Текст книги "Мистер Ивнинг"

Автор книги: Джеймс Парди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Затем мистер Ивнинг снова откинулся на спинку и почувствовал, как слуга подоткнул одеяло под тапочки и бедра.

– По мнению миссис Оуэнс, снег действует на вас так потому, что кровь у вас жиже, чем у нас, северян, – попытался объяснить состояние молодого человека Джайлз.

Вдруг, прямо у себя над головой, мистер Ивнинг услышал, как плотники громко пилили и стучали молотками, будто они работали в этой же комнате. Он беспокойно засучил ногами в чулках.

В зале, расположенном напротив его кресла, но отделенном тяжелой перегородкой, миссис Оуэнс и двое джентльменов со смутно знакомыми голосами производили вслух опись имущества.

«Наверное, готовятся к аукциону», – решил мистер Ивнинг. Теперь он с зарождающейся тревогой и в то же время слабым восторгом слышал названия всех редкостных реликвий, выставляемых на продажу. Наименования этих роскошных предметов громко выкрикивал, сверял и равнодушно перечислял аукционист, вся процедура проводилась им с такой яростью и презрением в голосе, что казалось, бесценные, редчайшие сокровища, достойные найти окончательное пристанище в Лувре, переписываются здесь лишь для того, чтобы затем их вынесли в ящиках и швырнули в костер. В какой-то момент мистер Ивнинг взвизгнул:

– Прекратите!

Перегородка отодвинулась, и метрах в трех он увидел уставившуюся на него миссис Оуэнс. Затем со взглядом, выражавшим то ли абсолютное неузнавание, то ли желчное недовольство, она быстро закрыла раздвижную панель, и опись продолжилась – еще громче прежнего, а голос выкрикивающего стал скрипучим и сердитым.

Очнувшись после долгого сна, мистер Ивнинг увидел, как вошли двое незнакомцев в комбинезонах, с блестящей золотистой лентой. Они наклонялись, ворча и жалуясь, дотошно, хотя и украдкой, измеряли его с ног до головы: его сидячая поза, очевидно, вынуждала по несколько раз проверять результаты.

Был ли то вечер пятницы, или уже прошли выходные, и наступил понедельник?

Снегопад вроде бы не переставал, но ветер ослабел или же дул порывами, а ставни почти затихли. Мистер Ивнинг подозревал, что за это время на квартиру к нему заходили самые разные люди. Он провел в кресле еще несколько смутных часов, затем вновь появился Джайлз и помог ему добраться до туалета, где из мистера Ивнинга вышли плотные сгустки крови, а по возвращении в кресло рядом с ним неожиданно оказались его личный пароходный кофр и пара чемоданов.

Отвернувшись от необычного багажа, Джайлз причесал и подстриг его длинные каштановые волосы, подправил мохнатые брови и помассировал затылок. Мистер Ивнинг не спросил, чем вызвано такое внимание к его прическе, но все же поинтересовался, стремясь, скорее, нарушить траурное молчание, нежели получить вразумительный ответ:

– Зачем там наверху плотничали, Джайлз?

Слуга помедлил, запнулся и в смущении чуть не прищемил мистеру Ивнингу парикмахерскими ножницами ухо, но под конец громким шепотом ответил:

– Переделывали кровать.

Комната, в которой он просидел все эти дни (сколько: четыре, шесть, быть может, две недели?), комната, принадлежавшая миссис Оуэнс и ее сестре во время его первых четверговых визитов, теперь находилась в полном его распоряжении, а обе женщины перебрались в другие квартиры этого дома, где помещения, равно как и реликвии, было трудно, почти невозможно сосчитать.

Пребывая в какой-то бессловесной апатии (мистер Ивнинг решил, что тяжело болен, хоть и не задумался над тем, почему не приходит врач) и проведя несколько часов в одиночестве, он, внезапно расстроившись, что о нем забыли, воспользовался странным обычаем миссис Оуэнс и властно хлопнул в ладоши. Появился смуглый юноша с большими синяками на висках, ни о чем не спрашивая и не здороваясь, поправил ступни мистера Ивнинга на табурете, налил ему чего-то красного с горьким привкусом и, дожидаясь, пока больной выпьет, жестом осведомился, не желает ли мистер Ивнинг облегчиться.

