Текст книги "Мистер Ивнинг"

Автор книги: Джеймс Парди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

– И то правда, давай все забудем. Господи, а я весь джем слопала, – весело сказала она.

– Ага, я заметил.

– Но я хочу жить только для тебя, – снова сказала она страстно, думая лишь о своих чувствах, и протянула к нему руку. – Ты – все, что у меня есть, Гиббс.

Он уставился на нее. Она плакала.

– Я не могла ничего тебе дать. Знаю, таких, как я, друзьям не показывают.

– Ма, черт возьми.

– Не ругайся, – перебила она. – Может, я и неграмотная, и по-английски говорю неправильно, но я не богохульница и тебя никогда этому не учила. Так-то вот, – она достала носовой платок и вытерла глаза, отчего они показались еще более старыми и уставшими.

– Ма, – он опять взял гармонику, – нет у меня никаких друзей.

– Нет? – усмехнувшись, переспросила она, а затем, перестав плакать и вникнув в смысл фразы, снова властно спросила: – Что значит «нет»?

– То и значит, ма. Нет у меня никаких друзей.

– Ну, может, Спиро.

– Ох уж этот гречонок. Опять к нему вернулись.

– А откуда им, по-твоему, взяться – друзьям-то?…

– Разве ты не ходишь в колледж, как все остальные? – выпалила она скороговоркой. – Неужто мы не стараемся, Гиббс?

– Не кипятись. Мне все равно, потому что друзей у меня нет. И я ничем тебя не попрекаю.

– Ты ходишь в колледж, и у тебя должны быть друзья. Разве не так?

– Слушай, черт возьми, ходить в колледж и заводить друзей – не одно и то же. Особенно для такого парня, как я…

– А что с тобой не так? Ты же симпатичный, красивый мальчик.

– Ма, черт.

– Немудрено, что этот грек тебя рисует. Ты ведь красавчик.

– Да не в том дело, – сказал он с тоской. – Спиро просто нужно кого-то нарисовать.

– Не понимаю, почему у тебя нет друзей. Ведь все при тебе: внешность, ум, ты можешь говорить и вести себя благородно, если захочешь…

– В этом колледже надо быть богатым. А родители должны быть.

– Так вот в чем дело? – она внезапно побелела и взглянула ему прямо в лицо.

– Ма, я не имел в виду тебя. Я сказал это вовсе не для того, чтоб тебе.

– Тихо, молчи.

– А может, все-таки лучше об этом поговорить, ма?

– Я ничего не в силах изменить. Что было, то было – прошлого не воротишь. Может, я и согрешила, перед тем как ты появился на свет, Гиббс.

– Ма, умоляю, речь не о тебе.

– Я стояла за тебя горой, Гиббс, – словно давая показания перед глухим судьей, тараторила она. – Ты не вправе этого отрицать.

Она уставилась на него, как полоумная.

– Хотелось бы мне посмотреть, как эти богатейки со своими жирными холеными муженьками делают ту же работу, что и я, – теперь она уже не могла остановиться: с губ сами собой слетали слова, обычно приберегаемые для долгих, бессонных, полных ненависти ночей.

Она быстро встала, будто собираясь выйти из комнаты.

– Ни мужа, ни отца во всем доме! Хотела бы я посмотреть, что бы они делали на моем месте. Да будь они прокляты!

Побледнев так же, как она, и съежившись, Гиббс выжидал.

– Будьте вы прокляты! – кричала она. – Прокляты!

Она села и разрыдалась.

– Если у тебя нет друзей, мне нечем помочь, – подавив последнюю вспышку гнева, сказала Мерта. – Нечем.

– Ма.

Ему тоже хотелось расплакаться, но внутри что-то каменное, горькое и непреклонное удерживало от слез. Часто по ночам, когда он лежал в кровати, зная, что в соседней комнате не смыкает глаз Мерта, хотелось встать, подойти к ней и вместе поплакать, но он так и не решился.

– Может, что-нибудь поменять в доме? – вдруг спросила она, утирая слезы, грудь вздымалась от нового их прилива. – Все, что смогу, я сделаю.

– Ма, – сказал он и встал, гармоника упала на линолеум.

– Ты уронил свою… игрушечку, – она поджала губы.

– Да не игрушка это, – начал он. – На таких даже профессионалы играют на сцене. Да и вообще.

