Текст книги "Эмма"
Автор книги: Джейн Остин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Мистер Джон Найтли, не видевший, по-видимому, никакой радости в подобных приключениях, холодно вымолвил:
– Не хотел бы я застрять на неделю в Рэндалсе.
В другое время эта беседа позабавила бы Эмму, но теперь она была встревожена веселостью мистера Элтона, который, предвкушая прелести званого ужина, словно бы вовсе позабыл о Харриет.
– Комнаты, – продолжал он, – конечно же, отлично натоплены, и всем нам будет очень удобно. Мистер и миссис Уэстон – очаровательные люди! Она достойна самой высокой похвалы, а он так гостеприимен, так любит общество! Компания созвана небольшая, но, когда приглашены лишь избранные, это, пожалуй, приятней всего. В гостиной миссис Уэстон трудно разместить со всеми удобствами более десяти человек. По моему мнению, лучше двоих не досчитаться, нежели терпеть тесноту оттого, что позвали двух лишних. Полагаю, вы со мной согласитесь, – при этих словах мистер Элтон с любезной улыбкой повернулся к Эмме, – а вот мистер Найтли, быть может, привык в Лондоне к более многолюдным собраниям и потому не вполне разделяет наши чувства.
– Многолюдные лондонские собрания меня никоим образом не касаются, сэр. Я всегда ужинаю дома.
– В самом деле? – произнес мистер Элтон тоном печального удивления. – Не знал я, что труд адвоката столь тяжкое рабство. Но, сэр, однажды вы будете вознаграждены за все ваши лишения. Вы сможете меньше времени посвящать делам и больше – удовольствиям.
– Я не жду иного удовольствия, – возразил Джон Найтли, когда экипаж въехал в ворота, – кроме как возвратиться в Хартфилд целым и невредимым.
Глава 14
Прежде чем войти в гостиную миссис Уэстон, обоим джентльменам надлежало произвести в себе перемены: мистеру Элтону умерить свой восторг, мистеру Джону Найтли – рассеять дурное настроение духа. Первому уместно было улыбаться меньше, второму – больше. Эмме же следовало держаться так, как подсказывала природа, и не скрывать своей радости. Вечер в доме Уэстонов сулил ей истинное наслаждение. Мнение ее о хозяине дома было самым лестным, а с его женой она могла говорить так свободно, как ни с одним другим существом в целом свете. Что бы ни желала поверить бывшей своей гувернантке – собственные маленькие замыслы и затруднения или же тревоги и радости отца, – мисс Вудхаус могла не сомневаться в том, что ее со вниманием выслушают и непременно поймут. Всякое событие хартфилдской жизни, даже самое незначительное, вызывало у миссис Уэстон живейший интерес. Посему полчаса ничем не прерываемой беседы о тех мелочах, которые и составляют счастье частного человека, были для обеих дам одним из первейших удовольствий.
Однако даже прогостив в Рэндалсе целый день, Эмме зачастую не удавалось улучить такие полчаса. Теперь же, в первые минуты званого ужина, об уединении и подавно не следовало мечтать. Но уже сам вид миссис Уэстон, ее голос, улыбки и прикосновения радовали Эмму, и она решила сколь возможно меньше думать о странностях мистера Элтона, равно как и о других неприятных вещах, а приятными наслаждаться сколь возможно больше.
Еще до ее появления в гостиной хозяевам стало известно о болезни мисс Смит. Мистер Вудхаус, которого уже усадили в удобное кресло, поведал им эту печальную новость, а также всю историю собственного путешествия в Рэндалс в компании Изабеллы. Успел он и выразить надежду на скорое прибытие Эммы, и порадоваться, что Джеймсу выпала возможность повидать дочку-горничную. Тут в дом вошли остальные гости, и миссис Уэстон, до сих пор почти всецело поглощенная заботой о старике, наконец-то смогла от него отойти, чтобы приветствовать свою дорогую подругу.
