Текст книги "Мистер Ивнинг"

Автор книги: Джеймс Парди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Как только она призналась, что действительно хочет начать все сначала, я сказал напрямик: «Джорджия, ты, наверное, шутишь? Хотя ты выглядишь моложе своих лет, золотце, ты сама не понимаешь, о чем говоришь. Наверное, после пшеничных полей и сеновалов Славонии тебе ударил в голову грязный нью-йоркский воздух».

«Руперт, ангел мой, – нараспев сказала она, – я на коленях пред тобой и не раскаиваюсь в этом! Родной, помоги мне вернуться и остаться!»

«Вздор, – прервал я ее лицедейство, – не желаю даже слышать, и ты тоже не захочешь об этом слышать, как только придешь в чувство».

Я почему-то расстроился больше, чем следовало. Ее приезд и желание возобновить салон позволили мне осознать то, что уже витало в воздухе – нечто скверное, слегка пугавшее, и неожиданно для себя я сам это озвучил: «Пока тебя не было, милочка, в Нью-Йорке все изменилось. Ты бы никого не узнала. Большинство старых писателей боятся выйти на улицу, а новых можно повстречать разве что на плацу. Боюсь, голубушка, с салонами покончено».

«Мне кажется, я могла бы начать сызнова, Руперт, любимый, – она проигнорировала мои слова. – Ты же знаешь, салон был для меня всем, он и теперь для меня – все. Только не говори о чистом югославском воздухе и сеновалах».

Я смерил ее взглядом с головы до ног и призадумался. Передо мной стояла женщина ценой двадцать миллионов, унаследованных после смерти папаши, и еще шесть-семь миллионов, заработанных на фильмах по ее детективным романам. Не знаю, помните ли вы, ребята, но Джорджия и сама была романисткой. Однако теперь она превратилась в аллегорию скорби. Я никогда не видел, чтобы женщина так сильно чего-то желала, хотя на своем веку я немало повидал, как они бегали с высунутыми языками за сущей мелочью.

«Ангел мой, я сделаю тебе большой вкусный ледяной коктейль, каких не готовят в Загребе, а потом укутаю и отправлю домой спать». Но она не хотела образумиться. «Руперт, любовь моя, ты же сам говорил, что однажды я тебя спасла (она, конечно, преувеличивала), и теперь ты должен спасти меня».

Она взяла быка за рога.

«Скажи, какую ошибку я совершила? – произнесла она после краткой борьбы с собственной гордостью. – Почему меня выставили из Нью-Йорка, голубчик? Почему внесли в черный список и захлопнули перед моим носом все двери?» – всхлипнула она.

«Джорджия, лапочка, если ты сама не понимаешь, почему тебе пришлось покинуть Нью-Йорк, никто тебе этого не разъяснит», – резковато ответил я.

«Но я и правда не понимаю, Руперт! – горячо подхватила она. – Вот те крест, – вздохнула, – не понимаю».

Я погрозил ей пальцем.

«Дорогой Даутвейт, ты восседаешь, словно помазанник и властелин всего мироздания, чья единственная обязанность – отказывать во всех прошениях смертных, – усмехнулась она, а затем добавила: – Не будь без нужды жестоким, красавчик».

«Жестоким я никогда не был, – возразил я. – Но, Джорджия, ты ведь знаешь, что сделала и что сказала в знаменательный вечер своего великого провала, после которого навсегда канула в лету. Ты сожгла за собой все мосты, шоссе и коровьи тропы, когда напала на негритянского романиста Берли Джордана в присутствии всех важных персон литературного сообщества».

«Я? Напала?» – ехидно переспросила она.

«Господи, не притворяйся, будто не помнишь, – я изучал ее новый рот и подбородок. – После твоего ухода, Джорджия, Берли даже приобрел еще больший вес. Вначале он был величайшим чернокожим писателем, затем стал величайшим Чернокожим, а сейчас он, бог весть, кто такой – я же не слежу ежечасно за обстановкой. Но когда ты оскорбила его в тот вечер, и без того находясь на пороге краха, это стало концом для тебя самой и почти для всех нас. Дабы обеспечить себе будущее, мне тотчас же пришлось запрячься в работу».