– Ясно, – подхватила она, пытаясь унять бурю, которая могла разразиться в душе и, сметая все на своем пути, бушевала бы уже до самой смерти.

– Сыграй что-нибудь, Гиббс, голубчик, – взмолилась она.

Он хотел спросить, как она себя чувствует.

– Играй, играй, – в отчаянии твердила мать.

– Что тебе сыграть, ма? – он смертельно побледнел.

– Просто сыграй, что тебе нравится.

Тогда он начал «Луна взошла», но слишком уж дрожали губы.

– Играй, – она стала отбивать такт руками со вздувшимися венами, без колец и украшений.

Он смотрел на ее руки, прижимая губы к крошечным истертым отверстиям гармоники, которую назвал «профессиональным инструментом».

– Забавная мелодия, – сказала Мерта. – Никогда раньше не слышала. Как, ты сказал, называется?

– Ма, умоляю!

Он протянул руку.

– Не сейчас, – приказала она. – Просто играй. Играй.

СПОКОЙНОЙ НОЧИ, ЛЮБИМАЯ

перев. В. Нугатова

Перл Миранда вышла в чем мать родила из классной комнаты в Школе Джорджа Вашингтона, где преподавала в восьмом, спустилась по Локаст-стрит, подождала, пока машины, остановившись на красный свет, снова тронутся, а затем поспешила, насколько позволял ей собственный вес, по Смит-авеню.

Она выждала под еще голой катальпой, пока на другой стороне улицы пройдут несколько мужчин. Было довольно темно, но Перл опасалась, что ее все равно заметят.

Затем, снова направившись по Смит-авеню, промчалась мимо девочки, которая ее окликнула, хоть и не узнала.

В конце концов, свернула к дому Уинстона Крамера, который давал фортепьянные уроки для начинающих, она преподавала ему в восьмом классе почти двадцать лет назад.

Позвонила в дверь.

В венецианское окно увидела Уинстона: он сидел в мягком кресле и делал себе маникюр.

Она все звонила и звонила, но он так и не сдвинулся с места.

Через дорогу какая-то женщина вышла на крыльцо и стала наблюдать.

Тогда Перл постучала в дверь и тихо позвала Уинстона. Она увидела, как тот с сердитым видом встал.

– Я же отказался от подписки, – услышала его раздраженный, резкий голос. – Не нужны мне ваши «Вести»…

Он заметил Перл и остановился, глядя на нее из-за стеклянной двери. Затем осторожно открыл.

– Мисс Миранда?

– Впусти, ради бога. Открывай, не бойся.

Женщина через дорогу по-прежнему стояла на крыльце и смотрела на дом Крамера.

– Мисс Миранда, – повторил Уинстон, когда она вошла внутрь.

– Принеси купальный халат или что-нибудь, Уинстон. Ради бога, – испепеляющий взгляд.

Уинстон постоял с минуту, пытаясь смотреть только в лицо.

Затем что-то промямлил и отправился наверх, лопоча на ходу.

Перл Миранда опустила жалюзи на венецианском окне, и заметив, что на маленьком боковом жалюзи подняты, опустила их тоже. Затем взяла музыкальный альбом и прикрылась им.

– Боже правый, – сказал Уинстон, протянув ей купальный халат.

Она надела его с некоторым трудом, но Уинстон ей не помог. Она села.

– Что вам принести? – спросил он.

– Обычно в таких случаях подают бренди, – ответила Миранда. – В случаях обнажения, – речь ее, как всегда, была грамотной, точной и образованной. – Но думаю, ты помнишь, как я отношусь к спиртному.

– Я тоже не пью, мисс Миранда.

– Горячее молоко будет в самый раз, – теперь она, казалось, говорила снисходительно. – Только бы не простудиться. – Взглянув на свои босые ступни, она поинтересовалась: – У тебя случайно нет домашних тапочек?

– Остались мамины.

Едва она собралась сказать: «Подойдут», как он уже помчался по ступенькам наверх.

Вернувшись, Уинстон стал вести себя чуть непринужденнее и помог ей обуть щекочущие домашние тапочки, отороченные кроличьим мехом.

– Что случилось? – спросил он в коленопреклоненной позе, подняв на нее глаза.

– Для начала дай мне горячего молока.

Он направился в кухню, но затем, обернувшись, спросил:

– Мисс Миранда, с вами действительно все в порядке?

Она кивнула.

– Может, вызвать врача?

Она энергично покачала головой.