Когда все расселись, Эмма не без досады обнаружила, что мистер Элтон, о котором она вознамерилась позабыть, сидит с ней рядом. Более того, при всяком мало-мальски удобном случае адресовался к ней, вместо того чтобы грустить о Харриет, и лицо его не выражало ничего, кроме удовольствия. Не в силах гнать от себя непрошеные мысли, Эмма думала: «Неужто все в самом деле так, как вообразил мой братец? Может ли быть, чтоб мистер Элтон, охладев к Харриет, сделал своим предметом меня? Ах нет, какая отвратительная нелепость!» И все-таки отчего он так беспокоился о том, тепло ли ей? Зачем угождал ее отцу и хвалил миссис Уэстон? Наконец, не говорила ли в нем любовь, когда он, столь мало смысливший в рисовании, восхищался творениями Эммы с таким несносным пылом, что ей едва хватало сил оставаться учтивой?
Ради себя самой и ради Харриет она сдерживала гнев, все еще надеясь на благополучное завершение дела. Она даже была любезна с мистером Элтоном, хоть это и давалось ей тяжело – в особенности если глупая его болтовня мешала слушать других. Отвлекаемая им, Эмма не смогла разобрать, что именно говорил мистер Уэстон о своем сыне. До нее донеслись только неоднократно повторенные слова «мой сын» и «Фрэнк» да еще кое-какие обрывки фраз. Вероятно, речь шла о предстоящем приезде Фрэнка Черчилла в Рэндалс, но прежде чем Эмма сумела немного утихомирить мистера Элтона, этот предмет был совершенно оставлен, и возвращаться к нему оказалось неловко.
Несмотря на решимость Эммы никогда не выходить замуж, в самом имени Фрэнк Черчилл и в представлении о нем заключалось нечто такое, что всегда ее интересовало. Она часто думала (особенно после женитьбы его отца), что если бы все-таки пришлось сделаться чьей-то женой, то именно он был бы ей совершенной ровней и летами, и характером, и положением. Казалось, они уже были связаны между собой благодаря близости их семейств, и Эмма не могла не подумать, что, верно, все местное общество прочит их в супруги друг другу. В том же, что мистер и миссис Уэстон имеют это в предмете, она нисколько не сомневалась. И хоть Эмма отнюдь не подразумевала, чтобы Фрэнк Черчилл или кто угодно иной мог пробудить в ней желание проститься с той жизнью, лучше которой она ничего для себя не мыслила, взглянуть на него ей было очень любопытно. Эмма заранее решила, что он непременно окажется приятным молодым человеком, а сама она в равной мере понравится ему. Размышления о том, какими узами свяжет их молва, доставляли ей своего рода удовольствие.
Любезности же мистера Элтона, напротив, были ужасно неуместны. Эмме оставалось лишь хвалить себя за внешнюю учтивость при ощущаемом ею раздражении и утешаться тем, что, прежде чем настанет пора уезжать, прямодушный мистер Уэстон непременно еще хоть раз заговорит о сыне. Так и вышло: за ужином, избавившись наконец от мистера Элтона, Эмма села подле хозяина, и он, когда седло барашка было нарезано, воспользовался первой же возможностью отвлечься от забот о гостях, чтобы сказать соседке:
– Для ровного числа нашей компании недостает двух человек. Вот если б тут были еще двое: ваша милая маленькая приятельница мисс Смит и мой сын, – тогда бы я сказал, что все общество в сборе. Вы, полагаю, этого не слыхали, но, пока мы сидели в гостиной, я сообщил остальным, что скоро мы ждем Фрэнка в гости. Нынче утром я получил от него письмо: обещается быть у нас не позднее чем через пару недель.
В приличествующей мере выразив радость, Эмма согласилась с мистером Уэстоном в том, что сын его и Харриет Смит превосходно дополнили бы компанию.
– Он уж с самого сентября собирается к нам приехать, – продолжил хозяин. – В каждом письме обещает, однако ему не позволено вполне распоряжаться своим временем. Есть люди, которым он должен угождать, а это, между нами говоря, частенько требует жертв. И все ж таки где-нибудь на второй неделе января мы непременно его увидим.
– Ах какое это будет счастливое событие для вас! И миссис Уэстон обрадуется, пожалуй, не меньше вашего, ведь она так желает с ним познакомиться!
