ему неоднократно снилось, что он окружен прекрасными наложницами, которые душат, отравляют друг друга и вступают в тайный сговор, чтобы избавиться от конкуренток и завоевать право провести ночь на его футоне.
В Чайном доме Оглядывающегося дерева ситуация была совершенно иной. Барон барабанил пальцами по низкому лакированному столику, размышляя. Он был поставлен перед парадоксом, который сам же себе и создал: его алчная жажда удовольствий против кодекса чести. Ну почему он не может получить и то, и другое? Он лишил девственности многих девушек, его горячая кровь воина и вкус к победе всякий раз одерживали вверх, когда он пронзал своим пенисом сердцевину розового цветка девического лона. Ему нравилось ощущать мускусный запах, остающийся после занятия любовью и ударяющий ему в ноздри, когда он заворачивал девушку в запятнанный кровью шелк ее кимоно. Барон никогда не позволял страсти взять верх над своими эмоциями, но его желание прорваться сквозь девственную плеву этой майко было столь всеобъемлющим и всепоглощающим, что он ничего не мог с собой поделать.
Он сделал глубокий вдох, пытаясь восстановить контроль над своими мыслями. Как только он удовлетворит свою сексуальную нужду, девушка должна будет умереть. Возможно, он и утратил душу, но не чувство долга. Но из-за того, сколь сильно он был очарован этой майко, он поставил под сомнение свои действия и свой кодекс воина – буши. Буши подразумевал, что он обязан служить своему господину, помня при этом в своем сердце о возможности близкой смерти.
Барон обитал в черно-белом мире, где не было теней, мире официальном и холодном. Он и ему подобные не являлись воинами в истинном значении этого слова, но слугами и носили по два своих меча как признак принадлежности к определенному классу. Они получали ежегодное жалованье от своего господина и проживали жизнь, наполненную беззаботной ответственностью, связанные узами долга со своими господами.
Вопреки желанию своей обедневшей, но гордой семьи, барон Тонда поступил в услужение к принцу Кире, став современной версией слуги. Были люди, которые считали принца порочным и аморальным и говорили, что запах крови привлекает голодных псов, под которыми подразумевали молодых людей, готовых продаться любому, вне зависимости от целей этого человека. Барон не обращал внимания на подобные разговоры, стремясь преуспеть в современной Японии, невзирая на то, какую цену придется заплатить и ему самому, и окружающим.
Восседая на черной шелковой подушке, Тонда раскачивался взад и вперед, отчаянно желая сбросить с себя плащ обязательств и крушить все перегородки в чайном доме до тех пор, пока не отыщет прекрасную майко и не овладеет ею. Он желал заполучить ее и не намеревался покидать чайного дома до тех пор, пока не будет подписан договор, гарантирующий ее благосклонность.
Глядя на тонкую бумажную дверь так, будто это шелковый халат, скрывающий от него прелести молодой женщины, которую он желал, барон произнес:
– Я жду вашего ответа, оками-сан, который, я уверен, меня не разочарует. – Он намеренно использовал почтенное обращение, признающее ее статус владелицы чайного дома.
– Да, барон Тонда-сама, – натянуто улыбаясь, сказала Симойё, – я посмотрю, что можно сделать.
– Да? – прорычал он. – И что же это означает?
– Это означает именно то, что означает, барон Тонда-сама.
Он был близок к потере терпения.
– Вы поете, как жрица, в надежде заполучить еще большее пожертвование, тогда как сундуки уже переполнены золотом.
Возможно, из-за того, что барон так отчаянно хотел завладеть этой майко, он дал выход своему гневу, точно кровь хлынула из раны. А возможно, дело было в том, что он недавно вернулся домой после многих месяцев жизни в Америке и отчаянно жаждал ощутить прикосновение трепещущего женского тела. Он хотел наблюдать, как глаза ее подернутся дымкой нежности, когда она станет кормить его разноцветными конфетками со вкусом мяты и ее тонкие пальчики будут осторожно опускаться ему на язык, позволяя посасывать их розовые, похожие на лепестки цветка кончики. Барон почувствовал, как разум его затуманивается, и едва мог сдерживать себя. Он был не в состоянии думать ни о чем ином, кроме как о запахе девушки, витающем в жарком летнем воздухе после соития.