Он вернулся в комнату, левая ладонь медленно скользила по горлу.

– На вас напали? – спросил он.

– Нет, Уинстон. А теперь принеси мне, пожалуйста, молока, – она говорила с ним точно так же, как двадцать лет назад в классе.

Пока он был на кухне, мисс Миранда погрузилась в теплый, мягкий уют купального халата и тапочек. Она слышала, как Уинстон бормочет себе под нос, нагревая молоко. Наверное, все одинокие люди разговаривают с собой – она и сама никак не могла отучиться от этой прискорбной привычки.

В ожидании мисс Миранда посмотрела на фортепьяно «Болдуин», заваленное учебниками Черни^[6]. На табурете высилась еще одна стопка нот.

Мисс Миранда огорчилась, представив, как Уинстон зарабатывает на жизнь, целый день, а то и часть вечера слушая бездарных детей, разучивающих гаммы. Не мужская это профессия.

Потом она вспомнила сетования сестры, что и сама Перл вынуждена преподавать в восьмом классе.

– Я дрожу еще больше, чем в ту минуту, когда вы вошли, – еле слышно промямлил Уинстон, внося небольшой мексиканский поднос с дымящейся кружкой молока и чашкой.

– Прелестно, – сказала Миранда.

– Сейчас схожу за салфеткой, – он вновь исчез из комнаты.

– Не беспокойся, – крикнула она вдогонку, хоть и не очень громко: салфетка и впрямь не помешала бы.

Попивая горячее молоко, мисс Миранда чуть икала.

Уинстон убрал с фортепьянного табурета нотные тетради, сел и стал за ней наблюдать.

– Может, щепоть корицы? – он показал на чашку.

Мисс Миранда покачала головой.

– Всего пару часов назад я вынул из духовки пирог, – сообщил он. – Не хотите кусочек?

– С чем он, Уинстон?

– С красной малиной. Свежей.

Она секунду изучала его лицо.

– Ладно, – сказала мисс Миранда, словно посоветовавшись с третьей стороной. – Ты сам себе готовишь, Уинстон?

– Да, после смерти мамы. Но даже при ней я немного стряпал.

– Уверена, что ты – искусный кулинар, Уинстон. Ты всегда был способным мальчиком, – на последней фразе она понизила голос.

– Я ведь не разговаривал с вами с восьмого класса, – довольно громко напомнил Уинстон.

– Думаю, да, – мисс Миранда отпила еще молока. – То, что надо.

– Хотите еще чашку?

– Не откажусь.

Он взял поднос с посудой и вышел на кухню.

После его ухода мисс Миранда что-то пробормотала, схватилась руками за голову и вдруг вскрикнула, точно от боли:

– Боже!

Затем ее лицо расправилось, она успокоилась и сложила руки на халате.

По возвращении Уинстон протянул ей еще одну чашку молока, она поблагодарила.

– Вы не ранены, мисс Миранда? – вновь спросил он испуганно.

– Надо мной просто подшутили, Уинстон, – она взглянула на него широко открытыми глазами.

Но было заметно, что мисс Миранда говорит неправду, и, когда она отвернулась, Уинстон с грустью и разочарованием уставился в пол. Затем он встал с фортепьянного табурета, направился к мягкому креслу и плюхнулся.

– Вы меня напугали, – он провел рукой по груди.

– Только никому не рассказывай.

– Может, все-таки вызвать полицию или кого-нибудь? – спросил Уинстон, и она заметила, как сильно он расстроен.

– Главное – успокойся. Разумеется, не надо никакой полиции. Уладим все сами.

– Вы сказали, это была шутка, мисс Миранда.

Она кивнула.

Наступила долгая пауза.

– Теперь пирог с малиной? – вяло спросил он.

Она аккуратно вытерла руки льняной салфеткой.

– Мог бы дать бумажную, Уинстон. Ты ведь и обстирываешь себя сам?

Он промямлил нечто вроде: «К сожалению, да».

– Принесу вам пирога, – и вышел из комнаты.

После довольно длительного отсутствия Уинстон принес большой кусок пирога с малиной на расписной тарелке.

– Как мило, – сказала мисс Миранда.

Она откусила и промычала от удовольствия: «Мммм».

– Мне хочется вам помочь, – почти проскулил он.

– Сядь, Уинстон, и помолчи. Лучше не сделать ничего, нежели совершить ошибку, – увещевала она.