– О да, да, только она, в отличие от меня, не верит в скорый его приезд. Думает, будто и в этот раз выйдет какая-нибудь задержка. Однако она не знает Черчиллов так хорошо, как я. Дело, видите ли, вот в чем… Говорю вам по секрету: в общей беседе я и намека себе не позволил… В каждом семействе, знаете ли, свои маленькие тайны… Ну так вот. В январе в Энском приглашены гости. Ежели прием отложат, Фрэнк сумеет приехать, а если нет, принужден будет остаться. Но мне-то известно: эти приглашенные принадлежат к семье, к которой некая влиятельная дама из Энскома питает сильную неприязнь. Раз в два-три года их принято звать в гости, но когда доходит до дела, приглашение отменяют. Посему я нисколько не сомневаюсь: прежде чем наступит середина января, Фрэнк будет здесь. Это так же верно, как и то, что здесь буду я сам. Ну а добрая ваша подруга (он кивком указал на верхний конец стола) слишком чужда капризов и слишком мало встречалась с ними в Хартфилде, чтобы рассчитывать их возможные следствия так, как давно наловчился я.
– Мне жаль, – ответствовала Эмма, – что относительно приезда мистера Черчилла могут быть сомнения, однако я склонна принять вашу сторону, мистер Уэстон. Ежели вы верите, что он приедет, то и я буду верить. Ведь вы знаете энскомскую жизнь.
– Да, этим знанием я обладаю по праву, хотя ни разу не был в Энскоме. До чего она странная женщина! Но нет, я никогда не позволю себе дурно говорить о ней – о тетушке Фрэнка, – ибо уверен, что она в самом деле очень его любит. Прежде я думал, будто она никого не способна любить, кроме себя самой, однако к нему она всегда была добра – на свой манер, разумеется: не без маленьких прихотей и не без того, чтобы во всем требовать себе угождения. То, что сын мой удостоился хотя бы такой любви, делает ему, по моему убеждению, немалую честь, ведь вообще-то (никому другому я бы этого не сказал) сердце у его тетушки каменное, а норов дьявольский.
Разговор об этом предмете пришелся мисс Вудхаус так по вкусу, что она возобновила его с миссис Уэстон вскоре после того, как они перешли в гостиную. Эмма пожелала удачи бывшей своей гувернантке, упомянув между прочим неизбежную тревогу, сопутствующую первой встрече. Миссис Уэстон согласилась, однако прибавила, что предпочла бы знать наверняка, когда эта тревога ее посетит.
– Боюсь, он снова не приедет в назначенный срок. Не имея сангвинического темперамента мистера Уэстона, я не могу ни в чем быть уверена. Муж мой, вероятно, уж посвятил вас в обстоятельства дела?
– Да. Ежели я верно поняла, все зависит от расположения духа миссис Черчилл, а то, что оно окажется дурным, – самая верная вещь на свете.
– Милая Эмма, можно ли полагаться на постоянство каприза? – молвила миссис Уэстон с улыбкой и, повернувшись к Изабелле, которая только теперь присоединилась к их беседе, прибавила: – Позвольте вам доложить, дорогая моя миссис Найтли, что, в отличие от моего супруга, я не знаю наверняка, навестит ли нас мистер Фрэнк Черчилл, как обещался. Все решают желания его тетки, вернее – ее прихоти: уж вам-то, двум моим дочерям, я могу сказать правду. Миссис Черчилл всем заправляет в Энскоме, а нрав у нее весьма своеобразный. Приедет к нам Фрэнк или нет – зависит от того, соблаговолит ли она его отпустить.
– Ах, миссис Черчилл, кто ее не знает? – ответствовала Изабелла. – Можно ли думать о бедном молодом человеке без сострадания? Это, должно быть, ужасно – постоянно жить при особе, настолько своенравной. Нам, по счастью, такая беда не знакома, но можно вообразить, как тяжело приходится юноше. Хорошо еще, что Бог не послал ей детей! Она сделала бы крошек несчастными!
В эти минуты Эмма предпочла бы остаться с миссис Уэстон наедине и тогда услышала бы больше: с ней одной бывшая гувернантка позволила бы себе откровенность, на какую не осмеливалась в присутствии Изабеллы, и поведала бы о Черчиллах все, умолчав покамест лишь о тех видах на молодого человека, о которых Эмме уж сообщило собственное воображение.