Он продолжал раскачиваться на коленях, то замедляя, то убыстряя темп, не зная, что станет делать дальше. Барон Тонда не доставит владелице чайного дома удовольствия наблюдать, как лицо его перекосится или халат станет мокрым от пота овладевшего им желания. Он погладил подкладку своего белого нижнего шелкового халата, на которой имелось изображение мужчины и женщины, вступающих в половую связь: женщина лежала на спине, выгнувшись и выставляя напоказ обнаженные груди, бедра и влагалище. Рисунок был нанесен чернилами, запачканными сейчас семенем его похоти.
– Не сердите меня, Симойё-сан, – произнес он, забывая о своем уважительном тоне и снова называя ее именем гейши. – Хотя я и изучал идеи демократии в западной стране, я японец и всегда получаю то, что хочу.
Женщина низко склонила голову, едва не касаясь лбом пола:
– Я понимаю, барон Тонда-сама. Девушку приведут сюда, и я спрошу ее…
Барон вскочил:
– Вы не станете ее ни о чем спрашивать. Вы прикажете ей…
– Молю вас о прощении, барон Тонда-сама, – быстро проговорила Симойё.
Барон отпрянул, понимая, что странное поведение владелицы чайного дома происходит оттого, что она обладает силой, схожей с его собственной.
– Да? – прорычал он.
– Я должна следовать традиции гейш.
Обескураженный ее внезапной смелостью, он спросил:
– Традиция? Что еще за традиция?
Симойё улыбнулась:
– Традиция спрашивать молодую женщину, хочет ли она даровать вам право ложа.
Разозленный этим замечанием, барон полностью потерял терпение.
– Это же возмутительно! – вскричал он, быстро и часто дыша, в негодовании оттого, что его предложение поставили под сомнение, что какая-то майко, эта игрушка, предназначенная лишь для развлечения мужчин, станет раздумывать над тем, принять или отклонить ей его пенис. – Эта девчонка майко, и ее первый любовник для нее уже выбран.
– Мне очень жаль, барон Тонда-сама, но я обязана следовать традиции Чайного дома Оглядывающегося дерева и позволить девушке ответить отрицательно, если она не желает возлежать с мужчиной на футоне.
– Вы шокируете меня, Симойё-сан, как шокировали бы, осмелившись взглянуть на императора, когда он проезжает в своей карете по улицам города. Я не пойду на компромисс и не позволю вам, недостойной владелице чайного дома, указывать мне, самураю, что я должен делать.
– Я лишь хочу следовать кодексу поведения, который установили для нас наши предки.
Была ли то тень улыбки, промелькнувшая на лице женщины? – удивился барон. Ох уж этот тщательно разработанный этикет, практикуемый женщинами ее положения! Он знал также о существовании языка жестов, приглашающих его войти в ее мир и поинтересоваться о значении. Симойё победила, так как у него не нашлось подходящего ответа. Он не хотел возбуждать ее подозрений относительно истинной цели его прибытия в чайный дом, поэтому произнес:
– Надеюсь, вы не заставите меня ждать слишком долго.
Впервые Симойё улыбнулась ему:
– Ровно столько, сколько понадобится, чтобы позвать девушку.
* * *
– Так то был не Хиса-дон, наблюдавший за моим танцем на веранде, – задумчиво произнесла Кэтлин. Она плотнее запахнула на себе кимоно, четко обрисовав полные груди, словно стремясь скрыть свою наготу. Но это не помогло.
– Да, Кэтлин-сан, – спокойно отозвалась Симойё, недоумевая, почему девушка покрылась потом, лицо ее раскраснелось, а глаза сверкают. Служанка Аи уже шепнула ей, что молодая майко вернулась в чайный дом в большой спешке, осматриваясь вокруг, не заметил ли кто ее отсутствия.
– Скажите мне, окасан, – спросила Кэтлин, – кто этот человек, ублажающий себя, наблюдая за моим танцем, но не желающий показать своего лица?
Симойё глубоко вздохнула, прежде чем ответить:
– Он очень могущественный и влиятельный господин и не уйдет, не дождавшись от тебя ответа.