Новые смутные часы понемногу сменились туманным забытьем. Наконец, стук молотков, глухие удары и шум сдвигаемой мебели, а также удушливые испарения скипидара и краски вовсе перестали ему докучать.

Невероятно: миссис Оуэнс появилась вновь в сопровождении Перл.

– Нечего и говорить, как я рада, что вам лучше, мистер Ивнинг, – очень холодно начала миссис Оуэнс, и сразу было заметно, что выглядит она на пару лет моложе: то ли ее приукрашивал лившийся теперь в окна яркий солнечный свет, то ли (гадал мистер Ивнинг) она прибегла за время его болезни к пластической хирургии – во всяком случае, миссис Оуэнс сильно помолодела, а голос стал грубее, резче и еще театральнее, чем прежде. – В связи с вашим чудесным выздоровлением мы готовы переселить вас в вашу комнату, – продолжала миссис Оуэнс, – и я рада сообщить, что там вы сможете полюбоваться несколькими двусторонними коврами из крашеной пряжи, развернутыми специально для вас… Кровать… – добавила она после осторожной паузы, – надеюсь, вы ее одобрите, – тут он попытался что-то возразить, но она показала, что не допустит этого, – ведь ее переделка всем нам стоила немалых трудов, – ему показалось, что она хотела употребить слово реликвия, но удержалась и лишь сказала в заключение: – Вы же понимаете: рост у вас более шести футов шести дюймов в носках! – она пристально его изучала: – Не могли же мы допустить, чтобы ваши ноги свисали из-под одеяла… – Итак, сэр, – миссис Оуэнс сложила руки на груди, – как вы считаете, под силу ли вам подняться на следующий этаж, разумеется, с нашей помощью?

В следующую минуту двое слуг помогли ему взобраться по нескончаемой винтовой лестнице. Миссис Оуэнс и Перл замыкали шествие, первая болтала без умолку:

– Разумеется, наша северная кровь, мистер Ивнинг, с самого рождения привыкает к жутким снежным дням, к ледяным порывам Борея и к восходящему зимними ночами Ориону, но нашим друзьям с Юга следует быть осторожнее. Вот почему мы так о вас заботимся. В любом случае, вы должны были прийти сразу, а не заглядывать только по четвергам, – брюзгливо закончила она.

Слуги уложили мистера Ивнинга на широкий волосяной диван, стоявший напротив самой длинной кровати, какую он когда-либо видел, включая музейные редкости. Нужно признать, что мистер Ивнинг с ранней юности ни разу не спал на кровати, соответствовавшей его росту и комплекции, ведь, даже получив наследство, он продолжал жить в пансионе, где не было ничего соразмерного его габаритам. В доме же миссис Оуэнс он не выбирал себе образ жизни, однако кровать идеально подходила для его телосложения.

Вокруг волосяного дивана расставили крошечную ширму, и пока миссис Оуэнс и Перл ждали начала представления, Коул (как позже выяснилось, норвежец) снял с мистера Ивнинга старую деловую одежду и облачил его в блестящую зеленую шелковую пижаму. Слуга молниеносно перенес инвалида на кровать, подпер его тело кучей валиков и подушек, так что теперь, в отличие от дней и ночей, проведенных в большом кресле на нижнем этаже, мистер Ивнинг действительно выглядел сидящим.

Хотя еду принесли для всех сидевших в разных местах огромной комнаты, то есть для Перл, миссис Оуэнс и мистера Ивнинга, отведала ее лишь Перл. Утопавший в подушках мистер Ивнинг уставился в одну точку и, во всяком случае, не смотрел на еду. Миссис Оуэнс, не обращая внимания на собственное блюдо (какую-то жареную дичь), достала из складок маркизетового платья усыпанный драгоценностями лорнет и принялась громко, монотонно зачитывать список редких антикварных вещиц, умышленно начав с неких часов из позолоченной бронзы, что заставило мистера Ивнинга воскликнуть:

– Будьте добры, не читайте больше, пока я обедаю! – хоть он и не съел ни кусочка.

Миссис Оуэнс положила бумагу, обмахнулась ею, точно веером, и, спрятав лорнет, подошла к стеганому покрывалу на кровати.