Мистер Вудхаус очень скоро последовал за дамами в гостиную, ибо не выносил долгого сидения за столом после обеда. Не находя удовольствия ни в вине, ни в беседе между джентльменами, он с радостью присоединился к тем, в чьем обществе всегда чувствовал себя спокойно. Покуда отец говорил с Изабеллой, Эмма все же обратилась украдкой к хозяйке дома:
– Выходит по-вашему, мистер Черчилл навряд ли приедет в назначенный срок? Жаль. Вы, верно, с тревогой ожидаете первой встречи с ним, и чем скорей она окажется позади, тем лучше.
– Да, и каждая отсрочка лишь убеждает меня в том, что за ней последуют другие. Даже если этих гостей, Брейтуэйтов, в самом деле отменят, наверняка отыщется новый повод. Сам Фрэнк, надеюсь, не хочет огорчать нас, однако Черчиллы, очевидно, предпочитают не отпускать его от себя. Все дело в ревности: они ревнуют его даже к отцу, – потому-то я и сомневаюсь в том, что он приедет. Боюсь, напрасно мистер Уэстон радуется скорой встрече.
– Мистер Черчилл должен приехать, – возразила Эмма. – Хотя бы на пару дней, но должен. Может ли такое быть, чтобы молодой человек не имел в своем распоряжении даже двух свободных суток? Женщине, если она попала в дурные руки, могут запрещать видеться с теми, кто ей мил, но я не в силах себе представить, чтобы мужчина, ежели он этого хочет, не был волен провести неделю в доме своего отца.
– Нельзя наверняка знать, что дозволено, а что не дозволено Фрэнку, пока не побываешь в Энскоме и не узнаешь нравов этого дома, – ответствовала миссис Уэстон. – Ни о каком человеке или семействе не следует судить неосмотрительно, а уж Черчиллов тем паче не стоит мерить общей меркой. Миссис Черчилл зачастую бывает своенравна до неразумия, перечить же ей никто не осмеливается.
– Но ведь племянник ее любимец. Ежели я верно понимаю характер этой леди, она может не заботиться об удобстве своего супруга, которому всем обязана, может допекать его нескончаемыми капризами. Однако тот, кого она любит и кому ничем не обязана, должно быть, во многом ею руководит.
– Милая Эмма, не пытайтесь понять или предвидеть поступки тех, кто не наделен добрым сердцем, подобным вашему. Пускай себе миссис Черчилл живет как ей заблагорассудится. Фрэнк, несомненно, иногда оказывает на нее немалое влияние, но даже ему самому не дано знать, когда она пожелает его слушать, а когда нет.
Эмма холодно сказала:
– Я буду разочарована, если он не приедет.
– В чем-то Фрэнк может влиять на нее, в чем-то нет, – продолжила миссис Уэстон. – В том же, отпустит ли она его к нам, он, вероятно, и вовсе не властен.
Глава 15
Мистер Вудхаус заявил, что готов пить чай, а напившись, захотел ехать домой, и трем дамам стоило немалого труда занимать его до появления остальных джентльменов, чтобы он не вспоминал ежеминутно о том, что час уже поздний. Мистер Уэстон был весьма расположен поговорить и не спешил отпускать своих друзей, однако по прошествии некоторого времени гостиная все же получила перевес над столовой: мистер Элтон в превосходном расположении духа присоединился к мистеру Вудхаусу и дамам. Миссис Уэстон и Эмма сидели вдвоем на диване, и он, удовольствовавшись запоздалым приглашением, поместился между ними.
Благодаря приятным размышлениям о мистере Фрэнке Черчилле Эмма тоже была весела. Решив простить викарию его давешнюю назойливость, она вновь смотрела на него с улыбкой, которая сделалась особенно дружелюбной оттого, что первым предметом для беседы он избрал ее подругу – прелестную, очаровательную, милую подругу, – чье здоровье, казалось, очень его беспокоило. Не получала ли мисс Вудхаус каких-нибудь известий о мисс Смит после того, как приехала в Рэндалс? Ах как тревожно! Он вынужден признаться: ее болезнь внушает ему опасения.