Девушка удивленно вскинула брови:
– Какого ответа, окасан?
Женщина потупилась и стала теребить край рукава своего кимоно. Девушка испытывает ее терпение или в самом деле не понимает? Ни одна другая майко в ее доме не осмелилась бы задать подобный вопрос. Подразумевалось, что все и так знают.
На протяжении веков японских девочек с детства учили, что они должны покорно принимать условия своей жизни. И гейша не исключение. Пускаться в какие-либо объяснения шло вразрез со свойственной Симойё линией поведения, поэтому она задумалась над тем, что сказать молодой майко. Ну почему девушка настолько все усложняет? Она же гайджин, вынуждена была напомнить себе женщина, поэтому ей позволительно не знать о подобной практике.
– Тебе восемнадцать лет, Кэтлин-сан, – сказала Симойё, тщательно выговаривая каждое слово, будто они было зернышками драгоценного белого риса в миске. – Все прочие девушки уже прошли ритуал продажи своего цветка в шестнадцать лет.
– За исключением Марико-сан, – перебила Кэтлин. Губы ее искривила полуулыбка.
Симойё вздохнула, снова ощутив растущее внутри ее раздражение, схожее с тем, как если в солнечный день кто-то забрызгает подол кимоно грязью из лужи.
– Марико-сан еще только предстоит закончить обучение, – солгала она.
Истина заключалась в том, что на покупку девственности этой майко не поступало ни единого предложения. Как бы то ни было, Симойё знала, что Марико присуще чувство долга, она понимает искусство и таинственность, что является основой для становления гейши. Однажды она расцветет, хотя и сама в это не верит. Девушка была непривлекательна лицом, но обладала непревзойденными манерами.
На ее беду, мужчины прежде всего смотрели на лицо, которое у Марико было круглым, черты лишены изящества и привлекательности. Кроме того, Марико была такой чувствительной, отзывчивой и послушной долгу, что Симойё страшилась, как бы девушка не лишилась сознания, когда мужчина проникнет в нее своей плотью.
Это дитя настолько ответственно воспринимало свой долг, что окасан не сомневалась: она едва ли сумеет отказать мужчине, который будет добр и внимателен к ней, если только такой вообще отыщется. Сладкие нашептывания на ушко и нежное обращение наверняка околдуют девушку, погрязшую в сожалениях и печали. Именно поэтому она и медлила с выставлением на продажу девственности Марико.
– Не знаю, что вы сказали этому мужчине, окасан, – твердо заявила Кэтлин, – но я не продаюсь.
Симойё покачала головой, раздраженная таким отношением. Она никогда не понимала ненасытной жажды Кэтлин к самовыражению, что было совсем несвойственно для японцев. Но чего еще можно было ожидать от дочери Маллори-сан? Щеки ее покрылись румянцем от захлестнувших ее жарких воспоминаний о прикосновениях американца к ее промежности и о собственном страстном отклике на них. Он часто вел себя дико и необузданно, глубоко погружая свой дражайший пенис в ее сердце цветка, одновременно и пугая ее, и доставляя удовольствие.
Дочь его оказалась такой же не приручаемой. Временами она вела себя послушно и покорно, как цветок, растущий высоким и сильным, но временами была резкой и раздражительной, точно корень растения, вьющегося по стене сада в попытке избежать своей участи.
Симойё встревожилась. Ей нужно отрубить корень этого растения, прежде чем он задушит все прочие цветы в ее саду.
– Ты сделаешь так, так тебе велят, Кэтлин-сан. Это приказ.
– Нет, окасан! – воскликнула девушка, чьи эмоции выплескивались из бездонного колодца сердца, превращаясь в страстные слова. – Я не могу этого сделать. Я понимаю, что означает этот ритуал продажи весны, когда девушка отдает то единственное, чем владеет. Я этого не сделаю. Я хочу влюбиться в мужчину, а уж потом дарить ему свое тело.
Она села прямее, и Симойё отметила, как сильно девочка выросла за эти три года. Она напоминала бамбук, чей желтоватый ствол мог за одну ночь вытянуться сразу на три фута. Глядя в сияющие, точно изумруды, глаза девушки, Симойё произнесла:
– Я тут же прогоню тебя, Кэтлин-сан, если не сделаешь, как я велю.
