Текст книги "Эмма"

Автор книги: Джейн Остин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Дома ее встретил торжествующий отец. До сих пор он дрожал при мысли об опасностях, которые угрожали его дочери, ехавшей в одиночестве от дома викария: бедняжке пришлось (о ужас!) преодолеть поворот, да еще и в экипаже, ведомом не Джеймсом, а чужим кучером. Теперь же она возвратилась, и ее присутствие было, по-видимому, единственным, чего недоставало для воцарения в Хартфилде полнейшей гармонии. Мистер Джон Найтли, устыдившись давешнего своего дурного расположения, сделался само участие и добродушие. Проявляя исключительную заботу о спокойствии мистера Вудхауса, он хотя и не дошел до того, чтобы отведать овсяной кашки, однако признал ее пользительные свойства. Для всех, кто был в доме, день завершился миром и довольством. Только Эмма пребывала в доселе неведомом ей смятении и лишь отчаянным усилием воли принуждала себя казаться внимательной и веселой, пока в назначенный час все не разошлись по своим спальням. Только тогда она нашла облегчение в уединенных раздумьях.

Глава 16

Локоны были завиты, служанка отослана, и Эмма могла наконец отдаться своей печали. Как скверно все обернулось! Как бесповоротно разрушились ее мечты! Какой удар ожидал ее подругу! Да, последнее было хуже всего. Эмма и сама страдала от боли и стыда, однако собственные ее мучения казались пустяком в сравнении с тем, что предстояло испытать Харриет. Эмма охотно согласилась бы быть еще более неправой, еще более униженной ошибочностью своего суждения – только бы тяжелые последствия ошибки коснулись лишь ее одной.

«Все было бы еще ничего, – думала она, – если б я не пробудила в Харриет симпатию к этому человеку. Пусть бы он держался со мной вдвое нахальнее, я бы все снесла, но она… Бедная Харриет!» Как могла Эмма так обмануться? Он уверял, будто никогда не думал всерьез о мисс Смит. Никогда! Эмма силилась как можно яснее припомнить минувшие события, но все мешалось в памяти. Вероятно, ей пришла в голову мысль, под которую она впоследствии подлаживала каждое слово и каждый шаг мистера Элтона. Его поведение, однако, не могло не быть странно, неясно, двусмысленно – иначе она бы так не ошиблась.

Портрет! Как он им восхищался! А стихотворная загадка? А сотни других обстоятельств, которые, казалось, так ясно указывали на Харриет? Стихи, конечно же, не подходили никому: сперва «быстрый ум», потом «нежнейшие глаза»! Ералаш из слов, в котором нет ни вкуса, ни правды. Разве можно было понять, что значит эта чепуха? Несомненно, в последнее время викарий зачастую слишком уж любезничал с ней самой, но она приписывала это недостатку воспитания и такта – одному из многих свидетельств того, что он не всегда вращался в лучшем обществе и потому при всем своем желании быть приятным подчас не блистал подлинным изяществом манер. До сего дня Эмме ни на минуту не приходило в голову, что комплименты мистера Элтона не простая дань уважения ей как подруге предмета его воздыханий.

За то, что нынче эта мысль ее посетила впервые, следовало благодарить зятя. Да, братьям Найтли нельзя было отказать в проницательности. Ей вспомнилось, как старший предостерегал ее, говоря, что мистер Элтон не захочет жениться без выгоды. Она залилась краской, поняв, насколько глубже он, мистер Найтли, постиг характер этого человека. Как тяжко было сознавать такое! Но ведь викарий так часто выдавал себя не за того, кем был, скрывая гордыню, высокомерие, самодовольство. Сколь на многое он притязал и сколь мало заботился о чувствах других!