«Ты все такой же мастер преувеличений, дорогуша», – вздохнула она.

Но я был неумолим.

«Так, значит, ты серьезно?» – захныкала она, размазав один глаз.

«Абсолютно, Джорджия, – ответил я, подчеркивая каждое слово. – Когда ты своими руками вырыла себе могилу, к власти пришел я». (Я подождал, пока до нее дойдет, что мой собственный салон, остававшийся крошечным при уже огромном салоне Джорджии, в ее отсутствие разросся и теперь полностью ее заменил. Если можно так выразиться, я стал ею.)

«Не мог бы ты выложить как на духу, что я такого сказала Берли?» – повернувшись ко мне спиной, она стала рассматривать новую картину, которую я на самом деле приобрел лишь пару дней назад. Я заметил, что она оценила ее невысоко и почти сразу отвернулась.

«Ну же?» – настаивала она.

«Неужели ты думаешь, что я повторю слово в слово, ведь с тех пор утекло столько воды? Твои слова, конечно, были грубыми, но все решил твой фирменный тон и тщательно рассчитанное время для этой злобной фразы. Ты же королева стерв, солнышко, и, пиши ты книги столь же язвительно, как говоришь, тебе не было бы равных среди романисток… В четырех или пяти различных перефразировках своего изначального аффидевита ты заявила, что никогда не поцелуешь черную задницу, пусть даже тебя и твои четверги сотрут в порошок».

«Совершенно запамятовала это забавное заявление», – хихикнула она.

Именно в эту минуту позвонили в дверь, и вошли четверо или пятеро маститых писателей. Все они с удивлением посмотрели на Джорджию, да и сама она не смогла скрыть изумления, увидев, что они заходят ко мне запросто. Затем мы ее игнорировали, но она не желала уходить. Как только гости добрались до бутылок и закусок и разговорились между собой, Джорджия протиснулась и снова насела на меня.

В конце концов, исключительно для того, чтобы она отстала, я предложил ей дьявольский, неосуществимый план, который, по моему утверждению, должен был восстановить ее повсюду в правах и проложить путь к повторному открытию его четвергового салона. Все называют меня самым бездушным циником на свете, но клянусь тем, что для вас свято (если у вас осталось хоть что-то святое), я и вообразить не мог, что она примет вызов, когда я скажу, что, стоит ей символически, чисто для проформы, поцеловать Берли туда, куда она зарекалась его целовать, как она тотчас вернется в бизнес. Понимаете, я думал, что, услышав мое невинное предложение, она обидится и уйдет, а через пару дней ее след простынет в Нью-Йорке, ну, или, по крайней мере, сам я от нее избавлюсь. Но то ли она перебрала моих ледяных шедевров, то ли так подействовал ядовитый нью-йоркский воздух – словом, я буквально опешил, когда она просто сказала:

«Тогда устрой это в следующий четверг, дорогой. Я приду, и скажи Берли, чтобы не подвел. Я сделаю это, родной, – для тебя и для всех нас».

На следующий день я позвонил ей и сказал, что не стоит принимать мои слова всерьез, что я всего-навсего пошутил, и так далее, и тому подобное. Но она заверила, что сделка состоялась, пообещала прийти в четверг и повесила трубку.

Я так разозлился на эту стерву, что тут же позвонил чернокожему великану Берли и с места в карьер обо всем ему рассказал. Понимаете, в то время мы с Берли, скажем так, были больше, чем друзья, – по старой привычке Руперт самодовольно ухмыльнулся. – Ну и, – продолжил он, – к моему легкому изумлению, наша милейшая знаменитость с готовностью на все согласилась.

Трезво поразмыслив пару часов, я запаниковал. Сначала перезвонил Берли и попробовал уговорить его не приходить. Но Берли несся на гребне новой волны идолопоклонства и паранойи, и море ему было по колено. Он заверил меня, что жаждет прийти и довести до конца наш план, который окрестил «божественным». Разумеется, тогда я еще не подозревал, до какого конца он собирается дойти, да и бедняжка Джорджия, разумеется, тоже!