В таком духе распространялся мистер Элтон довольно долго. Не будучи слишком внимателен к тому, что говорили ему в ответ, он, однако, выказал подобающий страх перед той угрозой, какую несет в себе тяжелая простуда, и потому Эмма оставалась вполне им довольна. Но внезапно речь его приняла такой оборот, будто он тревожился не столько о больном горле Харриет, сколько о том, как бы мисс Вудхаус не заразилась от подруги. Он принялся настоятельно убеждать Эмму покамест не ходить к больной и хотел даже взять с нее слово, что она не станет подвергать себя опасности, покуда мистер Перри не выскажет ему, мистеру Элтону, своего суждения. Сколько Эмма ни пыталась, сведя все на шутку, вернуть разговор в верное русло, викарий все не переставал тревожиться о ней. Наконец она пришла в раздражение: теперь уж нельзя было не признать, что мистер Элтон ведет себя так, будто влюблен не в Харриет, а в нее саму. Ежели она сейчас не ошибалась, то такое гнусное непостоянство заслуживало самого глубокого презрения, и ей все труднее становилось сдерживать гнев.
Между тем викарий обратился к хозяйке дома, желая сделать ее своей союзницей. Не присоединит ли миссис Уэстон свой голос к его увещеваниям? Не поможет ли убедить мисс Вудхаус в том, сколь опасно посещать больную, покуда не установлено, не заразителен ли недуг? Он лишь тогда будет удовлетворен, когда получит от Эммы обещание беречься. Пускай же бывшая наставница окажет на нее влияние!
– Такая забота о других и такое небрежение к себе! – продолжил викарий. – Она просила меня остаться сегодня дома из-за того лишь, что я немного осип, сама же не хочет оградить себя от угрозы гнойного воспаления горла! Справедливо ли это, миссис Уэстон? Рассудите нас. Разве не имею я причины жаловаться? Уверен в вашем любезном содействии.
Эмма увидела, что слова мистера Элтона и тон, коим они были сказаны, удивили миссис Уэстон, причем немало, ибо та не могла понять, по какому праву он так печется о мисс Вудхаус. Сама же Эмма, оскорбившись, не находила сколько-нибудь достойного ответа. Выразив свое негодование одним только взглядом (но таким, который должен был возвратить мистера Элтона в подобающие границы), она пересела к сестре и отдала все внимание беседе с ней.
Того, как принял викарий данный ему отпор, Эмма узнать не успела, ибо вошедший в эту минуту мистер Джон Найтли взволновал общество вестью о том, что снег запорошил дорогу и продолжает валить, подгоняемый сильным ветром. В заключение своей речи он обратился к тестю:
– Вашим зимним путешествиям, сэр, будет положено весьма увлекательное начало. Пробираться домой сквозь метель, полагаю, ново как для вашего кучера, так и для лошадей.
Бедный мистер Вудхаус от испуга утратил дар речи, все же прочие нашлись что сказать: одни были удивлены, другие, напротив, не удивились, каждый задал какой-нибудь вопрос или отыскал слова утешения. Миссис Уэстон и Эмма постарались, подбодрив старика, отвлечь его внимание от зятя, довольно жестокосердно упивавшегося своим триумфом:
– Я не мог не восхищаться вами, сэр, когда вы отважились покинуть дом в такую погоду. Ведь вы, конечно, предвидели скорое начало метели – нельзя было не заметить первых хлопьев снега. Ваша решимость привела меня в восхищение, сэр. А до дому, позвольте вас уверить, мы доберемся превосходно. Еще пара часов снегопада едва ли сделают дорогу совершенно непроезжей, а экипажей у нас два. Если один и опрокинется где-нибудь посреди безлюдного поля, то есть же второй! Не сомневайтесь: к полуночи все мы прибудем в Хартфилд целые и невредимые.
Мистер Уэстон, испытывавший торжество иного рода, признался, что знал о метели, однако молчал, дабы мистер Вудхаус не встревожился и не заспешил в обратный путь. Снега же выпало совсем не так много, и помешать возвращению гостей в свои дома он никак не мог – это, увы, была лишь шутка. Мистер Уэстон, говоря по правде, желал бы видеть дорогу заметенной, чтобы все общество осталось ночевать в Рэндалсе, – наверняка для всех нашлись бы комнаты. Жена его могла подтвердить: стоило ей проявить немного находчивости, и каждый гость был бы устроен на ночлег. (В действительности, однако, миссис Уэстон находила это довольно затруднительным, ибо в доме имелось всего две свободные спальни.)