Миссис Оуэнс склонилась над мистером Ив-нингом, точно врач, и он закрыл глаза. Исходивший от ее груди аромат воскрешал в памяти благоухание приморских садов.

– Вся наша совместная жизнь, – начала она, будто во сне, – несомненно, должна была свестись к перечислению предметов имущества. Во всяком случае, так я себе представляла… Я думала, вы проявите внимательность. Я достала эти специальные очки, – она легко коснулась лорнета, – и рассчитывала, что буду читать вам, раз уж больше не читаю себе самой. Признаться, я надеялась, что, поднимая изредка глаза от бумаги, смогу отдохнуть, задержав взгляд на ваших прекрасных чертах… Если вы намерены лишить меня этого удовольствия, дорогой мистер Ивнинг, так и скажите, мы примем новые меры и займемся новыми приготовлениями, – тут она оперлась рукой на кровать, словно проверяя ее на прочность. – Не думаю, что даже столь плохой наблюдатель и безразличный гость, как вы, мог не заметить колоссального оживления, суеты и подготовки – подлинной метаморфозы, вызванной вашим прибытием. Попомните мои слова: я готова сделать для вас еще больше, но если мне суждено лишиться простой и, можно сказать, единственной отрады – чтения списка бесценных реликвий, при котором я время от времени могла бы задерживать на вас взгляд, так и скажите, но тогда прошу извинить меня и позволить мне уйти из собственного дома.

В этот наиболее драматический момент своей жизни никогда не отличавшийся ораторскими способностями мистер Ивнинг сумел лишь схватить гибкую, украшенную драгоценностями кисть миссис Оуэнс шершавой потрескавшейся рукой и, прижав ее палец к своему лицу, вскрикнуть:

– Нет!

– Что – нет? – отдернув ладонь, спросила она, но вместе с тем едва заметно улыбнулась от удовольствия.

Приподнявшись над горой подушек, он с трудом вымолвил:

– А как же мои дела там? – и наобум показал в ту сторону, где, по его представлениям, находилась его контора.

Миссис Оуэнс покачала головой:

– Чем бы вы там ни занимались, мистер Ивнинг, – она посмотрела на него с презрением, – лучше заменить «там» на «здесь», сэр. Так вот, сейчас у вас гораздо больше дел, чем когда-либо в каком-то другом месте… Это ваш дом! – воскликнула она и, выйдя из себя, добавила: – Ваша работа – здесь, и только здесь!

– Неужели я так серьезно болен? – обратился он к продолжавшей ужинать Перл.

Перл повернулась за распоряжениями к сестре.

– Не знаю, как можно быть столь эгоцентричным и называть незначительное расстройство мочеиспускания болезнью, – миссис Оуэнс повысила голос, – особенно после того, как мы подготовили этот список, – она постучала лорнетом по описи антиквариата, – нельзя же быть таким тупицей, чтобы не понимать: в один прекрасный день все это станет вашим!

Миссис Оуэнс встала и вперила в него взор.

Взгляд мистера Ивнинга упал капельным шариком на пол, где, словно одушевленные существа, лежали дотоле им не замеченные недоступные двусторонние ковры из крашеной пряжи. Он беззастенчиво расплакался, миссис Оуэнс сдержала ухмылку.

Он медленно вытер глаза поданной ею салфеткой.

– Если бы вам хватило приличия хотя бы сделать вид, будто вы пьете кофе, вы рассмотрели бы свою чашку, – сказала она. – Да-да, – вздохнула миссис Оуэнс, изучая сбитого с толку мистера Ив-нинга, который вдруг обнаружил у самого кончика своего пальца чашку 1910 года с ручной росписью, не замеченную им раньше, как и двусторонние ковры. – Да-да, – продолжала миссис Оуэнс, – тогда как я, можно сказать, обрела второе зрение, – она ненадолго подняла свой лорнет, – некоторые подслеповаты в буквальном смысле слова. Перл, – она обратилась к сестре, – можешь уйти.

– Мой дорогой мистер Ивнинг, – сказала миссис Оуэнс, чей тон после исчезновения Перл заметно изменился.