Кэтлин на некоторое время задумалась, затем ответила:
– Вы не можете прогнать меня, как пытались отослать Марико в другой чайный дом за то, что она такая тихоня.
– Я считала, что там ей будет лучше, хотя и сомневалась, не совершаю ли таким образом ошибку.
На лице девушки промелькнула тень тревоги.
– Что вы такое говорите, окасан?
– Должна ли я отослать Марико-сан прочь, чтобы заставить тебя понять, что не потерплю неподчинения в своем чайном доме?
– Я не выказываю неподчинения, окасан, – сказала Кэтлин, растревоженная мыслью о том, что ее подругу прогонят. – Это вы его выказываете, пренебрегая желанием моего отца и намереваясь продать меня этому мужчине.
Симойё моргнула, хотя выражение ее лица по-прежнему оставалось непроницаемым. В быстроте реакции никто не мог превзойти эту майко с белокурыми волосами, у которой на любой вопрос тут же находился достойный ответ.
Женщина глубоко вздохнула. На то, что она собирается сейчас сказать, девушке точно нечего будет возразить. Используя свои связи, Симойё регулярно проверяла списки пассажиров пароходов «Ниппон Юсен Кайша лайн» из Сан-Франциско и «Осака Шосен Кай-ша» из Лос-Анджелеса, а также железных дорог, таких, например, как Транссибирская магистраль и Южно-Маньчжурская магистраль. Эдвард Маллори нигде не значился пассажиром.
Даже если он путешествовал инкогнито, что вполне мог сделать, с Симойё все равно никто не связывался, спрашивая о Кэтлин. Женщине было очень больно, но она все равно должна была сообщить девушке, что ее отец никогда больше не вернется в Чайный дом Оглядывающегося дерева.
Окасан хотела было закрыть глаза, чтобы веками отгородиться от пронзительного зеленого взгляда Кэтлин, так как боялась выдать собственные чувства к Маллори-сан, поведя себя несвойственным образом. Она не могла рассказать девушке того, что жила жизнью женщины, чей муж испустил последний вздох, что на протяжении долгих лет она произносила молитвы, сжигала благовония и высаживала цветы на том месте в саду, где они с Маллори стояли, когда в сердцах их зародилась любовь. Где он скользнул рукой за отворот ее кимоно и коснулся ее обнаженных грудей и где она связала красным шнуром два побега бамбука, соединяя таким образом воедино их сердца.
Когда Маллори-сан не вернулся, Симойё намеревалась отстричь волосы, готовясь удалиться от дел в чайном доме и уйти в сельский монастырь, принося пожертвования окропленными росой цветами. Но ничего подобного она не сделала. Вместо этого она нанесла на лицо белую краску, смазала волосы секретной смесью, приготовленной из кунжута, герани и акульего жира, и надела ало-красный нижний халат своей юности. Она не собиралась подтверждать истинность старинной поговорки о двух существах, которых никогда не встретишь в нашем мире, – призрака и вдовы, оставшейся верной памяти мужа. Она не была его вдовой, так как никогда не являлась женой, разве что в своем сердце.
Именно по этой причине Симойё понимала, что не должна показывать Кэтлин, что тоскует по Маллори-сан ничуть не меньше самой девушки. Из-за пульсирующего внутри ее жара страсти сидеть женщине стало неудобно. Она сместила вес тела, опустившись на пятки и крепко сжав мускулы влагалища. Все новые волны наслаждения омывали ее желание, приглушая его, и она была рада, что не позволила этим мускулам атрофироваться из-за бездействия, напомнив себе, что сегодня вечером нужно попросить Аи-сан разогреть ее кожаный инструмент для Харигата. Да, удовлетворенно подумала она, так и нужно сделать, но, что еще более важно, она пришла к решению, что золотоволосая гейша должна продать свою девственность, а затем занять свое место в мире гейш. Это была единственная открытая для нее дорога, хотя и не лишенная опасностей. Обдумывая свое решение, Симойё ни словом не обмолвилась в ответ на гневную тираду Кэтлин, а продолжала улыбаться, удерживая на лице маску безразличия. Сердце ее сильнее билось в груди, а от холодка, пробежавшего по позвоночнику, кожа покрылась мурашками. Девушка должна призвать на помощь все свое мужество и быть сильной. Симойё решила объяснить ей об отце в своей привычной манере, говоря загадками и не сообщая того, что в действительности хотела сказать, а лишь намекая на это.