– Что же делать, моя дорогая Эмма? Что делать? – то и дело повторял мистер Вудхаус, ничего более не в силах вымолвить.
Именно у нее, у младшей своей дочери, он привык искать утешения и теперь немного приободрился, когда она заверила его, что бояться нечего, что кучер и лошади у них замечательные и что рядом друзья.
Старшая же дочь испугалась не менее его самого. Боязнь оказаться запертой в Рэндалсе, меж тем как дети остались в Хартфилде, всецело овладела ею. Вообразив себе, будто для людей бесстрашных дорога пока еще пригодна, но медлить нельзя ни секунды, она решила, что папеньке с Эммой лучше переночевать в гостях, а ей самой с мужем следует выехать тотчас, какие бы ужасные сугробы ни преграждали им путь.
– Прошу тебя, милый, вели скорее подать карету. Быть может, мы еще сумеем добраться до дому, если отправимся безотлагательно. А ежели что-то случится, я выберусь и пойду пешком. Мне нисколько не страшно. Я хоть полдороги могу прошагать, а как приду – сей же час сменю обувь, хотя от промоченных ног я никогда не простужаюсь.
– В самом деле? – воскликнул ее муж. – Мое удивление безмерно, дражайшая Изабелла, ведь обыкновенно ты простужаешься от всего. Домой пешком! Славно ты для этого обута, осмелюсь сказать! В такую погоду не то что тебе – лошадям придется несладко.
Изабелла обратилась за одобрением к миссис Уэстон, которой ничего не оставалось, кроме как согласиться с нею. Тогда она взглянула на Эмму, но та продолжала надеяться, что уехать смогут все. Спор об этом был еще в разгаре, когда возвратился мистер Найтли, который сразу после того, как брат сообщил о снегопаде, вышел из дома взглянуть, так ли страшна метель, и не увидел ничего такого, что могло бы помешать гостям разъехаться по домам, причем в любое время – немедленно или час спустя. Он даже вышел за ворота и прошагал немного по дороге в сторону Хайбери: снега выпало с полдюйма, не более, а кое-где даже земля проглядывала. В воздухе еще кружились редкие снежинки, но облака уже редели и вскоре снегопад обещал совсем прекратиться. Мистер Найтли поговорил с возницами, и оба подтвердили: опасности нет.
Эта весть, несказанно осчастливившая Изабеллу, обрадовала и младшую ее сестру, ибо папенька, насколько ему позволял нервический склад, тотчас успокоился. Однако после пережитого им волнения о полном его умиротворении нельзя было даже мечтать, покуда он оставался в Рэндалсе. Старик позволил убедить себя в безопасности возвращения домой, однако его никак не удавалось уверить в том, что еще часок в гостях у мистера и миссис Уэстон также ничем ему не повредит. Покамест другие уговаривали его на все лады, мистер Найтли и Эмма решили дело, обменявшись буквально парой фраз:
– Ваш отец не перестанет тревожиться, так отчего бы вам не уехать?
– Ежели остальные готовы, то готова и я.
– Позвать слугу?
– Зовите.
Колокольчиком вызвали слугу, и было велено закладывать экипажи. Через несколько минут Эмма надеялась увидеть того, кто весь вечер так ей докучал, высаженным из кареты возле собственного дома, где он остынет и протрезвеет. Другой же ее беспокойный спутник вскоре должен был вновь обрести довольное расположение духа, возрадовавшись тому, что все невзгоды путешествия остались позади.
Экипажи подали, и мистер Вудхаус, неизменный предмет первого внимания в таких случаях, был с осторожностью водворен мистером Найтли и мистером Уэстоном в собственную карету. Но что бы ни говорили эти джентльмены, их слова не могли предотвратить некоторого беспокойства, вновь овладевшего стариком при виде снега, устлавшего землю, и небосвода, более темного, нежели он привык видеть. Ах, до чего трудный путь им предстоит! Как тяжело будет бедняжке Изабелле! А бедняжке Эмме придется ехать в следующем экипаже. Что же им всем делать? Лучше бы, сколько возможно, держаться вместе. Переговорили с Джеймсом. Он обещал ехать очень тихо, не отрываясь от второй кареты.