Он поставил чашку 1910 года – возможно, потому, что немыслимо пить из такой уникальной, столь хрупкой вещи, способной треснуть от одного прикосновения губ.

– Теперь вы уже не сможете уйти из моей жизни, – миссис Оуэнс неуверенно протянула ему руку.

Он решил, что у нее вставные зубы – слишком уж роскошные для настоящих, но она и вся вдруг стала роскошной, от нее вновь хлынул целый поток диких ароматов: жимолость, жасмин, какие-то безымянные цветы – одни духи сменялись в дурманящей последовательности другими, столь же разнообразными, как ее бесценные реликвии.

– Дорогой мистер Ивнинг, зима способна отзывчиво вознаградить даже южанина, ну а моя кровь, повторюсь, не склонна к разрежению, – тут она откинула одеяло до самых его ступней. Их длина и прекрасное строение голого подъема ног вызвали у нее минутное колебание. – Я убеждена, – заговорила она твердо, сунув ледяную ладонь под верхнюю часть пижамы и оставив на его груди, будто на веки вечные, – что ваше тело радует взор везде.

Мистер Ивнинг на секунду застучал зубами, видя, как стремительно опускается ее голова, но та просто легла ему на грудь. Он подумал, что рискует подхватить страшную простуду, но, услыхав голос миссис Оуэнс, не шелохнулся:

– Когда я уйду, все это станет вашим, и взамен я прошу лишь одного, мистер Ивнинг: чтобы отныне все дни были четвергами.

Он не понял, как это случилось: то ли вошел слуга, то ли все проделали с проворством колибри ее руки, но он лежал, в чем мать родила, на кровати, наконец-то подходившей ему по длине и позволявшей увидеть, что он и впрямь необыкновенно высокий молодой человек.

ВЕЧЕРИНКА У ЛИЛИ

перев. В. Нугатова

Когда Хобарт вошел в дверь «Домашней столовой Кроуфорда», его взгляд сразу упал на Лили, которая сидела одна за большим дальним столом и поглощала кусок торта.

– Лили! Ничего не говори! Ты должна быть в Чикаго! – воскликнул он.

– Кому это я должна? – Лили выронила вилку, и та мгновенно вонзилась в торт.

– Да будь я проклят, если… – промямлил Хобарт, выдвигая стул из-под стола, и без приглашения сел. – Все решили, что ты уехала к Эдварду.

– Эдвард! Да я бы ни за что в жизни к нему не уехала. И, по-моему, ты об этом знаешь! – Лили никогда не проявляла свой гнев открыто, и хотя сейчас она сердилась, это вовсе не мешало ей лакомиться тортом.

– Ну, Лили, тебя же не было, вот мы и подумали, что ты уехала в Чикаго.

– Я отдала твоему брату Эдварду два лучших года своей жизни, – Лили говорила очень сухо, словно давая повторные показания в суде. – И не собираюсь искать его, чтобы еще раз получить то же самое. Возможно, ты и забыл, что я от него получила, но я-то помню.

– Но где ты была, Лили?.. Мы все обыскались! – Хобарт упрямо гнул свое.

– К твоему сведению, Хобарт, все это время я была здесь, – при этом она слегка рассеянно изучала его рот. – Но что касается твоего братца Эдварда Старра, – продолжила Лили и замолчала, по-прежнему рассматривая его рот, словно обнаружила там какой-то изъян, дотоле ускользавший от внимания. – Что же касается Эдварда, – повторила она, а затем остановилась и осторожно стукнула вилкой по тарелке, – могу тебе признаться, что он – самая жалкая пародия на мужа. Если помнишь, он ушел от меня к другой, и по его недосмотру умер мой малютка… Потому я не желаю оглядываться на Эдварда и не собираюсь ворошить былое ни в каком Чикаго.

Она перестала рассматривать рот Хобарта и выглянула в широкое окно, в котором уже начала свой вечерний восход полная октябрьская луна.

– Признаюсь, поначалу мне было одиноко: мой малютка лежал в могиле, и я скучала даже по такой пародии на мужчину, как Эдвард Старр, но, поверь, вскоре это прошло.

Доев торт, она положила вилку, оставила немного мелочи на голом белом ясеневом столе, а потом, закрыв кошелек, вздохнула и тихо встала.