Потом я, конечно, снова попытался отговорить Джорджию. С таким же успехом можно было убедить Жанну д’Арк вернуться на скотный двор. Тогда я представил все именно так, как оно затем и произошло, впрочем, возможно, не во всех подробностях. – Он с тоской окинул взглядом лондонский интерьер и осклабился: говоря о Нью-Йорке, Руперт еще больше по нему скучал, ведь, несмотря на предпринятую попытку, ему не хватило таланта, чтобы создать салон в Лондоне.

– Я не спал накануне всю ночь, – Руперт Даутвейт приступил к описанию события, приведшего к его краху. – Я считал себя дерзким, полагал, что меня никому не догнать. Ведь по шику, вкусу и блеску именно мои четверги опередили четверги Джорджии, как минимум, на целое поколение. И вот в воздухе запахло жареным: кто-то вознамерился перехватить у меня инициативу.

Вы не поверите, в тот вечер пришли все: точно почуяв грядущее событие, ко мне умудрились прибыть какие-то люди из Вашингтона, надоедливая принцесса и коронованные особы из всех вотчин тщеславия. Там был даже толстяк из Канзас-сити, который несколько сезонов назад сделал себе обрезание, с целью втереться в нью-йоркскую литературную тусовку.

Когда вошла Джорджия, никто ее вначале не узнал – даже Берли. Она вся сияла, хоть и была слегка напряжена, и я впервые заметил, что ее подтяжка не слишком стрессоустойчива, однако Джорджия все-таки выглядела наполовину моложе своих лет и потому с первой же минуты имела оглушительный успех.

«А теперь, моя прелесть, – сказал я ей на ушко, благоухавшее каким-то эфирным маслом по двести долларов за унцию, – пожалуйста, раскланяйся со всеми и поезжай домой – моя машина стоит прямо напротив двери, за рулем Уилсон. Сегодня ты произвела фурор, и теперь скройся, пока все еще аплодируют».

«Я доведу это дело до конца, солнышко», – она была тверда, как кремень, я заметил, что Берли поймал старухин взгляд и подмигнул.

«Только не в моем доме, – прошептал я, лихорадочно целуя ее в безумном стремлении скрыть от гостей собственное отчаяние. – Как ни крути, я предложил свой планчик, когда мы были навеселе».

«Латинская пословица гласит: истина – в вине», – она поцеловала меня в губы и оставила, а затем обошла всю комнату, как в прежние времена своего салонного величия, пожимая протянутые руки, купаясь в объятьях и поцелуях. Она имела ошеломляющий, головокружительный успех, и мне вдруг показалось, что ни она, ни Берли не собираются делать того, на что согласились, а я, как дурак, попался на их удочку.

Видя, какое сильное впечатление она произвела, я стал напиваться и, чем сильнее ее хвалили, тем больше злился и нервничал. Я бы ни за что не потерпел, чтобы Джорджия вернулась и заняла мое место.

Я подошел к Берли, которому все поклонялись до исступления. Он тотчас обернулся и сказал:

«Руппи-детка, ты пришел снова попросить меня не делать того, что я всенепременно сделаю?» – он злобно улыбнулся.

«Берли, миленький, – я взял его за руку, – я не просто хочу, чтобы ты дошел до громкого, грандиозного конца, но чтобы все получилось на мегатонны колоссальнее, чем мы запланировали. Именно это я и хотел тебе передать», – я поцеловал его и молча обнял.

Теперь меня уже нельзя было ничем запугать, и мое предложение казалось слегка невообразимым даже мне самому, даже спьяну. Я смутно осознавал, что сам нарываюсь на политическое убийство.

Но чем дольше я наблюдал за тем успехом, которым Джорджия пользовалась у всех без разбору, тем нестерпимее мне хотелось, чтобы назревавший скандал, наконец, разразился. А тут еще величина ее брильянта – это уже было чересчур. В нашей среде таких огромных брильянтов никто не носил. Она хотела этим оскорбить меня, высмеять при всем честном народе, показав, что я могу наскрести от силы миллион, а она не сосчитает все свои деньги и за два года ревизии.