– Но я же знаю, что вы не совершили никакой ошибки, – сказал Уинстон хнычущим голосом.

– Я все объясню, как только доем пирог. Но волноваться тут не о чем.

– Кто-нибудь видел, как вы сюда вошли?

Она пожевала пару секунд.

– Есть такое подозрение. Кто живет через дорогу? – она ткнула вилкой в сторону того дома.

– Только не Берта Уилсон, – вскрикнул Уинстон.

– На крыльцо вышла женщина. По-моему, она меня заметила. Разумеется, я знаю Берту Уилсон.

– О, черт, – Уинстон повысил голос и взглянул на нее почти укоризненно. – Все это так… непривычно, – воскликнул он, подразумевая какое-то словцо покрепче.

– Уинстон, ты должен сохранять спокойствие, – сказала мисс Миранда. – Я пришла сюда вынужденно, и ты это знаешь.

– Да я вас и не упрекаю, – к нему уже вернулось самообладание.

– Тогда давай успокоимся и возьмем себя в руки, – она передала ему тарелку из-под пирога. – Как красиво люди расписывают фарфор, – она показала на тарелку.

– Тетушка Лоис вручную расписала весь мамин.

Он вышел из комнаты с тарелкой, и на пару минут в доме воцарилась тишина. Затем мисс Миранда услышала шум воды на кухне и догадалась, что Уинстон моет посуду.

– Аккуратист, – сказала вслух.

Затем она покачала головой, хоть и вовсе не над его аккуратностью, и снова вскрикнула:

– Боже!

Примерно четверть часа спустя он вернулся в гостиную, сел, скрестив ноги, и сказал:

– Ну вот.

– Думаю, я даже не простужусь, – улыбнулась она.

Уинстон пристально посмотрел, и она ощутила неприязнь. На его лице появилось раздражение, он упрямо сжал рот.

– Мама давно умерла? – спросила мисс Миранда.

– В апреле будет два года, – ответил он безучастно.

Мисс Миранда покачала головой, развернула льняную салфетку и расстелила ее на коленях поверх купального халата.

– Надо мной сегодня подшутили, – сказала она и осеклась.

– Кто-нибудь видел, как вы переходили спортивную площадку?

– Спортивную площадку?

– Там очень мало деревьев – негде спрятаться, – пояснил он.

– Трудно сказать.

– Мисс Миранда, если вы… пострадали, я должен вызвать врача.

– Хочешь, чтобы я ушла? Тогда я уйду.

– Я не это имел в виду.

– Пожалуйста, успокойся, Уинстон, – взмолилась она.

– Я спокоен, мисс Миранда. Но, боже мой, нельзя же просто так сидеть и делать вид, будто с вами ничего не случилось. Это неслыханно!

Она сидела, пытаясь посмотреть на все его глазами. Ей даже некогда было об этом подумать.

– Я нисколько не пострадала, Уинстон, не считая того, что я голая. И я уже сказала, что, наверное, даже не простужусь.

– Я могу сходить к вам домой и принести одежду.

Она радостно кивнула и сказала:

– Завтра.

– Сегодня! – подчеркнул он.

– В шесть вечера в класс вошел молодой человек, похожий на одного из моих бывших учеников, – начала она свой рассказ. – Я как раз вытирала доску.

Уинстон взглянул на нее и побледнел.

– Он спросил, помню ли я его. Я ответила, что нет, хотя лицо было знакомое… Потом он спросил, помню ли я Элис Роджерс. Разумеется, помню. Видишь ли, мы как раз исключили ее в прошлом семестре. Она влипла сама и втянула в это дело почти всех мальчишек из восьмого. Наверное, ты читал в газетах. Помнишь ту историю с Элис Роджерс? – спросила мисс Миранда.

Уинстон неуверенно кивнул.

– Этот парень, на вид ему было не больше двадцати. Максимум, твоего возраста, Уинстон. Он сказал: «Пришел черед расплатиться за Элис Роджерс – за ее погубленное имя и репутацию». «Я всего лишь хотела обеспечить для Элис Роджерс будущее», – сказала я. «В колонии для малолеток?» – мерзко ухмыльнулся он.

Мисс Миранда умолкла, возможно, рассчитывая на поддержку Уинстона, но он промолчал.

– Потом, – продолжила мисс Миранда, – он приказал мне раздеться. Понимаешь, у него был пистолет.

Уинстон встал и направился в соседнюю комнату.