– Знаю лишь, – добавила Лили, теребя застежку на кошельке, – что теперь я обрела покой. Как тебе, возможно, известно, преподобный отец Макгилеад указал мне путь к свету.

– Об отце Макгилеаде слышал, – сказал Хобарт столь резко, что она уставилась на его, пока он придерживал для нее дверь-ширму.

– Уверена, ты слышал только хорошее, – парировала она, пусть не рассерженно, но все же неуравновешенно.

– Я проведу тебя домой, Лили.

– Не стоит, Хобарт. Спасибо, и до свиданья.

Он заметил, что она не красит губы и не носит обручального кольца. Лили выглядела моложе, чем в бытность женой Эдварда Старра.

– Ты говоришь, что обрела с этим новым проповедником покой, – сказал Хобарт вдогонку ее удаляющейся фигуре. – Но, вопреки этому душевному покою, ты ненавидишь Эдварда, – настаивал он. – Все, что ты говорила мне сегодня, пропитано ненавистью.

Она ненадолго обернулась и на сей раз посмотрела ему в глаза:

– Я найду свою дорогу, уверяю. Наперекор тебе и твоему братцу.

Он стоял перед дверью столовой и смотрел, как она спускалась по залитой лунным светом тропинке к своему дому в лесной чаще. Его сердце бешено стучало. Хобарта окружали поля, хлеба и высокие деревья. После того как он свернул за угол, единственным природным светилом осталась плывущая королева небес. На узкой тропинке не было ни одной живой души, не считая влюбленных, изредка выбиравших ее для свиданий.

«Как ни крути, Лили – загадочная женщина», – вынужден был он признаться самому себе. Откуда же тогда взялся слух, будто она уехала в Чикаго? Тут Хобарту показалось, что она солгала и все-таки была в Чикаго, но только что вернулась.

Затем, вовсе не собираясь этого делать и едва ли отдавая себе отчет в своих действиях, Хобарт отправился вслед за ней на довольно большом расстоянии по залитой лунным светом дорожке. Через пару минут преследования он заметил, что кто-то сошел с распаханного поля. То был высокий, еще моложавый мужчина с выправкой, скорее, атлета, нежели фермера. Он помчался навстречу Лили. Затем оба на минуту остановились и, после того как незнакомец нежно потрогал ее за плечо, зашагали вместе. У Хобарта сильно забилось сердце, застучало в висках, губы покрылись налетом, а рот наполнился слюной. Он не стал идти за ними прямо по дороге, а прокрался в поле и преследовал сбоку. Иногда эти двое останавливались, и казалось, будто незнакомец уже готов покинуть Лили, но затем, сказав что-то друг другу, они продолжали путь вдвоем. Хобарту хотелось подкрасться ближе и подслушать, о чем они говорят, но он боялся разоблачения. Во всяком случае, он удостоверился в одном: рядом с Лили шагал не Эдвард, а также убедился, что, кем бы ни был мужчина, это ее любовник. Только любовники могли так идти – то чересчур отдаляясь друг от друга, то слишком тесно прижимаясь: дыхание их казалось неровным, а тела тяжело покачивались. Хобарт понимал, что скоро они займутся сексом, и потому двигался нетвердой походкой, почти спотыкаясь. Он лишь надеялся, что сумеет обуздать свои чувства и ничем себя не выдаст. Наконец, заметив, что они свернули к ее коттеджу, Хобарт попытался найти в себе силы возвратиться домой и забыть Лили, забыть своего брата Эдварда, которого она, несомненно, обманывала на протяжении всего замужества (даже у него однажды случилась близость с Лили, пока Эдвард был в отлучке, поэтому Хобарт вечно гадал, не он ли отец ребенка, рожденного ею в браке, но, как только мальчик умер, перестал об этом думать).

Коттедж Лили пользовался определенной известностью. В округе не было других домов, а окна ее гостиной выходили на густой лес. Здесь она могла заниматься чем угодно, и никто бы ни о чем не узнал, если только не встать перед огромным окном почти во всю ширину ее комнаты: впрочем, заглядывать внутрь мешала листва, а порою и плотный туман.