Вопреки обыкновенному порядку вещей, мистер Элтон, открывшись Эмме, упал в ее глазах. Признание сослужило ему дурную службу. Его пылким словам она не поверила, а его надежды оскорбили ее. Он намеревался выгодно жениться и до того вознесся, что, посмев остановить выбор на ней, только притворился влюбленным. Жалости к нему Эмма не испытывала: ежели он и страдал от разочарования, то по заслугам. Ни в речах его, ни в манерах не было истинной любви. На вздохи и любезности он не скупился, но сколько в них слышалось притворства! Нет, не стоило обременять себя состраданием к нему. Он лишь хотел возвысить и обогатить себя, и, если мисс Вудхаус из Хартфилда, наследница состояния в тридцать тысяч фунтов, оказалась менее легкой добычей, нежели он воображал, он наверняка направит свои старания на мисс Кого-Нибудь, способную принести ему тысяч десять-двадцать.

Но говорить, будто она поощряла и понимала его намерения – словом, будто она собиралась выйти за него замуж? Вообразить себя равным ей по положению и уму? Смотреть с пренебрежением на ее подругу, так хорошо сознавая различия между собой и теми, кто стоит ниже, и притом не видеть, как далек он от вышестоящих? Это казалось возмутительней всего.

Быть может, не следовало ждать от мистера Элтона понимания того, насколько Эмма превосходит его талантами. Он, вероятно, потому и не мог оценить ее тонкий ум, что сам таковым не обладал, но должен был знать, что она несоизмеримо выше его по богатству и знатности, что Вудхаусы, молодая ветвь весьма древнего рода, давно обосновались в этих краях, а об Элтонах здесь никто и не слыхивал. Поместье Хартфилд, не будучи обширным, являло собой нечто вроде маленького клина, врезанного в земли аббатства Донуэлл, к которому принадлежало и селение Хайбери. Но ежели принять во внимание другие источники богатства, то Вудхаусы лишь немного уступали хозяевам Донуэлла и соответственно своему влиянию стояли на высшей ступени местного общества, в которое мистер Элтон вошел менее двух лет назад, чтобы по мере сил пробивать себе дорогу, имея связи только в среде торговцев и не будучи ничем примечателен, кроме своего сана и своей учтивости. И такой человек мог вообразить, будто она в него влюблена, и даже более того: был, по всей видимости, в этом уверен! Мысленно выбранив его за тщеславие, несообразное с внешней обходительностью, Эмма вынуждена была честно признать, что собственная ее любезность, ее исключительное дружелюбие и внимание могли ложно обнадежить человека, не блещущего ни особенным умом, ни наблюдательностью, ни тактом и потому не вникающего в истинную причину оказываемого ему теплого приема. Викарий был именно таков, и не следовало удивляться, если он возомнил себя избранником мисс Вудхаус. Ежели Эмма неверно истолковала его чувства, то и он, ослепленный своекорыстием, мог понять ее превратно.

Именно она совершила первую и худшую ошибку: до чего глупо подталкивать людей, кто бы они ни были, навстречу друг другу! Эмма зашла слишком далеко, взяла на себя слишком многое, обратила серьезное дело в игру и запутала то, чему пристала простота. Встревоженная и пристыженная, она твердо решила больше так не поступать.

«Выходит, это я, – сказала она себе, – своей болтовней пробудила в Харриет чувство к этому человеку. Если бы не я, она бы, верно, и не подумала о нем, тем паче с надеждой. Это я уверила ее в его чувствах, сама же она была чужда подобных мыслей, потому что обладает той скромностью и тем смирением, которыми, как я полагала, наделен и он. Ах, зачем же я не остановилась, отговорив ее выходить за молодого Мартина! Это я сделала верно, однако этим и следовало удовольствоваться. Дело довершили бы время и случай. Я ввела Харриет в хорошее общество, дала ей возможность понравиться достойным людям. Не должно было посягать на большее. Теперь бедняжка потеряет покой. Я оказалась ей другом лишь наполовину. Если даже она сумеет довольно скоро пережить это разочарование, я уж и не знаю, кто мог бы стать для нее подходящим женихом. Разве Уильям Кокс! Ах нет, только не Кокс! Я не смогу терпеть этого дерзкого молодого адвокатишку!»