Прошло время. Я заглянул в туалет, где готовился Берли, обнял его и подбодрил.

А затем ощутил величайшее спокойствие, какое, говорят, чувствуют люди, узнав, что жить им осталось недолго. Я сдался, нашел себе удобное местечко поближе к сцене и плюхнулся в кресло. Все обо мне забыли.

По-прежнему оставаясь в центре внимания, Джорджия направилась прямиком туда, где собиралась выступить по случаю своего возвращения.

Как раз вошли новоиспеченные знаменитости, которым я едва успел кивнуть: герцогиня, какая-то второсортная знать, сенатор, дива и, откуда ни возьмись, популярный кинокритик, внезапно обнаруживший, что он никакой не гомосексуалист. Тут-то из клозета с шумом и гоготом выплыл Берли: в чем мать родила, с перьями в волосах.

Я заметил, что Джорджия на мгновенье замерла (ведь в нашем изначальном плане ничего не говорилось о наготе, во всяком случае, она думала, что речь идет о символическом жесте), точнее, мне просто показалось, что она замерла. На самом же деле Джорджия просто остановилась, поставила бокал, расправила, как бравый солдат, плечи и в ожидании застыла.

Берли запрыгнул на расчищенный по такому случаю мой прекрасный старинный ореховый стол. Все изобразили притворный восторг. Джорджия завертелась, точно кролик перед удавом. Берли повернулся к ней спиной, наклонился и с боевым воплем отклячил черные булочки. Оттягивая время, она покачнулась, после чего (я не увидел этого из-за голов, а только услышал) поцеловала его в зад. Поднявшись, я сумел разглядеть, как он подставил ей перед и середину – там все колыхалось, но кто-то снова заслонил обзор, и по ропоту в толпе я догадался, что она довела дело до конца, поцеловав Берли и спереди.

Затем я услышал ее крик и, встав, как раз успел увидеть, что Берли намазал ей лицо черным дегтеобразным веществом и приклеил пару белых индюшачьих перьев.

Наверное, Джорджия пыталась сделать вид, что все так и задумано, что это великолепная шутка, но ее вопли доказывали обратное, и они с Берли стояли друг против друга, подобно двум жертвам автомобильной аварии.

Я тотчас понял, что все рухнуло. Всем стало противно или, в лучшем случае, скучно. Ни намека на успех. Не знаю, в чем тут причина: неправильно выбранный момент, не те люди, плохие актеры или вечерний час – объясняйте, как хотите, но то был ужасный, гнуснейший провал.

Я поковылял в заднюю часть квартиры и, почувствовав тошноту, улегся на пол рядом с каучуконосом. Почему-то вспомнил Китти, ушедшую, словно вчера, точь-в-точь как старый романист manqué^[4] вспоминает все написанные им, которые издатели никогда не дочитывали даже в машинописи, не говоря уж о том, чтобы пообещать публикацию, и громко рыгнул. Люди наклонялись и, очевидно, щупали мой пульс, затем другие начали один за другим выходить, с извиняющимся видом кашляли, кивали либо подавляли слабый смешок. Они решили, что от досады я упал в обморок. Подумали, что я сам этого не ожидал. Сочли меня ни в чем не виноватым, но, тем не менее, пропащим человеком.

Я никогда не видел столь чистого, всеобъемлющего, убийственного фиаско. Все равно что подать остывшую жидкую бурду, назвав ее тортом-безе с мороженым.

Несколько недель я ни с кем не общался. Джорджия, насколько я понимаю, уехала пару дней спустя в Прагу. Это никак не задело одного лишь Берли. Ничто не способно ему навредить – ни плохие рецензии, ни публичное осмеяние: ему достаточно хлопнуть в ладоши, и толпы носят его на руках, а деньги льются рекой, как осенний дождь.

Теперь у Берли есть собственный салон, если можно назвать салоном его многолюдные субботние сборища, а мы с Джорджией остались в прошлом – еще более отдаленном, нежели Французская или Индейская война.