Хобарт понимал, что этот человек, кем бы он ни был, пришел сегодня не для того, чтобы учить ее Христовой любви, а дабы предаться любовной страсти. Хобарт слышал о молодом проповеднике – преподобном отце Макгилеаде; ему рассказывали о его особых молебнах, намекая, что священнослужитель полон нерастраченной энергии. Люди говорили, что он слишком громко кричит на проповедях, а вены у него на шее надуваются от напора пульсирующей крови.

Хобарт занял наблюдательный пост под прикрытием большого хвойного дерева и вовсе не удивился, когда мужчина, которого он считал молодым проповедником, обнял Лили.

Но затем случилось непредвиденное, почти невообразимое: с ловкостью профессионального гимнаста проповедник вмиг сбросил с себя одежду и встал в чем мать родила посреди ярко освещенной комнаты. Сама Лили оцепенела, точно мышь при внезапном появлении змеи. Она смотрела невидящим взглядом и даже не пыталась помочь мужчине, пока он ее раздевал. Но, судя по тому, как непринужденно он себя вел, они наверняка совершали это и раньше. «М-да, – признался себе Хобарт в безопасной древесной тени, – обычно любовники делают это постепенно». Он рассчитывал, что молодой проповедник поговорит с ней хотя бы четверть часа, затем возьмет за руку, потом, возможно, поцелует и, наконец (ах, как медленно и возбуждающе, по крайней мере, для Хобарта!), разденет и привлечет к себе.

Однако это гимнастическое выступление привело наблюдателя под хвойным деревом в полное замешательство. Во-первых, огромные размеры полового органа проповедника, вздувшиеся на нем вены и непривычная воспаленная краснота напомнили Хобарту сцены, виденные при работе на ферме. Он также вспомнил хирургическую операцию, совершенную по необходимости в маленьком и тесном кабинете врача. Тут проповедник толкнул Лили к стене, решительно набросился и проник в нее. Глаза у мужчины завращались, словно его затягивал какой-то всасывающий аппарат, а изо рта внезапно полилась невероятно обильная слюна, и он стал похож на человека, надувающего огромный воздушный шар. Его шея судорожно выгнулась, а соски напряглись, точно их подвергали ужасным пыткам.

В эту минуту Хобарт, не осознавая своих действий, вышел из укрытия, шагнул к окну и замахал руками, словно останавливал грузовик. (Позже Лили признавалась, что и впрямь решила, будто кто-то с двумя белыми флажками в руках зовет на помощь.)

Пронзительный крик разоблаченной Лили разбудил округу, и по соседству залаяло множество сторожевых псов, точно поднятых по тревоге.

– За нами подглядывают! – наконец вымолвила она и трижды какофонически вскрикнула. Но стоявший спиной к окну проповедник, казалось, страдавший тяжелым физическим недугом, полностью сосредоточился на своих телесных потребностях и, хотя Лили пыталась вырваться, лишь плотнее к ней прижимался. Тогда ее вопли усилились и, наконец, сравнялись по громкости с лаем сторожевых псов.

Даже Хобарт, очевидно, столь же дезориентированный, как и парочка, негромко закричал, продолжая тщетно размахивать руками.

– Нет, нет и нет! – Лили все же удалось подобрать и выдавить из себя эти слова. – Кто бы вы ни были, уходите сейчас же!

Теперь Хобарт подошел прямо к окну. Перестав махать, он прижался носом и ртом к стеклу.

– Это я, – попробовал он успокоить. – Хобарт, брат Эдварда Старра! Ты разве не видишь? – он совершенно не понимал, что дальше делать или говорить, но рассудил так: напугав и испортив им удовольствие, он должен теперь назваться и объяснить, что не собирался причинить им вреда. Однако его обращение еще больше испугало Лили, а ее молодой партнер забарахтался, как будто тонул на глубине.

– Это Хобарт Старр! – воззвал к ним соглядатай, подумав, что его, видимо, приняли за взломщика.

– Боже милостивый, – вздохнула Лили. – Если это ты, Хобарт Старр, пожалуйста, уходи. Имей хоть каплю приличия… – тяжело дыша, она попыталась закончить фразу.

Но в ту же минуту проповедник разорвал верхнюю часть платья Лили: ее груди и соски глянули на Хобарта встревоженными детскими личиками.