– Кэтлин-сан, мне нужно поговорить с тобой о некоторых беспокоящих меня событиях.
– Окасан?
– Дожди в этом году были довольно сильными, не так ли?
Девушка подняла голову, подумала немного, потом согласно ответила:
– Да, окасан, но ведь в таком случае говорится, что это слезы богов питают землю.
– Чтобы растение выросло высоким и крепким.
– Но оно должно склоняться на ветру, чтобы выжить.
– Так же как и гейша, которой нужно принять боль собственного сердца, чтобы стать сильнее.
Они продолжали играть в слова и намеки, цитируя друг другу отрывки стихотворений с тонкими оттенками смысла, и таким образом Симойё подводила Кэтлин к пониманию того, чего от нее ждут. Женщина внимательно всматривалась в ее глаза, стараясь заметить в них проблеск понимания.
– Я поняла, – молвила Кэтлин. – Вы хотите сказать мне, что мой отец никогда не вернется.
– Да.
– Я вам не верю. Не верю.
– Но он же ни разу не написал тебе.
– Это так, но… но… он же мог передать мне весточку о себе через другого…
Симойё покачала головой:
– Тебе нужно покориться своей судьбе, Кэтлин-сан. И его. Я задействовала все доступные мне источники, по никто ничего не знает о его местонахождении. Полагаю, Маллори-сан мертв.
Кэтлин наклонилась вперед, не заботясь о том, что кимоно ее распахнулось, явив взору крепкие округлые обнаженные груди с твердыми заостренными сосками. Симойё потупилась. Да, девушка с золотистыми волосами созрела для страсти, как омытая дождем слива: сладкая, сочная, ее молодое влагалище исходит влагой. Она не могла дождаться момента, когда можно будет привести в исполнение требуемый ритуал, который утолит растущее желание девушки принять в себя мужской пенис.
– Это неправда, окасан, мой отец вернется за мной, – молвила Кэтлин.
– Мне безмерно жаль, Кэтлин-сан, но…
– Я ходила в храм, окасан, и говорила… говорила с богами, и они… они велели мне быть терпеливой, так как скоро я получу известия от своего отца.
– Боги лгут, Кэтлин-сан.
– Нет! – вскричала она, вкладывая в это слово всю свою свирепость, которая никак не вязалась с поведением гейши. – Есть какая-то другая причина, по которой вы хотите продать меня. Я уверена в этом.
– Предупреждаю тебя, Кэтлин-сан, ради блага Марико-сан, не говори со мной в таком тоне.
– Да, окасан, я поняла, – ответила девушка, тяжело дыша и отказываясь смотреть в глаза Симойё.
Женщина почувствовала, как сильно она расстроена. Кэтлин взглянула вниз и туго запахнула на себе кимоно. Симойё понимала, что сердце ее переполняет печаль, но также и еще какое-то чувство, не поддающееся распознанию.
Потом окасан догадалась, что девушка горюет о своей потере, ведь теперь ей придется отказаться от надежды, за которую она цеплялась с того дня, как отец оставил ее в чайном доме. Симойё должна поддержать девушку, как и хотел ее отец, и провести через пугающий и ужасный ритуал дефлорации.
– Ты должна покориться своей судьбе, Кэтлин-сан. Такой человек, как Маллори-сан, мог бросить своего ребенка лишь в одном случае – если он покинул нас навсегда.
– Вы говорите так потому, что хотите, чтобы я… позволила какому-то старому жирному купцу пронзить меня своим нефритовым стержнем.
– Барон Тонда-сама вовсе не жирный и не старый, – возразила Симойё, вспоминая красивые черты лица барона и его дорогое шелковое кимоно. Согласно предписанию, он больше не носил волосы на старый манер, выбривая часть головы, а остальным позволяя отрасти очень длинными, чтобы можно было собрать их в пучок на макушке. Он делал короткую стрижку в одной из недавно открывшихся парикмахерских.