Ну и, отвечая на твой первый вопрос, Гордон, – Руперт обратился теперь ко мне, своему нынешнему американскому любимцу, – Лондон, конечно, умиротворяет, но это совсем не мой мир, дружок, ведь я не чувствую себя здесь, как дома. Просто мне нужно отсидеться один сезон на скамейке запасных, наслаждаясь более величественным антуражем, не так ли? Не знаю, где сейчас Джорджия. Кто-то говорил, в Болгарии.

ГОЛУБОЙ КОТИК

перев. Д. Волчека

Давным-давно в одной далекой стране жила знаменитая оперная певица, очень любившая кошек. Величайшее вдохновение обретала она, беседуя со своими кошками, как до, так и после выступлений в лучших оперных театрах. Без поощрения и любви этих одаренных зверьков, думалось ей, никогда не удастся понять различные партии, которые она исполняла на оперной сцене. Единственная ее печаль заключалась в том, что любимые кошки часто умирали, исчезали, а иногда их похищали завистники.

Мадам Ленору, оперную певицу, обожал кронпринц, которому во время этой истории было всего пятнадцать. Он не пропускал ни одного выступления мадам Леноры, преподносил ей дорогие подарки, а однажды после спектакля устроил так, что вся сцена была усыпана самыми дорогими экзотическими цветами.

Как-то раз кронпринц узнал, что мадам Ленора потеряла последнюю из своих кошек. Принц немедленно решил послать ей новую, но он знал, что это должна быть не просто самая красивая кошка королевства, но и самая смышленая и талантливая.

Принц обыскал свои владения, надеясь найти кошку, которую заслуживает столь выдающаяся певица. Он заходил в сотню с лишним лавок. И лишь весьма нескоро нашел подходящего котенка на окраинном базаре, который держал абиссинский юноша по имени Абдалла. Абдалла сообщил его величеству, что хотя коту, которого он предлагает, всего несколько месяцев, тот уже демонстрирует поразительную силу ума и, следуя наставлениям хозяина, свободно овладел человеческим языком.

Находка изрядно воодушевила принца, и он немедленно приобрел столь выдающегося котенка.

– Должен предупредить лишь об одном, ваше величество, – сказал Абдалла, когда принц уже собирался удалиться со своей покупкой, – этому коту нельзя общаться с обычными кошками, он должен быть всегда близок человеку – своему владельцу и охраннику. Поскольку, думается мне, он кот лишь по облику, душою же он – высшее существо.

Эти слова Абдаллы еще больше восхитили принца, он пообещал выполнять наставления и отправился в путь с одаренным котом.

По дороге во дворец кот, ошарашив принца, внезапно обратился к нему тихим, но ясным и неподдельным голосом.

– Мой принц, меня зовут Голубой Котик, – начал кот, – и я польщен, что вы решили принять меня в своем королевском хозяйстве. Можете рассчитывать, ваше величество, что я всегда буду преданным вассалом, никогда не разочарую вас и не покину вашу королевскую компанию.

– Спасибо, Голубой Котик. Я весьма тронут твоей речью, – ответил юный принц. Но, к сожалению, – замялся он, – к сожалению…

– К сожалению что? – поинтересовался кот, заметив, что венценосный хозяин огорчен. – Пожалуйста, откройте мне, что вас томит.

– Дражайший Голубой Котик, на самом деле я пообещал тебя другому человеку.

– Другому! – Голубой Котик возвысил голос. – Как такое возможно?

– Я пообещал тебя, дорогой друг, самой красивой и самой талантливой оперной певице наших дней, мадам Леноре.

Кот ничего не сказал, но принц увидел, что талантливое существо глубоко уязвлено тем, что его обещали постороннему.

– Не могу же я взять и отказаться от собственного обещания, верно? – в голосе принца звучало страдание.

– По-видимому, нет, – смущенно откликнулся кот. – Но будет тяжко оставить ваше королевское величество даже ради такой талантливой и пригожей особы, как мадам Ленора.

– Но я всегда буду рядом с тобой, Голубой Котик, и ты можешь обращаться ко мне в любой час. Не забудь об этом.

Заметив, как несколько слез выкатились из дивно голубых глаз кота, принц понял, что Голубой Котик получил такое имя благодаря чудесному цвету своих очей.