Поймав себя на том, что едва опять не впала в прежний грех, Эмма вспыхнула и рассмеялась, но после вернулась к печальным размышлениям о случившемся, о его возможных следствиях и о том, как должно теперь поступить. Будущее объяснение с Харриет, страдания, которые той предстояло испытать, неловкость продолжения или прекращения знакомства с викарием, необходимость скрывать свои чувства во избежание ненужной огласки – этого оказалось довольно, чтобы еще некоторое время занимать Эмму мрачными мыслями. Когда же она наконец легла спать, ей было ясно лишь одно: она совершила ужаснейшую ошибку.

Даже подавленная угрюмостью ночи, молодая природная веселость, какой обладала Эмма, почти неизменно возрождается с наступлением дня. Утро, юное и бодрое, как она сама, обладает такой силой, что облегчит боль и укрепит надежду всякого, кто не столь удручен, чтобы не открывать глаз.

Поднявшись на рассвете, Эмма была более спокойна, чем накануне перед отходом ко сну, и более расположена верить в благополучное разрешение дела. Ее в немалой степени утешало то, что мистер Элтон едва ли влюблен в нее искренне, что держался он на сей раз отнюдь не так приятно, чтобы жалко было его разочаровать, а Харриет не обладает тем утонченным складом характера, при котором чувства отличаются остротой и продолжительностью. Наконец, никому за исключением их троих не было нужды знать о произошедшем, а менее всех отцу, чье спокойствие ни на миг не следовало возмущать.

Обнадеженная этими мыслями, Эмма еще более укрепилась в бодром расположении духа, увидав порядком заснеженную дорогу – желанный повод для того, чтобы пока не видеться ни с Харриет, ни с мистером Элтоном. Хотя настал праздник Рождества, пойти в церковь было нельзя. Мистер Вудхаус не находил бы себе места от беспокойства, если б его дочь предприняла такую попытку, и она осталась дома, тем самым оградив от неприятных и ненужных дум как себя самое, так и того, в ком могла их возбудить.

Природа благоприятствовала Эмме и далее. Многие дни колебания между оттепелью и морозом как нельзя менее подходили для прогулок: с утра моросил дождь или сыпал снег, в под вечер землю сковывал лед. Эмма жила в своем доме будто в почетном плену, обмениваясь с Харриет одними лишь записками, не бывая в церкви даже по воскресеньям и не имея необходимости объяснять, отчего мистер Элтон перестал посещать Хайбери.

В ту холодную снежную пору многие жители Хайбери сделались затворниками. Надеясь, что викарий все же нашел утешение в той или иной компании, Эмма радовалась, что ее отец спокоен и доволен, проводя эти дни в семейном кругу. Слишком осмотрительный, чтобы самому двинуться с места, он говорил свойственнику, которого никакая погода не могла удержать взаперти: «Ах, мистер Найтли! Зачем же вы не остались дома, как мистер Элтон?»

Если бы не потаенные печали Эммы, эти дни заточения были бы для нее счастливейшими. Домашнее затворничество пришлось по нраву мистеру Джону Найтли, чье расположение духа всегда налагало глубокий отпечаток на настроение тех, кто был подле него. Совершенно освободившись от желчности, владевшей им в Рэндалсе, он до самого конца своего пребывания в Хартфилде держался любезно и ни о ком не отзывался без благосклонности. Но как Эмма ни бодрилась, как ни приятна оказалась для нее такая отсрочка, рано или поздно ей все же предстояло объясниться с Харриет, и неминуемое приближение этого часа, как нависший над головой дамоклов меч, нарушало ее спокойствие.

Глава 17

Мистер и миссис Джон Найтли не задержались в Хартфилде дольше назначенного срока. Погода вскоре улучшилась настолько, что те, кто должен был ехать, смогли отправиться в путь, и мистер Вудхаус, хоть по обыкновению убеждал дочь погостить вместе с детьми подольше, был вынужден, проводив их, вернуться к прежним своим сетованиям на судьбу «бедняжки Изабеллы» – той Изабеллы, что годилась в образчики праведного женского счастья, ибо проводила все дни, простодушно хлопоча о благе тех, кого обожала, гордясь их заслугами и не видя их недостатков.