– Ты куда? – крикнула мисс Миранда.

Он оглянулся, попросил прощения, затем вернулся и сел.

– Он сказал, что, если я не подчинюсь, он выстрелит, – произнесла она сухо.

Мисс Миранда смотрела на Уинстона, уверенная, что тот ее не слушает.

– Он забрал у меня всю одежду – даже обувь и ключи, а затем, пообещав, что я запомню Элис Роджерс на всю оставшуюся жизнь, ушел и бросил меня на произвол судьбы.

Уинстон снова уставился на ковер.

Голос мисс Миранды продолжал:

– Я позвала его из-за перил, крикнув вдогонку: «Как же я доберусь домой?»

Ее голос замер. Вдруг она схватилась руками за голову и закричала:

– О боже, боже!

– Вам больно? – Уинстон оторвал осоловелый взгляд от ковра.

– Нет, – быстро ответила она.

– Голова кружится, – сказал Уинстон.

– Я совершенно не помню этого молодого человека, – продолжила мисс Миранда. – Понимаешь, Уинстон, когда преподаешь столько лет и когда ты уже в таком возрасте, все молодые люди, как, впрочем, и все старые, кажутся на одно лицо.

– Мисс Миранда, можно, я кому-нибудь позвоню? Мы должны сообщить…

– Нет, – сказала она. – И слышать не желаю. А теперь, пожалуйста, успокойся и не расстраивайся из-за случившегося. Я хочу переночевать у тебя.

– Тот молодой человек, о котором вы рассказываете, он не причинил вам никакого вреда?

– Нет, – словно обороняясь, ответила мисс Миранда.

Она посмотрела на Уинстона.

Вдруг он почувствовал тошноту и выскочил из гостиной в комнатку рядом с кухней.

Видимо, Уинстон не успел прикрыть за собой дверь, и мисс Миранда услышала, как его вырвало.

– Ну и ну, – сказала она.

Войдя в туалет, она увидела, как он изо всех сил тужится над унитазом.

– Уинстон, давай я поддержу тебе голову, – предложила она, но он не шелохнулся.

Мисс Миранда взяла его за голову, и Уинстона вырвало снова.

После чего она сняла с вешалки чистое полотенце и вытерла ему рот.

– Я подцепил вирус, – объяснил Уинстон.

Он повернулся к унитазу, и его опять вырвало.

– Бедняжка, – мисс Миранда вновь вытерла ему рот полотенцем. – Теперь тебе лучше прилечь, – посоветовала она.

Он направился в смежную комнату с двуспальной кроватью и лег.

Она помогла ему снять обувь и прикрыла одеялом.

– Прости, что расстроила тебя, – извинилась она.

– Нет, мисс Миранда, это все вирус. Никак не вылечусь. Подхватываю от своих учеников – то от одного, то от другого.

– Просто лежи спокойно.

Едва он задремал, как она вновь воскликнула:

– Боже, боже!

Видимо, она тоже вздремнула в кресле подле двуспальной кровати и немного спустя резко очнулась, услышав, что он опять тужится в туалете. Мисс Миранда поспешила туда, чтобы поддержать ему голову.

– Уинстон, бедняжка, – сказала она, чувствуя, что его волосы взмокли от пота.

– Как вы могли смотреть, когда меня тошнило? – спросил он позже, после того как они вернулись в спальню.

– Я ведь тридцать лет преподаю в средней школе, – напомнила она.

– Мисс Миранда, – внезапно сказал он, – вас сегодня изнасиловали?

Она уставилась на него.

– Я должен вызвать врача, – он вытер рот.

– Меня не… изнасиловали, – возразила она.

Он взглянул на нее:

– Тот парень просто попросил вас раздеться?

Она кивнула.

– Из-за Элис Роджерс, – повторил он ее слова.

– Я свидетельствовала против Элис в суде, – добавила мисс Миранда, – и ее отправили в колонию для малолетних.

– Ну, это вы так рассказываете.

– Я не стала бы тебе лгать.

– Вам никто не поверит.

– Тебе нельзя так много разговаривать, Уинстон, – мисс Миранда заботилась о его здоровье.

Он промолчал.

– Вас видела Берта Уилсон из дома напротив, – сказал он сонно.

– Да, она смотрела в мою сторону, – призналась мисс Миранда.

– Значит, она вас видела.

– Но ведь было очень темно.

– У Берты не глаза, а рентген.