Принц обнял необычного зверя и попытался утешить его приятными словами, но увидел, что, к сожалению, никакие речи не способны успокоить кота, потерявшего монаршее покровительство и общество.

На следующий день принц пригласил мадам Ленору во дворец для вручения обещанного подарка.

Был чудесный июньский вечер. Аромат жасмина застыл в воздухе, в совершенно безоблачном синем небе порхало множество певчих птиц, а многочисленные деревья, окружавшие дворец, трепетали от легкого ветерка.

Мадам Ленора появилась в обществе юного слуги, который был исключительно предан прославленной певице и почти всюду сопровождал ее.

Принц не позволил мадам Леноре поклониться.

– В этот вечер вы владычица, – принц взял ее за руку, – и это я должен склонить голову перед вами.

Когда все расселись, принц не спеша начал свою речь.

– У меня есть подарок для вас, любезная певица, – сообщил он, – подарок, который мне и самому весьма хотелось бы принять.

Он хлопнул в ладоши, и слуга внес огромный серебряный ларец с маленькими окошками: на крышке и боках сияли драгоценные камни.

– Голубой Котик, – произнес принц, вставая. – Выходи и познакомься со своей новой хозяйкой.

– Слушаюсь, мой принц, – донесся тихий, но ясный голос. Голубой Котик, наряженный в изящный костюм с брильянтовыми пуговичками, вышел из ларца, поклонился кронпринцу, сразу направился к мадам Леноре и с прекрасным выговором произнес:

– Добрый вечер, высокочтимая мадам Ленора.

Мадам Ленора была потрясена и обрадована, когда такой прекрасный кот обратился к ней, и чуть не лишилась чувств. Слуга немедля принес ей стакан освежающего напитка, она осушила его залпом и вновь обрела самообладание.

Тут Голубой Котик прыгнул ей на колени и, заглянув в ее глаза, воскликнул:

– Вы именно такая красивая и очаровательная, как твердит весь мир.

– Как же отблагодарить вас, мой повелитель? – вскричала мадам Ленора, обращаясь к принцу. – Вы преподнесли мне тот самый подарок, о котором я мечтала денно и нощно.

Но тут раздался сигнал духовых инструментов, призывающий принца удалиться, так что тот поспешно поднялся и поцеловал руку певицы на прощание.

Затем он повернулся к Голубому Котику.

– Веди себя хорошо, котик, и слушайся новую хозяйку, ведь никто, кроме меня самого, не будет тебя столь преданно любить. Но если тебе понадобится что-то, помни, что я тоже твой верный друг.

С этими словами принц низко поклонился замечательному коту и его новой владелице и, окруженный со всех сторон телохранителями, покинул залу.

Лишь перед тем, как сесть в карету, принц вспомнил предупреждение Абдаллы, написал записку и велел слуге немедленно доставить ее певице.

В записке говорилось:

Ни в коем разе, дорогая мадам Ленора, не позволяйте Голубому Котику общаться с простыми кошками. Он должен говорить только с такими, как мы.

Кронпринц

Мадам Ленора несколько раз внимательно прочитала записку принца и опустила в один из своих вместительных карманов. Она была по-прежнему безмерно очарована чудесным котом, полученным в подарок, и вскоре предупреждение принца выветрилось у нее из головы.

У мадам Леноры никогда еще не было такого верного товарища, как Голубой Котик. Говорил он совершенно свободно, так что не нашлось ни одной темы, которую она не могла бы с ним обсудить. Он задавал тысячу вопросов о ее жизни и музыкальной карьере. Их беседы часто затягивались за полночь, и они засыпали вместе под балдахином роскошной кровати. Если мадам Ленора просыпалась среди ночи и не находила рядом Голубого Котика, она звала его и с радостным облегчением обнаруживала поблизости.

Мадам Ленора стала брать Голубого Котика с собой в оперу. Он терпеливо дожидался ее в гримерной во время представлений музыкальной драмы, а в антрактах они долго совещались.