В тот же вечер, когда гости уехали, мистер Вудхаус получил пространное церемонное письмо от мистера Элтона, который, пустив в ход самые пышные свои любезности, сообщил, что назавтра «намерен отправиться в Бат, дабы по настоянию друзей провести несколько недель у моря». Викарий «весьма сожалел о том, что разнообразные обстоятельства как природного, так и делового свойства» не позволили ему лично проститься с хозяином Хартфилда, чье дружеское гостеприимство навечно останется предметом его благодарных воспоминаний, и ежели мистер Вудхаус чего-нибудь желал, то он, мистер Элтон, был рад исполнить просьбу.

Записка эта приятно удивила Эмму. Сейчас она только того и желала, чтобы викарий уехал, и сам отъезд его встретил у ней горячее одобрение, чего, однако, нельзя сказать о манере, в какой он донес сию благую весть до ее сведения. Мог ли он яснее выразить ей свою злость, нежели рассыпавшись в любезностях перед ее отцом, а о ней самой не обмолвившись и словечком? Ни единого комплимента мисс Вудхаус, даже имя не было помянуто – перемена казалась столь разительной, а торжественность тона письма столь неуместной, что это, как подумалось Эмме, не могло не возбудить в ее отце подозрений.

Мистер Вудхаус, однако, ничего не заподозрил. Старик так поражен был внезапностью отъезда викария и так тревожился о том, сумеет ли он благополучно возвратиться, что не заметил странности выражений. Более того, письмо принесло обитателям Хайбери немалую пользу, явив им новый предмет для беседы на протяжении долгого вечера. Отец говорил о своих опасениях, а дочь рассеивала их с обычной готовностью.

Теперь Эмма решила, что настала пора для объяснения с Харриет, которая, вероятнее всего, была уже почти здорова. Следовало быстрее сообщить ей неприятное известие, чтобы до возвращения мистера Элтона она успела излечиться не только от простуды, но и от сердечной раны.

Итак, следующим же днем Эмма отправилась к миссис Годдард, готовая понести кару тяжкого признания. Ей предстояло разрушить все надежды, ею же самою взлелеянные, явиться подруге в образе счастливой соперницы и разоблачить как грубую ошибку все те суждения, убеждения, наблюдения и пророчества, которые породил ее ум на протяжении последних шести недель. В Эмме с новой силой вспыхнул первоначальный стыд, и, увидав слезы подруги, она подумала, что уже никогда не сможет быть с собою в ладу.

Харриет очень хорошо приняла известие. Никого ни в чем не виня, она выказала беспримерную простоту и скромность, в тот момент весьма выгодные для ее приятельницы. В тогдашнем своем расположении духа Эмма высоко оценила Харриет, сочтя ее милую кротость более достойной любви, нежели свои собственные таланты. Не помышляя ни о каких жалобах, бедняжка решила, будто благосклонность такого джентльмена, как мистер Элтон, была бы для нее слишком высокой честью. Нет, никогда она не годилась ему в невесты, и лишь мисс Вудхаус, ее слишком добрый и слишком пристрастный друг, могла о таком подумать.

Слезы текли обильно, но в глазах невольной виновницы этого горя его безыскусственность была превыше гордого самообладания. Мисс Вудхаус слушала Харриет, всей душой сопереживая ей и всеми силами желая утешить. Это она, как теперь видела Эмма, оказалась для викария слишком благородна, а отнюдь не наоборот. С нее следовало брать пример, ибо подражание ей могло привести к счастью скорее, чем самый совершенный ум. Делаться несведущей простушкой было, пожалуй, несколько поздно, и все же Эмма покинула подругу с твердым намерением стать скромнее, проявлять более осторожности и всю оставшуюся жизнь обуздывать свое воображение. Способствовать благу Харриет и выказать дружескую привязанность к ней иначе, нежели попытками ее просватать, – отныне Эмма почитала это вторым своим долгом после попечения об отце. Привезя подругу в Хартфилд, мисс Вудхаус с неизменной добротой принялась занимать и развлекать ее, надеясь, что книги и беседы прогонят думы о мистере Элтоне.