– Ну хорошо, она меня видела, – сказала мисс Миранда. – Но мне же надо было куда-то зайти.

– Все в порядке, – произнес Уинстон. – О нас-то с вами никто плохого не подумает.

– О боже! – вдруг вскрикнула мисс Миранда.

Уинстон приподнялся на локтях.

– Вы пострадали, мисс Миранда? Что-нибудь болит?

Она подавила рыдания.

– Мисс Миранда, – начал Уинстон. – Тот молодой человек, что вошел сегодня в ваш класс… Вы слушаете меня?.. Этот молодой человек – Фред Роджерс, старший брат Элис Роджерс.

Мисс Миранда сдавленно всхлипнула.

– Вы слышали, что я сказал, мисс Миранда?

Она кивнула.

– Старший брат Элис Роджерс, – повторил он. – Я хорошо его знаю. Послушайте, мисс Миранда, я знаю, что он не мог просто раздеть вас догола и уйти. Или вы думаете, я совсем ничего не соображаю?

Она посмотрела на него в упор, и он отвел взгляд.

– Я хорошо знаю Фреда Роджерса, мисс Миранда, и понимаю, что он бы этим не ограничился. Он точит на вас зуб за то, что вы отправили его сестру в исправительную колонию.

– Мне уже почти шестьдесят, Уинстон, – сказала мисс Миранда из темного озерца своего кресла. – Если не возражаешь, давай закроем эту тему.

– Вам нужен врач.

Мисс Миранда опустила взгляд на длинный отворот купального халата.

– Да у вас кровь, – сказал Уинстон.

Он тут же завопил и скрючился на кровати от боли.

– Уинстон, господи.

– Видно, приступ аппендицита, – простонал он. – Ох-ох-ох, – и потрогал себя за живот.

– Значит, ты хочешь вызвать врача! – закричала мисс Миранда, словно он ее предал.

Он откинулся на спину и застонал. Его лицо позеленело, а затем пожелтело, словно вдруг осветилось прожектором.

– Боже правый! – воскликнула мисс Миранда.

– Сейчас полегчает, – сказал Уинстон и, превозмогая боль, ободряюще ей улыбнулся.

– Что мне делать? Что делать? – завопила она.

– Думаю, нам обоим нужен врач, – сказал Уинстон.

– Я не смогу рассказать ему, Уинстон… Мне шестьдесят.

– Теперь-то уж он заерзает, мисс Миранда.

– Ты знаешь Фреда Роджерса? – негромко вскрикнула она.

Уинстон кивнул.

– Но я же никогда у него не преподавала, – вздохнула она и вновь воскликнула: – Боже правый!

– Постарайтесь успокоиться, мисс Миранда.

Сам он казался теперь почти абсолютно спокойным.

– Может, приляжете? У вас кошмарный вид, – сказал он.

– Но мы же в безвыходном положении, Уинстон.

Она всплакнула.

Затем опустила голову на кровать и погладила Уистона по голове.

– Не знаю, сколько людей меня видели, – сказала она.

Уинстону полегчало, и он откинулся на спину. Боль отступила.

Словно по команде, мисс Миранда резко затряслась.

– Прилягте, – сказал Уинстон. – У вас озноб.

Он помог ей забраться под одеяло.

Когда положил ее голову на подушку, учительница вдруг завопила.

– Старайтесь лежать как можно спокойнее, мисс Миранда, – он помог ей укрыться.

Теперь она дрожала всем телом и вскрикивала:

– О боже! На седьмом десятке!

– Вам нужно хорошо выспаться, – уговаривал он.

– Боже правый. Господи!

– Утром врач поставит вас на ноги.

– Я никогда не смогу вернуться к детям в школу.

Уинстон погладил ее ладонь. Тошнота прошла, но в висках пульсировала сильная боль.

– Напомни, как зовут ту женщину из дома напротив? – уточнила мисс Миранда.

– Вы о Берте Уилсон?

Мисс Миранда кивнула.

– Я учила ее в восьмом классе – еще в 1930-м, подумать только!

– Я не хочу об этом думать, мисс Миранда.

– О чем – об этом?

– Ни о чем.

– Не верится, что все это случилось наяву, – призналась она Уинстону.

– Придет врач и поставит нас обоих на ноги.

– Не представляю, как я обращусь к врачу, вернусь в школу, и вообще, – заплакала она.

Мисс Миранда зарыдала, но немного спустя затихла.