Зрители и многочисленные поклонники певицы не помнили, чтобы она пела так прекрасно и выглядела так ослепительно, когда исполняла свои разнообразные партии.

И в самом деле, на оперной сцене появилась совершенно новая мадам Ленора.

Певица понимала, что обязана Голубому Котику вторым дыханием и не стыдилась говорить импресарио и дирижеру, что именно кот зачастую объясняет ей, как воплощать роли.

Она была на вершине счастья.

В один прекрасный день константинопольский монарх пригласил ее дать несколько частных представлений для королевского двора. Мадам Ленора уже готова была принять столь важное приглашение, но тут узнала от монаршего посланца, что ей запрещено брать с собой животных.

– Но Голубой Котик не животное, – ответила она посланцу.

Однако тот был непреклонен.

Поначалу мадам Ленора отклонила приглашение, но затем с ней поговорил Голубой Котик:

– Мадам Ленора, ваша карьера – это ваша жизнь, и вам следует ехать в Константинополь без меня. Я вас подожду, да и отсутствовать вы будете всего несколько дней, самое большее – неделю.

Но мадам Ленора была безутешна. Она стенала, всхлипывала и без устали повторяла, что не может остаться без своего верного товарища – Голубого Котика.

В конце концов, под давлением импресарио и представителя константинопольского двора, она приняла нелегкое решение и согласилась поехать.

Она доверила Голубого Котика своему верному слуге, заклиная его следить за драгоценным и возлюбленным котом.

Расставание было душераздирающим, как для певицы, так и для чудесного кота, и пришлось чуть ли не волоком тащить мадам Леонору на корабль, ожидающий в гавани.

Лишившись общества и любви мадам Леноры, Голубой Котик страдал едва ли не больше, чем великая певица без своего диковинного кота. Молодой человек, который должен был его опекать, Джек Морфей, относился к Голубому Котику хорошо, но как к обычному коту: редко с ним разговаривал и никогда не пел, как мадам Ленора. Правда, Джек кормил его великолепными кушаньями, расчесывал шерсть и менял ему костюмы – как правило, три раза в день, – но в остальном игнорировал.

Как-то раз, сидя в одиночестве, Голубой Котик заметил, что за огромным окном в гостиной простирается сад. С тех пор кот взял за привычку сидеть перед окном и жадно разглядывать деревья, цветы, бабочек и птиц, бесконечно кружащих по небу. Тогда он был почти счастлив.

Он столько часов проводил перед окном, что привлек внимание великого повелителя кошек, считавшего себя властелином сада.

И вот однажды Котяра подскочил к окну и обратился к Голубому Котику:

– Что ты делаешь тут, так близко к моему саду? – поинтересовался он, и его угольно-черные глаза вспыхнули от возмущения.

Голубой Котик никогда еще не говорил с котами, поскольку знал только человеческий язык, так что поначалу не вполне разобрал, что говорит Котяра, но он был смышлен и вскоре догадался, чего хочет собеседник.

– Я – Голубой Котик, сэр, друг и спутник мадам Леноры, знаменитой дивы.

Котяра был почти так же сообразителен и сразу понял, что Голубой Котик говорит на человеческом языке.

– Ясно, – с легкой насмешкой произнес Котяра. – У тебя и в самом деле хорошие наряды, и ленты к тому же, и это ведь драгоценный камень у тебя в левом ухе?

Голубой Котик кивнул и с тоской взглянул на деревья, цветы, бабочек и стрекоз.

– Не хочешь ли прогуляться по моему саду? – сделал соблазнительное предложение Котяра.

– Мне запретили покидать эту комнату.

– Кто это запретил, позволь узнать? – с презрением спросил Котяра.

– Кронпринц.

Котяра продемонстрировал полное равнодушие к такому объяснению.

– Подумай, что ты теряешь, Голубой Котик. Взгляни вон туда, – Котяра указал лапой на дальнюю часть сада, где росли полевые цветы. – Ты вообще видал такую красоту? И ты собираешься сидеть взаперти в душной комнате, потому что велел какой-то принц! Мы, кошки, знаем, что королям плевать на нас. К тому же принц отдал тебя мадам Леноре, а она не очень-то о тебе заботится, раз отправилась шляться по Константинополю, а тебя бросила.