Эмма знала: для этого необходимо время, сама же она не лучший советчик в сердечных делах, а сочувствовать привязанности к мистеру Элтону и вовсе не способна, – однако надеялась, что до возвращения викария молодость и полное отсутствие всякой надежды помогут ее компаньонке охладеть к нему настолько, чтобы возобновление обычного знакомства не было чревато проявлением или тем паче возгоранием сокрытого чувства.

Харриет все так же почитала мистера Элтона воплощением совершенства, не имеющим равных себе ни красотой, ни добродетелями. Ее любовь к нему оказалась, сказать по правде, много глубже, нежели Эмма предполагала, но, даже признавая это, мисс Вудхаус была уверена, что естественное побуждение каждой женщины – подавлять в себе невзаимное чувство, а потому раньше или позже оно неизбежно ослабнет. Если мистер Элтон, возвратившись, станет ясно и недвусмысленно выказывать равнодушие (в его усердии на этот счет Эмма не сомневалась), то Харриет едва ли сможет находить прежнее наслаждение в том, чтобы видеть его или о нем вспоминать.

То, как прочно они были привязаны к Хайбери, вредило обоим, а вернее, всем троим. Ни один из них не мог уехать или переменить общество, а посему им приходилось встречать друг друга и, сколько это было возможно, скрывать мучившую их неловкость.

Трудность положения Харриет усугублялась, кроме прочего, тем, что и наставницы, и старшие ученицы в школе миссис Годдард отзывались о мистере Элтоне не иначе как с обожанием. Только в Хартфилде она слышала, как о нем говорили с охлаждающим спокойствием или нелицеприятной правдивостью. Если она и могла найти лекарство от своей раны, то лишь там, где эта рана была ей нанесена. Эмма же предвидела, что не сумеет примириться сама с собой до тех пор, пока не увидит Харриет на пути к выздоровлению.

Глава 18

Мистер Фрэнк Черчилл не приехал. Когда приблизилось назначенное время, миссис Уэстон нашла подтверждение своим опасениям в извинительном письме. К безграничному его сожалению, ему не позволили отлучиться, однако он все же надеялся посетить Рэндалс «по прошествии некоторого времени».

Разочарование миссис Уэстон было чрезвычайно сильно – сильнее, в сущности, чем разочарование ее супруга, – хотя она, в отличие от него, ждала обещанного визита с трезвым сомнением. При склонности мистера Уэстона видеть все в чересчур благоприятном свете огорчение его обыкновенно оказывалось слабее предшествующей радости, ибо, имея сангвинический темперамент, он легко переносился от неудачи настоящего момента к новым надеждам. С полчаса им владело неприятное удивление, но затем он нашел, что, ежели Фрэнк приедет месяца через два-три, это будет даже лучше. Наступит весна, и юноша, несомненно, сможет пробыть в Рэндалсе дольше, нежели зимой. Подобные рассуждения быстро возвратили мистеру Уэстону прежнее спокойствие, миссис же Уэстон преисполнилась тревожного ожидания новых извинений и отсрочек. Беспокоясь о том, как бы муж не огорчился, она сама огорчалась куда больше.

Эмма была теперь не в том настроении духа, чтобы воспринять отсутствие мистера Фрэнка Черчилла иначе, нежели как разочарование для ее друзей. Знакомство с ним уже не пробуждало в ней прежнего интереса. Не искушений она хотела, но покоя. И все же, чтобы произошедшая в ней перемена не сделалась слишком заметна, она сочла необходимым со вниманием войти в обстоятельства дела и ответить на разочарование мистера и миссис Уэстон таким горячим участием, какое естественно между добрыми друзьями.