– Спите, – сказал он.

Он хотел подняться наверх и лечь в бывшей маминой спальне, но не знал, хватит ли сил туда добраться. В конце концов, заполз обратно под одеяло к мисс Миранде: они лежали бок о бок и что-то бормотали под нос, будто находились в разных комнатах.

– Спокойной ночи, – сказал он.

Она приподняла голову с подушки.

– Спокойной ночи, любимая, – повторил гораздо тише.

Она взглянула на стену, к которой он обратился с последней фразой. Там висел портрет его матери – именно такой ее и помнила мисс Миранда.

– Боже, – прошептала она. – Боже правый.

БРЭВИС

перев. Д. Волчека

Мойра забрала Брэвиса из ветеранского госпиталя, хотя все говорили ей, что это без толку, а, коли ему сделается хуже, она и будет повинна в его смерти. Поправиться ему все равно не суждено, твердили люди, так что зря она хлопочет. Но Мойра была его бабушкой, не забудьте, так что она взяла Брэвиса в Флемптон, где у нее был хороший участок у самой рощи. Речка под боком и лес вокруг, а город всего в какой-то миле на запад, если по проселочной дороге, а по ней пройтись – одно удовольствие.

Брэвиса на войне совсем изрешетило, так сказали люди в госпитале: то ли пулями, то ли осколками, то ли всем сразу.

Говорил Брэвис редко. Спросишь о чем, а он моргает и на ногти глядит.

Мойра и не догадывалась, как он плох, пока внук не пробыл у нее с неделю, а там и сокрушаться было поздно. Наверняка пришлось ей погоревать, что взяла его из госпиталя, но если и жалела она иной раз, никогда ни с кем чувствами своими не делилась.

Ее двоюродный брат Кит заходил иногда, качал головой, но ничего не говорил и, недолго просидев, удалялся. Родители Брэвиса уже покинули этот свет и так давно, что их успели позабыть. Задолго до войны они умерли. Мойра была бабушкой Брэвиса с материнской стороны. Когда Брэвис был маленький, Мойра его не очень хорошо знала. А теперь не понимала, как с ним обходиться: начать с того, что он не контролировал кишечник и, куда бы ни пошел, брал с собой рулон туалетной бумаги.

После того, как он немного пожил у нее, ему вроде бы стало хуже, но Мойра и слышать не хотела о том, чтобы опять вернуть его в больничную палату.

Почти все время Брэвис тихонько сидел на старинном кресле-качалке и смотрел через дверной проем на рощицу за домом.

У него был на удивление хороший аппетит, так что Мойра много времени тратила на стряпню.

«Если я и ошиблась, – так начала она письмо своей сестре Лили, жившей в десяти милях, – я на попятный не пойду, буду стоять на своем, а люди пусть болтают, что им вздумается». Отчего-то она чувствовала, что закончить письмо не сумеет.

Брэвису нравилось ходить на почту и отправлять ее письма, так что лучше уж написать что-то другим родственникам, а он отнесет казенную открытку на главпочтамт, прихватив рулон туалетной бумаги. Именно эта его привычка, а не то, что случилось потом, и заставила людей судачить. У Мойры не хватало духу сказать Брэвису, чтобы не носил с собой рулон, да и знала она, что без бумаги ему не обойтись.

«Он столько всего сделал ради своей страны, отчего же люди не могут отвернуться, если видят, что он идет?» – написала она Лили.

– Брэвис, зайди, посиди. Пусть твои бедные ноги отдохнут, – сказала Мойра ему как-то раз, когда он ради нее сходил на почту в знойный августовский день. – Ты весь горишь: шел по такой жаре!

Она попыталась забрать у него туалетную бумагу, но он вцепился и не отдавал.

И после этого уже никогда не выпускал рулон из рук – и за обеденным столом, и когда сидел на крыльце и глядел на лес, и когда ходил на почту.

Мало-помалу она стала замечать, что все поры на его теле медленно исходят влагой, и нельзя сказать, что он больше не думал словами или не слышал слов, нет, но он был полностью поглощен тихими, похожими на шепот звуками, поднимавшимися из влажных частей у него внутри, а внутренности, израненные и изувеченные, принялись бережно покидать его, и казалось, что все, скрытое в нем, в один прекрасный день мирно выйдет наружу, так что нутро и кожа сольются в одну влажную массу. Мойра уразумела это и не спускала с него глаз, если, конечно, он не уходил на прогулку. Но она все равно не жалела, что взяла его из ветеранского госпиталя. Не согласится она, что это ошибка, не вернет его обратно. Нет, он ей родной, единственный человек на свете, кто считается с ней, и до конца его дней она останется рядом.