– Барон Тонда-сама? – переспросила Кэтлин.
Она хотела было что-то добавить, но оборвала себя и села, погрузившись в молчание. На ее хорошеньком молодом личике появилось странное выражение. Ей что-то известно, – решила Симойё, – но она скрывает это от меня. Почему?
Наконец Кэтлин сказала:
– Я не намерена пополнять своим именем список сексуальных побед этого барона Тонда-сама.
– Ты должна понимать, какая это большая честь – быть избранной столь влиятельным господином, Кэтлин-сан. Барон Тонда-сама родом из известной семьи. Верно, семья его матери не принадлежала к классу самураев, но вот генеалогическое древо его отца можно проследить до сёгуна Токугавы.
– Мне дела нет до того, кем является его отец. Я не хочу, чтобы какой-то потный наглый самурай щупал меня и совал в меня свой пенис, точно животное в брачный сезон.
– Не уподобляйся глупой деве, которая сняла голову с плеч, чтобы расчесать волосы. Барон много времени провел в Америке, где получил образование. – Она помолчала немного, затем продолжила: – Маллори-сан назвал бы такого человека джентльменом.
– Мой отец никогда не одобрил бы его. – Кэтлин отрицательно покачала головой. – Джентльмен может осмелиться засмотреться на меня и даже последовать за мной, но чтобы проявить неуважение? Никогда!
– Ты бросаешься словами, точно камнями в источник, Кэтлин-сан, стараясь нарушить привычное течение потока, но решение мое принято. Барон Тонда-сама станет отличным покровителем для твоего первого сексуального опыта.
Набравшись мужества, Кэтлин подалась всем телом вперед и спросила томящимся хриплым голосом:
– Он предложил вам много денег за то, чтобы засунуть в меня свой пенис?
– Да, – просто ответила Симойё и не солгала.
Кэтлин села на пятки. Ее переполняла гордость.
– Именно поэтому вы и приняли такое решение, не так ли?
Симойё на мгновение задумалась, снова принимаясь теребить обтрепанный край рукава кимоно. Она не осмеливалась сообщить девушке истинную причину своего решения. Маллори-сан взял с нее обещание, что она не расскажет его дочери об опасности, которая будет грозить ей, если принц Кира узнает о ее местонахождении. Если барон Тонда нашлет людей принца на ее скромный чайный дом, истинная сущность Кэтлин будет раскрыта, и девушка лишится жизни. Однако, если она потеряет невинность с бароном в маленькой темной комнате, как предписывает традиция, а потом, согласно той же традиции, между ними не будет никаких отношений, его похоть будет удовлетворена, а ее секрет сохранен.
Обтрепанные рукава кимоно натолкнули окасан на идею. Гейши ее чайного дома постоянно нуждаются в кимоно и поясах к ним. Только вчера Юки-сан заказала летние пояса: один из парчи и два из атласа. Ее покровитель быстро послал деньги, завернутые в белый кусок шелка и перевязанные красной лентой. Симойё игнорировала торговых агентов и отправляла плату напрямую ткачам в Нишиджин, славящимся своими изящными шелковыми поясами. Кэтлин об этом известно не было, поэтому женщина попросила у богов прощения за то, что сорвала лепесток лжи и позволила ему упасть с ее губ.
– Кэтлин-сан, знаешь ли ты, что чайный дом заказал несколько новых поясов у ткачей из Нишиджина?
– Какое это имеет отношение к тому, что вы сообщили мне о бароне Тонде-сама?
– Мы должны получить заказ как раз к танцевальному празднику гейш в Понто-Чо. Гейши из Чайного дома Оглядывающегося дерева не смогут выступить со своей программой, если мы не приобретем новые кимоно и пояса. А они очень дорогие, так как много времени и умений требуется, чтобы выткать узор…
– Я поняла, к чему вы клоните, окасан. Вы скручиваете свои слова кругами, будто рисуете на песке, но для меня все стало предельно ясно. Вы хотите продать меня, чтобы купить кимоно. – Голос девушки стал визгливым и скрипучим, как у птички, попавшей на зуб лисице.