Первой сообщив новость мистеру Найтли, Эмма отозвалась о Черчиллах с негодованием, вероятно, даже несколько превзошедшим необходимое. Затем, продолжая разыгрывать чувства, коих не испытывала, она сказала, как много приобрел бы в лице мистера Фрэнка Черчилла их тесный провинциальный кружок, как приятно видеть новых людей и каким радостным событием для всего Хайбери будет его приезд. Наконец, снова заговорив о Черчиллах, запретивших сыну посетить отца, Эмма оказалась вовлеченной в спор с мистером Найтли и, внутренне смеясь, обнаружила, что утверждает противоположное подлинным своим мыслям и использует доводы миссис Уэстон против себя же самой.

– Черчиллы, очень может статься, в самом деле поступили дурно, – холодно заметил мистер Найтли, – но, полагаю, он все же приехал бы, имея к тому желание.

– Не пойму, отчего вы так говорите. Желание приехать очень сильно в нем, но дядя и тетя его не пускают.

– Не может быть, чтобы он, если хочет, не изыскал возможности посетить отца. Без доказательств я в это не поверю.

– Как странно! Чем мистер Черчилл столь провинился перед вами, что вы возомнили его этаким противоестественным созданием?

– Если он, по примеру тех, кто его воспитал, научился свысока глядеть на своих родных и не заботиться ни о чем, кроме собственного удовольствия, то я отнюдь не нахожу это противоестественным. Напротив, это естественнее, чем можно бы желать. Молодой человек, взращенный людьми гордыми, себялюбивыми и привыкшими к роскоши, и сам, вероятнее всего, будет горд, себялюбив и привычен к роскоши. Стоило Фрэнку Черчиллу пожелать свидеться с отцом, и он сумел бы это сделать с сентября по январь. Мужчина его возраста (ему, верно, уж исполнилось двадцать три, а то и двадцать четыре года?) не может не располагать средствами, достаточными для такой поездки.

– Вам легко так говорить и думать, ведь вы всегда были сам себе хозяин. В том, что касается положения зависимого человека, худшего судьи, чем вы, не сыскать. Вам неизвестно, каково приспосабливаться к чужому норову.

– Нельзя предположить, чтобы мужчина двадцати трех или двадцати четырех лет настолько был лишен свободы мысли и действия. Ни в деньгах, ни в досуге он, как нам известно, не нуждается. И денег, и досуга ему отпускается в таком избытке, что он охотно тратит их там, где собираются самые закоренелые бездельники королевства. Знакомые нет-нет, да и встретят его то в одном приморском городе, то в другом. Недавно, к примеру, он был в Уэймуте. Выходит, Черчиллы все же отпускают его от себя.

– Порой – да.

– И такая пора наступает всякий раз, когда он пожелает. Всякий раз, когда это обещает ему удовольствие.

– Несправедливо судить о поступках человека, не зная в точности всех его обстоятельств. Мы должны сперва побывать в Энскоме и узнать нрав миссис Черчилл – тогда только нам будет позволительно рассуждать о том, в чем волен, а в чем неволен ее племянник. Вероятно, временами он получает больше свободы, временами – меньше.

– Есть то, в чем мужчина волен во всякое время. Буде на то его желание, он всегда может исполнить свой долг. Ни искусства, ни ловкости для этого не требуется. Необходима только энергичная решимость. Фрэнк Черчилл обязан посетить отца и знает это, оттого и шлет в Рэндалс письма с обещаниями и оправданиями. Он поступил бы как должно, если бы хотел. Праведные чувства побудили бы его сказать миссис Черчилл просто и твердо: «Всем, что касается одних лишь удовольствий, я в любой миг пожертвую ради вашего удобства, но посетить отца я должен. Я раню его, ежели не заплачу ему этой дани уважения. Посему отправляюсь завтра же». Произнеси он такие слова безотлагательно и с решимостью, приличествующей мужчине, никто не воспрепятствовал бы его отъезду.