– Я войду в дом объясниться! – прокричал Хобарт снаружи.

– Ты не посмеешь! Нет, нет, Хобарт! – заорала в ответ Лили, но незваный гость отпрянул от окна, споткнулся о какие-то низкие кустики и вскоре вошел в гостиную, где проповедник уже громко сопел, изредка даже взвизгивая.

– Что на тебя нашло? – заговорила Лили, как вдруг проповедник припал ртом к ее губам и сдавленно завопил, причем из живота у него доносилось похожее на барабанную дробь урчание.

Хобарт уселся рядом со стоявшей парочкой.

Проповедник наконец-то отвалился от Лили, рухнул на пол рядом с сидящим Хобартом, что-то выкрикнул и захныкал. Лили по-прежнему стояла, прижавшись спиной и ягодицами к стене, и тяжело дышала, точнее, судорожно глотала воздух. Прервав свои странноватые всхлипы, ее партнер встал, оделся и, нетвердо держась на ногах, вышел в кухню. Со своего стула Хобарт высмотрел на длинном кухонном столе (такие обычно ставят в просторных школьных кафе) не меньше пятнадцати различных выпечек, которые Лили приготовила специально для завтрашнего церковного собрания.

Хобарт заметил, как проповедник сел за большой стол и отрезал кусок голландского яблочного торта. Чавканье, в конце концов, привлекло внимание Лили, и она поспешила на кухню, пытаясь остановить священника.

– Если я съем кусочек, церковный пикник не обеднеет. Возвращайся в комнату и развлекай своего нового ухажера, – огрызнулся проповедник, когда она хотела отобрать у него кусок.

– Должна тебе сказать, умник, что это не мой ухажер, а брат Эдварда Старра!

Пастор продолжал жевать.

– Этот торт, – сказал он, сдержанно облизнувшись, – ты пересластила.

– Вы только послушайте его! – пробормотала Лили и помчалась обратно в гостиную. Там она застыла, широко раскрыв глаза и беззвучно шевеля губами: перед ней стоял совершенно голый Хобарт, аккуратно складывавший свои трусы.

– Ты не посмеешь! – наконец воскликнула Лили.

– Кто это сказал? – огрызнулся Хобарт.

– Хобарт Старр, ты сейчас же пойдешь домой, – приказала ему Лили. – Потом я все объясню.

Вместо ответа он метнулся к ней и крепко прижал к стенке. Она попыталась схватить его всей пятерней за член, но Хобарт, вероятно, это предвидел и поймал ее руку, после чего влепил пощечину. Потом он быстро вставил в Лили орган и обслюнявил все ее лицо. Она машинально вскрикнула (скорее, от воображаемой, нежели от реальной боли), словно под рукой неопытного интерна.

По знаку Лили Хобарт вскоре перенес ее через всю комнату, чтобы она могла видеть, чем занимается проповедник.

Тот доел голландский яблочный торт и приступил к ревенному пирогу с решеткой.

– Тебе нравится за ним наблюдать, или вернемся к стенке? – спросил Хобарт.

– Хобарт, умоляю, – запричитала она. – Отпусти, ну пожалуйста.

Тогда он вонзился еще глубже и, судя по ее гримасе, все-таки причинил боль.

– Ты ведь помнишь, Лили, я долго не могу кончить. Да, я медлителен, но забочусь о тебе больше других. Сегодня на меня свалилось великое счастье. Понимаешь, назло всем остальным, ты была суждена мне… Как ты податлива, Лили!

После этих слов она начала извиваться, пытаясь вырваться, но он крепко ее поцеловал и снова загнал свое орудие.

– Это чертовски несправедливо! – казалось, Лили не произносит, а выхаркивает слова. – Ральф, – крикнула она в сторону кухни, – иди сюда и наведи порядок.

Во время оргазма Хобарт так громко вскрикнул, что пастор вышел из кухни. Он с большим трудом проглотил кусок, напомнив Хобарту участника соревнования по поеданию тортов, и осуждающе взглянул на совокупляющуюся парочку.

Пару минут спустя, покончив с Лили, Хобарт начал одеваться, судорожно зевая и качая головой, тогда как Ральф вновь принялся упрямо и методично снимать с себя одежду, словно запасной или дополнительный игрок в каком-то изнурительном состязании.