Она всегда говорила, что, когда он пару раз в неделю смотрит на нее и произносит «Мойра», для нее это лучшее вознаграждение. Это означает «спасибо», думала она, вот что это значит, и даже любовь. Его глянцевые каштановые волосы и борода, густая, как звериная шерсть, постоянно омывались струями пота. В такие минуты она трогала его волосы, и рука ее становилась мокрой, точно она выжимала швабру. Злосчастья, которые перенесло его тело, не сказались на волосах: они, можно сказать, расцвели. Ни волосы, ни бороду никогда не подстригали по теперешней моде.

Проведя с Брэвисом несколько ночей, она сообразила, что он не спит. Она и сама спала очень мало, но под утро на два-три часа погружалась в дрему. Мысль, что он не спит вообще, потрясла ее спокойный рассудок пуще всего остального. И все же она не сожалела о своем поступке. Она владела этим домом, землями вокруг, а Брэвис был от ее плоти и крови, и ради него она готова была что угодно сделать. Кроме того, она вообще не хотела, чтобы он лежал в госпитале для ветеранов, это ее кузен Кит устроил. Она отменила его задумку – вот отчего Кит так на нее взъелся.

Все началось в тот день, когда она навещала Брэвиса в госпитале, солнце как раз собиралось садиться. В его отделении никого не было, только черномазый мыл пол. Она взяла руку Брэвиса и, сжав ее, заговорила, словно умоляя на коленях: «Брэвис, ты выберешь бабушкин дом или хочешь жить тут? Скажи мне честно». Он глядел на нее, точно малое дитя, встревоженное среди ночи сиренами пожарных. Смутился, но пытался сосредоточиться на ее словах, долго молчал, а потом произнес: «Бабушкин дом» и кивнул несколько раз.

Так что, вопреки всем советам, инструкциям и мольбам, невзирая на мнение докторов и медсестер, которые говорили с ней и даже кричали на нее, она забрала его к себе. Одна сестра дала ей рулон туалетной бумаги, и они с Брэвисом ушли. Мойра была ошарашена и не могла отказаться от рулона, а Брэвис, словно уловив ее смятение, взял у нее бумагу, как подарок, и они спустились по длинному маршу белых чисто вымытых ступеней к грузовичку мистера Квиса, а потом приехали домой.

«Знаю, конечно, что меня будут осуждать, – закончила она открытку Лили в тот день, когда привезла Брэвиса, – но я чувствую, что получила послание от его родителей с небес. Хочу перед смертью сделать что-то для мальчика».

Стоило ей написать эти слова, и она увидела, что Брэвис, словно повинуясь телепатическому сигналу, ждет открытку, чтобы отнести на почту.

Иногда Лили телефонировала ей из Ист-Портиджа. Во время этих разговоров Брэвис, с которого бабушка не спускала глаз, садился в кресло-качалку и, положив рулон туалетной бумаги на колени, качался и качался беспрерывно. Даже со своего места в соседней комнате она видела, как влага выходит из его кожи и волос.

– Он выложился весь, – Мойра снова и снова возражала по телефону Лили. Когда она произносила эти слова, Брэвис поглядывал на нее, и нечто неясное, слабое подобие улыбки, скользило по его губам. На его лице никогда не появлялось понятного выражения – если таковые и были, они, должно быть, хранились в глубинах его внутренностей, толкавшихся и рвавшихся наружу, желавших развернуться простыней, покрыть его кожу и волосы.

Порой заходил кузен Кит, но дальше веранды не ступал и всегда настаивал на одном и том же:

– Хотя бы пристойности ради, – говорил Кит, – верни его в больницу.

– Они для него ничего не делали, – спорила с Китом Мойра.

Когда они с Китом говорили на веранде, Мойра то и дело с беспокойством заглядывала в дом. Она слышала, что кресло Брэвиса качается все быстрее и быстрее.

– У него есть право умереть рядом с близкими, – твердо заявила Мойра Киту, и Кит после этого встал и уехал взбешенный.

Вернувшись в дом, Мойра взяла руку Брэвиса, но тот резко выдернул ее и снова вцепился в рулон туалетной бумаги.