После отца уселась Изабелла. Следом вошел ее муж, позабывший о том, что на пути в Рэндалс сидел не с ней, и потому Эмма, препровожденная во второй экипаж мистером Элтоном, оказалась обреченной на уединение с ним. Если бы не подозрения минувшего вечера, этот тет-а-тет был бы ей даже приятен: они говорили бы с викарием о Харриет, и три четверти мили промелькнули бы как одна. Теперь же Эмма тяготилась его обществом, полагая, что он выпил слишком много доброго вина мистера Уэстона и потому наверняка станет нести всякий вздор.
Дабы охладить его собственной сдержанностью, она заговорила с ним серьезно и церемонно о погоде, но не успела произнести и двух слов: едва их экипаж вслед за первым выехал из ворот, как рука ее была сжата в ладони мистера Элтона. Он решительно потребовал к себе внимания, ибо не мог не воспользоваться драгоценной возможностью открыть мисс Вудхаус те чувства, о которых она уж наверняка догадывалась. Он надеялся… он боялся… он обожал… он готов был умереть, если она его отвергнет, однако льстил себя мыслью, что его пылкая к ней привязанность, его безмерная любовь не оставит ее равнодушной. Говоря попросту, он намерен был добиться согласия в самый короткий срок. И это происходило на самом деле! Мистер Элтон, ухаживавший за Харриет, без колебаний, без извинений, даже без робости объяснялся в любви ей – Эмме! Она пыталась его остановить, но тщетно: он продолжал говорить, пока не высказал все до конца. Как ни велик был ее гнев, в ту минуту она решила сдержаться, надеясь, что безумие мистера Элтона в значительной мере вызвано вином, а потому может еще пройти. Полусерьезно-полушутя (в теперешнем странном положении этот тон казался ей наилучшим) она ответила:
– Мистер Элтон, я, право, не знаю, что и думать! Неужто вы говорите все это мне? Вы, должно быть, забылись и приняли меня за мою подругу. Извольте: ей, мисс Смит, я передам любое ваше послание, – но сама не стану слушать таких речей. Прошу вас, довольно!
Мисс Смит? Послание мисс Смит? Что мисс Вудхаус хотела этим сказать? Повторяя ее слова, он сообщил своему голосу такое высокомерие, такое хвастливое притворное негодование, что она, не удержавшись, воскликнула:
– Мистер Элтон, это неслыханно! Я нахожу вашему поведению только одно объяснение: вы не в себе, – иначе не осмелились бы говорить со мной в таком тоне и так отзываться о Харриет. Овладейте же собою и замолчите – тогда я постараюсь все это забыть.
Но мистер Элтон, выпивший довольно, чтобы разгорячиться, был все же не так пьян, чтобы утратить рассудок, и превосходно сознавал смысл собственных слов. Пылко отклонив упреки в непостоянстве, чувствительно ранившие его, и без особого жара изъявив почтение мисс Смит как подруге мисс Вудхаус, мистер Элтон заявил, что не может взять в толк, к чему теперь поминать эту девицу, если предмет его страсти вовсе не она. Снова заговорив о своей любви, он стал с большим упорством добиваться благосклонного ответа.
Видя, что викарий не так уж и пьян, а стало быть, непостоянство его и самонадеянность не могут быть приписаны хмельному помутнению ума, Эмма заговорила суровее:
– Увы, я более не могу сомневаться. Вы выразились достаточно ясно. Мистер Элтон, я не в силах выразить вам моего негодования. Весь минувший месяц вы ухаживали за мисс Смит, чему я была ежедневной свидетельницей, и после этого смеете в такой манере адресоваться ко мне? До сего момента я даже вообразить себе не могла столь непростительной ветрености! Уверяю вас, сэр, я чрезвычайно, чрезвычайно далека от того, чтобы поощрять подобное!