Это замечание настолько огорчило Голубого Котика, что две огромные слезы навернулись на его ярко-голубые глаза.

– Послушай-ка, Голубок, – сказал Котяра, – пожалуй, я приду сюда завтра в десять утра и, может, к тому времени ты поразмыслишь и решишь посетить мой сад. Пока-пока.

Закончив эту речь, Котяра важно поднялся и удалился молча.

Ни о чем не мог думать Голубой Котик, только лишь о словах Котяры, и хотя он пытался поговорить с Джеком Морфеем, тот почти не обращал на него внимания. Джек лишь пунктуально приносил Котику еду и несколько раз в день менял ему наряды. (У него был утренний костюм, дневной и роскошный вечерний.)

Несчастный кот не сводил глаз с прекрасного сада весь день и весь вечер; когда же настала ночь, он не пошел в свою спальню и смотрел, как на востоке появляются звезды и ленивая красная луна встает над платанами.

Тут он решил, что примет приглашение Котяры и прогуляется с ним по саду.

Котяра, как и обещал, явился на следующий день ровно в десять.

– Ну, так что же ты решил? – спросил он кратко и бесцеремонно. – Пойдешь со мною в сад или нет?

– Я бы очень хотел, но ведь окно крепко заперто, – тревожно отозвался Голубой Котик.

– То, что заперто, всегда можно отпереть, – ответил Котяра и, навалившись своим изрядным весом на раму, распахнул окно настежь.

– Идешь? – бранчливо спросил он.

Голубой Котик оглядел свою комнату и бархатные подушки, на которых любил поваляться, а затем со вздохом последовал за Котярой в необъятный мир.

Котика потрясло дивное разнообразие сада. Он никогда еще не видел таких деревьев, кустов, переплетающихся лоз, бесчисленных бурундуков, соек и ворон.

– А за пределами сада, Голубой Котик, тебя ждут самые замечательные вещи! Почему ты хочешь жить в этом старом доме, загроможденном антикварной мебелью, безделушками и толстыми пыльными коврами – понять не могу.

Тут Котяра устроил для молодого котика подробную и обширную экскурсию, показывал ему различные породы деревьев, кустарников, плющей и цветов, привлек внимание к изобилию белок и наконец к крупным воронам, которые наблюдали за котами с исключительной подозрительностью. И всюду вокруг них крутились бабочки, стрекозы и крошечные щебечущие пташки.

– Прости, я на минутку, Голубой Котик, – сказал Котяра. – Вон там, возле тюльпанового дерева я вижу друга, который наверняка захочет с тобой познакомиться. Побудь здесь, пока я с ним поговорю.

Котяра помчался на задворки сада, где восседал, глядя на них, серый одноглазый котище с массивными челюстями и лапами.

Голубой Котик с изрядным смущением наблюдал за разговором двух крупных котов. Они частенько поглядывали в его сторону и ухмылялись.

И вдруг Голубой Котик услышал, как кто-то зовет его по имени. Взглянув на рододендрон, он увидел хорошенького голубка, который к нему обращался:

– Голубой Котик, ради собственного блага немедленно возвращайся в дом мадам Леноры. Скверных друзей ты нашел – Котяру и его одноглазого друга. Оба – подлецы и изрядно тебе напакостят, если не будешь осторожен. Попомни мои слова.

И голубок улетел на крышу соседней церкви, где его поджидала подружка.

Голубой Котик был так напуган предостережением голубка, что рванулся к дому мадам Леноры, но окно было заперто и закрыто тяжелыми ставнями: пути назад не было.

Тут суровый, хотя и мелодичный голос произнес:

– Так ты тот самый Голубой Котик, о котором мы столько слышали.

К несчастному коту обращался молодой человек, одетый точно на карнавал, в высокой шляпе и узорчатой жилетке, с кольцами почти на всех пальцах.

У Голубого Котика едва хватило сил произнести «да».

Котяра и Одноглазый тоже подошли и заговорили, но молодой человек строго приказал им умолкнуть и проваливать.