– Хватит, нет! Я сказала: нет! – заорала Лили, видя, как на нее надвигается голый Ральф. – Я больше не хочу в этом участвовать.

Но он уже схватил ее в охапку и прижал к стенке еще плотнее, чем в прошлый раз.

Тем временем Хобарт стоял, пошатываясь, на пороге кухни. Он тотчас заметил, что проповедник съел целых два торта.

Внезапно Хобарт проголодался, но вместе с тем его тошнило: разрываясь между этими позывами, он вертелся вокруг кухонного стола, как заводной. Наконец уселся перед шоколадным тортом-безе и очень медленно, манерно отрезал маленький кусочек.

Лакомясь тортом, он подумал, что, несмотря на свой мнимый пыл, так и не получил удовольствия от совокупления с Лили. Почему-то оно потребовало напряженных усилий, и хотя он, казалось бы, сделал все, как следует, чувства высшего облегчения не испытал. Теперь он уже не удивлялся, почему Эдвард Старр ее бросил: удовлетворить мужчину Лили неспособна.

Съев почти половину шоколадного безе, Хобарт предположил, что парочка уже достигла оргазма: послышалось хриплое сопение, а затем, как и прежде, донесся воинственный клич проповедника, полный облегчения. Лили тоже закричала, словно взывая к горе за окном: «Я умираю, умираю!» Чуть позже она истерично взмолилась к кому-то или чему-то неведомому: «Ну, не могу же я вот так отдаться!» Затем, примерно через секунду, Хобарт услышал свое имя и мольбу Лили о спасении.

Хобарт вытер скатертью рот и пошел взглянуть на них. Лили и Ральф плакали, свободно держась друг за друга, а затем оба поскользнулись и упали на пол, не прерывая соития.

– Черт возьми, ну вас к лешему! – с отвращением сказал Хобарт.

Он отвернулся. В самом конце стола красовался весьма аппетитный пирог с темно-коричневой корочкой и золотистым соком, вытекавшим из причудливых, симметрично расположенных отдушин, как в газетной рекламе. Хобарт вонзил в него нож и попробовал крошечный кусочек. У пирога был такой изумительный вкус, что, хотя Хобарта подташнивало, он не удержался и, отрезав себе ломтик, начал торжественно жевать. Пирог был абрикосовый или, возможно, персиковый – Хобарт не как следует не распробовал.

Тут в кухню вошла Лили и закрутилась вокруг огромного стола. Она уже оделась и уложила волосы иначе, они казались теперь подстриженными и причесанными, но несколько выпущенных локонов на затылке ее не красили, пусть и оттеняли белизну шеи.

– Как, ты съел половину выпечки для церковного собрания? – воскликнула она, разумеется, слегка преувеличивая. – И это после моего каторжного труда! Что я скажу, когда придет проповедник?

– Но разве проповедник не здесь? – Хобарт ткнул вилкой в сторону соседней комнаты, намекая на человека по имени Ральф.

– Разумеется, нет, Хобарт… Это не проповедник, неужели ты не способен отличить.

– И почему мне это взбрело в голову? – пробормотал Хобарт, а Лили уселась за стол и заголосила:

– Когда в моей жизни наконец-то появилась четкая цель, – говорила она сквозь всхлипы, – мне довелось встретить именно вас двоих – черствых, эгоистичных, невнимательных сопляков!

Стоя теперь на пороге кухни, по-прежнему голый Ральф рассмеялся.

– Я намерена вызвать шерифа! – пригрозила Лили. – И знаете, что я сделаю завтра утром? Вернусь к Эдварду Старру в Чикаго. Вот. Теперь-то я понимаю, как сильно он меня любит, а я даже не догадывалась.

Мужчины молчали, украдкой переглядываясь, а Лили ревела навзрыд.

– Ах, Лили, – сказал Хобарт, – даже если ты поедешь повидаться с Эдвардом, то снова вернешься домой к нам. Ты же знаешь, что не получишь в Чикаго такой любви, какую мы дарим тебе здесь.

Лили горько плакала, повторяя, что никогда не сможет объяснить прихожанам, почему пожертвовала так мало выпечки для большого собрания.