– Ты же не навлечешь бесчестье на мой чайный дом?
– Бесчестье? Как вы вообще можете говорить мне такое? Я пыталась научиться быть гейшей, но, куда бы я ни повернулась, всюду на моем пути вырастали устаревшие идеи и глупые обычаи. Я не осмеливалась дышать не так, как это предписано правилами чайного дома, а по ночам боялась смотреть сны, не получив на это предварительно разрешения. Единственное, что имеет здесь значение, – это традиции. Но вы забываете о том, что я женщина, обладающая сексуальными потребностями и обуреваемая чувством страсти, которые я не могу удовлетворить лишь с помощью своих пальцев. А вы тем не менее жаждете продать меня за деньги. – Помолчав немного, Кэтлин сделала глубокий вдох и произнесла:
– Вам дела нет до меня, до моих чувств.
– Мой долг заключается в том, чтобы заботиться не об одном цветке в своем саду, но защитить все их от трудностей и невзгод жизни.
– Я никогда не сумею понять вас, окасан, и того, как вы прилагаете столько усилий, чтобы достичь гармонии для группы людей, вместо того чтобы позволить неожиданным ощущениям возникнуть внутри вас самой, возбудить вас, захотеть влюбиться в мужчину, почувствовать внутри себя его крепкий пенис, дотрагивающийся до вашего сердца цветка, до вашей души. Вот чего я жажду, а не холодной твердости Харигата, когда я сама состарюсь…
Симойё принудила себя сохранять контроль, не потерять самообладания, хотя жестокие слова девушки больно ранили ее.
– Не говори того, о чем станешь сожалеть впоследствии, Кэтлин-сан. Я делаю именно то, чего бы и твой отец хотел, чтобы я сделала.
В глазах девушки вспыхнуло изумрудное пламя, которое прожгло душу окасан.
– Это неправда. Мой отец не желал бы, чтобы вы продали меня.
Симойё покачала головой:
– Когда Маллори-сан привез тебя сюда, он знал, что, если не вернется за тобой, этот день непременно настанет. День, когда тебе придется продать свою девственность.
Глаза Кэтлин широко распахнулись от недоверия.
– Мой отец знал?
Женщина кивнула:
– Да, именно так.
Девушка отвернулась от нее, пряча эмоции в длинных рукавах своего кимоно. Симойё видела, как она дрожит, и не от холода в комнате, но от холода, поразившего ее сердце.
Кэтлин склонила голову.
Молчание.
Неужели я могу надеяться, что девочка приняла свою судьбу? – мысленно вопрошала себя Симойё. Ответ на свой вопрос она узнает еще до того, как на чайный дом опустятся сумерки.
Симойё была довольна предстоящим заключением договора. Церемония дефлорации будет проведена как можно быстрее. Красивая девушка, возжелавший ее мужчина. Все, что требовалось, – это устроить им двоим формальную встречу, во время которой Кэтлин даст барону ответ, подарив ему статуэтку гейши с изображением эротической сцены на донышке, давая таким образом свое согласие на то, чтобы он пронзил ее девственную плеву своим пенисом.
Направляясь через чайный дом в комнату, где ее ожидал барон, Симойё вздохнула. Времена года сменяли друг друга, и распустился новый цветок, оказавшийся весьма многообещающим. Ей оставалось лишь молиться о том, чтобы он не потерял своего бутона прежде, чем лепестки его раскроются, чтобы принять священный нектар богов.
Обернувшись, она посмотрела на прекрасную девушку, идущую следом за ней со склоненной головой. Симойё могла бы поклясться, что видит слезы, капающие из ее глаз на шелковое кимоно, оставляя на нем темные островки, точно пятна на солнце.
Симойё вздернула подбородок и провела языком по губам. Она должна дать барону ответ, который он жаждет услышать, до того как день погаснет и покрывало ночи окутает все вокруг, лишив ее мужества сделать то, что она должна. Она изо всех сил пыталась отговорить барона, но не сумела. Да, то, что она ему говорила, было правдой – девушке дается возможность ответить отказом мужчине, избранному для проведения церемонии дефлорации. Но сама майко понимала, что нужно сказать «да». Их встреча являлась лишь формальностью для скрепления договора.