– В самом деле, – рассмеялась Эмма, – однако, вероятно, тетушка воспрепятствовала бы его возвращению. Слыхано ли, чтобы молодой человек так говорил со своей благодетельницей, от которой всецело зависит! Только вы, мистер Найтли, могли вообразить такое, ибо ничего не смыслите в жизни людей, чье положение противоположно вашему. Чтобы мистер Фрэнк Черчилл произнес такую речь перед дядей и теткой, которые его воспитали и от которых он должен унаследовать состояние? Да еще, пожалуй, громким голосом и стоя посреди зала? Неужто вы вправду находите такое возможным?

– Поверьте, Эмма: для здравомыслящего мужчины это не составит труда. Если он считает себя правым, то, заявив о своей правоте (конечно же, разумными словами и в подобающей манере), он возвысился бы и утвердил свои интересы в глазах тех, от кого зависим. Это принесло бы ему больше пользы, чем целое множество маневров и уловок. К теткиной любви прибавилось бы уважение. Черчиллы поняли бы, что могут на него положиться: если он верен долгу перед отцом, то и долг перед ними исполнит. Как и он, как и весь свет, они знают: он обязан посетить отца. Недостойным образом используя свою власть, чтобы отсрочить визит, они в глубине души отнюдь не восхваляют молодого человека за покорность их прихотям. Между тем должные поступки не могут не внушать уважения. Если бы Фрэнк Черчилл проявлял твердость и постоянство в верности долгу, его воля подчинила бы себе теткин умишко.

– Я склонна в этом усомниться. Вы очень уж любите подчинять себе чужие умишки, однако ежели умишко принадлежит богатой и влиятельной особе, то управиться с ним, полагаю, не легче, нежели с великим умом. Быть может, вы сами, мистер Найтли, окажись внезапно на месте мистера Фрэнка Черчилла, сумели бы сделать и сказать то, что советуете ему, и добились бы этим успеха. Вам его дядя и тетушка едва ли возразили бы. Однако от вас они и не ждут послушания. Ему же трудно будет мгновенно перейти от многолетней привычки повиноваться к совершенной независимости, отвергнув все притязания своих благодетелей. Вероятно, чувство долга развито в нем столь же сильно, как и в вас, однако в нынешних обстоятельствах он не имеет возможности действовать с ним сообразно.

– Значит, чувство все же слабовато. Будь это не так, оно побуждало бы его к соразмерным усилиям воли.

– Ох уж это различие в положении и привычках! Как жаль, что вы не хотите понять чувства добросердечного молодого человека, вынужденного противостоять тем, кого с детства привык почитать.

– Наш добросердечный молодой человек очень малодушен, ежели до сих пор ему не приходилось настаивать на своем праве поступить как должно, вопреки чужому желанию. В эту пору жизни ему надлежало бы уже привыкнуть к тому, чтобы всегда исполнять свой долг, отбросив расчетливую осторожность. Я мог бы понять страх в ребенке, но не в мужчине. Научившись разумно мыслить, он должен был поднять голову и стряхнуть с себя все недостойное, что ему навязывают. Должен был воспротивиться теткиной воле при первой же ее попытке подтолкнуть его к пренебрежению собственным отцом. Сделай он это сразу, теперь она и вовсе не стала бы ему препятствовать.

– Никогда нам с вами не сойтись во мнении о нем! – воскликнула Эмма. – Это, однако, не удивительно. Для того чтобы считать мистера Фрэнка Черчилла малодушным, я оснований не имею, даже напротив: уверена, что он не таков. Мистер Уэстон не слеп и в собственном сыне непременно разглядел бы неразумную слабость. Между тем, вероятно, этот молодой человек в самом деле гораздо более уступчив, покладист и мягок, чем подобает быть вашему идеалу мужского совершенства. Полагаю, это так. Однако, лишая его одних преимуществ, кротость нрава дает ему много других.

– О да! Преимущество сидения на месте, когда следует быть в пути, преимущество жизни, наполненной лишь праздными удовольствиями, и преимущество любования собственной ловкостью в изобретении отговорок. Он всегда может сесть и написать цветистую эпистолу, изобилующую лживыми заверениями. Он убедил себя в том, что изобрел превосходный способ сохранения мира в семействе и у отца теперь не будет оснований для обид. Читать эти письма мне тошно.