– Боже правый! – вскричал мистер Элтон. – Как прикажете вас понимать? Мисс Смит! О ней я даже и не думал! Не будь она вашей подругой, я никогда не обратил бы на нее ни малейшего внимания. Единственно потому что вы с нею дружны, мне не было безразлично, жива она или мертва. Ежели она что-то себе вообразила, виной этому лишь собственная ее фантазия. Мне очень жаль, ужасно жаль, но чтобы мисс Смит… О, мисс Вудхаус! Кто заметит мисс Смит, когда рядом вы! Клянусь честью, напрасно вы упрекаете меня в ветрености. Ни о ком, кроме вас, я не помышлял, ни одной другой девице не делал знаков внимания. Все, что бы я ни делал и что бы ни говорил за многие недели, имело одну только цель – выказать вам мое обожание. Неужто вы в самом деле можете в этом сомневаться? Нет! – отвечал он сам себе игривым тоном, который находил, очевидно, обаятельным. – Уверен: вы все видели и все понимали.
Услыхав такие слова, Эмма испытала чувства, недоступные описанию, и трудно сказать, которое из них взяло верх над другими.
В негодовании она не сумела тотчас ответить, и несколько секунд ее молчания были восприняты мистером Элтоном, все еще не терявшим надежды на согласие, как добрый знак. Попытавшись вновь завладеть ее рукой, он радостно воскликнул:
– Несравненная мисс Вудхаус! Позвольте мне заметить, что ваше безмолвие подтверждает мои слова: вы давно меня разгадали.
– Нет, сэр, отнюдь не подтверждает! До сего момента я ни о чем не подозревала, находясь в полнейшем заблуждении относительно истинных ваших намерений, теперь же мне очень жаль, что вы раскрыли мне свои чувства. Я несказанно далека от того, чтобы… Ваше внимание к моей подруге Харриет, ваши ухаживания за ней (именно так я истолковывала вашу любезность) были для меня отрадны, и я всею душой желала вам успеха, но если бы заподозрила, что в Хартфилд вас влечет не она, то, несомненно, перестала бы одобрять ваши частые визиты. Возможно ли поверить, будто вы не добивались особенного расположения мисс Смит, не имели на нее серьезных видов?
– Никогда, сударыня! – с горячностью возразил уязвленный мистер Элтон. – Никогда, уверяю вас! Чтобы я помышлял о мисс Смит… Она по-своему славная девушка, и я буду рад, если ей удастся хорошо устроиться в жизни. Я желаю ей всяческих благ, и, бесспорно, найдется мужчина, которого не смутит… Но всякий должен сознавать свое положение. Мое, осмелюсь сказать, совсем недурно. Я вполне могу надеяться, что женюсь на ровне, и мне нет нужды так отчаиваться, чтобы ухаживать за мисс Смит! Нет, сударыня, Хартфилд я посещал только лишь ради вас, и то, как вы меня поощряли…
– Я вас поощряла? Сэр, вы глубоко заблуждаетесь! Вы были для меня поклонником моей подруги – не более. Ни в каком ином качестве я не могла бы вас к себе приблизить. Я очень сожалею, однако хорошо еще, что все разъяснилось сейчас, а не позднее. Продолжай вы и дальше вести себя по-прежнему, мисс Смит, вероятно, получила бы ложное представление о ваших намерениях, ибо она, как и я, не знала, сколь вы щепетильны в отношении неравенства между вами. Касательно вашего разочарования, то, надеюсь, оно скоро пройдет. Я же в настоящее время не помышляю о замужестве.
Мистер Элтон был так зол, что не сумел вымолвить более ни слова. То, как решительно ему отказали, делало всякие дальнейшие уговоры бессмысленными. В этом состоянии взаимной обиды и едва сдерживаемого возмущения им предстояло оставаться наедине еще несколько минут, ибо возница, щадя нервы мистера Вудхауса, вел лошадей шагом. Если бы Эмма и викарий не были друг на друга так сердиты, то, верно, сгорали бы от неловкости, но чувства, владевшие ими, оказались столь сильны, что не оставили места для смущенных колебаний. Даже не заметив, как экипаж свернул на Викариеву дорогу и как остановился, они очутились перед дверью пасторского дома, и мистер Элтон не замедлил выйти. Эмма сочла необходимым пожелать ему доброй ночи. Он ответил холодно и гордо, ни слова не прибавив. Она же в неописуемом раздражении была доставлена в Хартфилд.