– Ваше отвращение к ним исключительно. Всех, кроме вас, они удовлетворяют.

– Подозреваю, что миссис Уэстон отнюдь не удовлетворена. Женщина ее ума и душевной чуткости, занявшая место матери, но не ослепленная материнской любовью, едва ли может быть довольна фальшивыми оправданиями. А кроме того, кому, как не ей, обижаться отсрочками визита, цель которого – их с пасынком знакомство. Будь миссис Уэстон значительной персоной, он, осмелюсь предположить, давно бы уж явился, хотя приезд его был бы для нее куда менее важен. Неужто вы думаете, что сама ваша подруга этого не понимает? Что не повторяет мысленно этих же слов? Нет, Эмма, ваш молодой человек не может быть по-английски добросердечен, хотя очень может быть по-французски aimable[8]8
  Любезный, милый, достойный любви (фр.).


[Закрыть], то есть иметь изысканные манеры и выражаться не без приятности. Будь он хоть сто раз любезен, в нем нет английской деликатности в отношении к чувствам других людей, а стало быть, нет и подлинного добросердечия.

– Вы, по-видимому, наперед утвердились в дурном мнении о нем.

– Я? Нисколько, – ответил мистер Найтли с явным неудовольствием. – Думать о нем дурно я не желаю и, как во всяком другом человеке, с радостью признал бы в нем хорошее. Однако мне никогда не случалось слышать ни о каких его добродетелях, не считая того что он росл, хорош собой и имеет приятные манеры.

– Даже если это все его достоинства, для Хайбери он подлинное сокровище. Нам здесь нечасто доводится видеть красивых молодых людей приличного воспитания. Не будем придирчивы и не станем требовать от него всех совершенств сразу. Представляете ли вы себе, мистер Найтли, какой фурор произведет у нас его появление? И в Донуэлле, и в Хайбери только и будет разговоров, что о нем. Он, мистер Фрэнк Черчилл, сделается в округе единственным предметом внимания и любопытства. Никто даже думать не сможет ни о чем другом.

– Простите мне мою горячность. Я рад буду знакомству с ним, ежели найду в нем дельного собеседника, но если он окажется болтливым фатом, то едва ли надолго займет мои мысли.

– Мне думается, что в беседе мистер Фрэнк Черчилл умеет приспособиться ко вкусу каждого. Он может и желает быть приятным для всех. С вами станет говорить о сельском хозяйстве, со мной о рисовании или музыке, и так далее. Имея общие познания обо всех предметах, он способен подхватить нить или сам вести беседу – как будет уместнее и учтивее. Почти обо всем он может прекрасно говорить. Таково мое о нем представление.

– Мое же представление таково, – с жаром возразил мистер Найтли, – что ежели его успехи в науке всем угождать и впрямь столь велики, то он самое невыносимое существо на земле. Двадцать три года от роду, а уже король в своей компании, великий мудрец и искушенный политик, умеющий подобрать ключи к любой душе, обратить любой талант собеседника в доказательство собственного превосходства и обильно расточаемой лестью выставить всех глупцами! Дорогая моя Эмма, ежели вы действительно встретите такого чванливого щенка, то и сами не пожелаете его терпеть.

– Прекратим говорить о нем! Мы оба предубеждены: вы против него, я в его пользу. Покуда он не приедет, мы с вами не поладим.

– Предубеждены? Что до меня, то я свободен от предубеждений.

– А я так вовсе нет, и нимало этого не стыжусь. Моя любовь к мистеру и миссис Уэстон делает меня очень пристрастной.

– Как вам угодно. Я же попросту не нахожу нужным думать об этом юнце месяц напролет, – произнес мистер Найтли с заметной досадой, побудившей Эмму скорее переменить предмет разговора, хотя она и не понимала, отчего ее свойственник так рассержен.