Текст книги "Чистильщик звука (ЛП)"
Автор книги: Джеймс Грэм Баллард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Джеймс Баллард
Чистильщик звука
1
К полуночи голова у мадам Джоконды разболелась сильнее. Весь день ветхие стены и потолок павильона звукозаписи содрогались от нескончаемого грохота дорожного трафика. Зависшая в пятидесяти футах над крышей студии эстакада усиливала бешеную, маниакальную какофонию сталкивающихся гудков, визжащих покрышек, рвущих слух тормозов и воющих моторов. Она громыхала по пустым коридорам и лестничным пролетам до звуковой студии на третьем этаже, заливая высушенный воздух гудящей свинцовой тяжестью.
Звуки эти, изнуряющие, но, по крайней мере, безликие мадам Джоконда еще переносила. Однако в сумерках, когда эстакада затихала, их перекрывали загадочные хлопки ее фантомов, призрачные, непонятно откуда исходящие аплодисменты, незримым шорохом падающие на сцену из окружающей темноты. Начиналось с разрозненных хлопков с первых рядов, потом распространялось на весь зал, переходя в бурную овацию, в которой она вдруг различала нотку сарказма, насмешливый выкрик, копьем боли пронзавший лоб; затем следовал шквал неодобрительного фырканья и свиста, заполнявший истерзанный воздух, загонявший ее на кушетку, где она и лежала беспомощно, задыхаясь, до полуночи, когда на сцену торопливо поднимался Мангон со своим соноваком.
Понимая ее состояние, Мангон в первую очередь очищал стены и потолок, убирая тяжелую, гнетущую подстилку транспортных шумов. Он осторожно водил длинным хоботом соновака по заднику сцены, старым щитам декораций, напоминавшим о ее прошлых ролях в Метрополитен-опере и ограждавшим теперь импровизированный дом мадам Джоконды. По огромной, просевшей византийской кровати («Отелло»), придвинутой к микрофонной стойке; громадным зеркалам с шелушащимся серебром («Орфей»), составленным в углу эстрады; печи («Трубадур»), водруженной на подиум программного директора; отделанным позолотой и набитым газетными и журнальными вырезками туалетному столику и гардеробу («Фигаро»). Мангон работал методично и аккуратно, длинными гребками вытягивая мертвую шелуху собравшихся за день звуков.
К тому времени, когда он закончил, воздух снова был чист и легок, обертоны усталости и раздражения рассеялись. И мадам Джоконда постепенно пришла в себя. Приподнявшись, она печально улыбнулась Мангону. Он ободряюще ухмыльнулся в ответ, поставил на печь чайник – приготовить русский чай, который по обыкновению подсластил фенобарбиталом[1]1
Фенобарбитал – устаревшее противоэпилептическое психотропное лекарственное средство из группы барбитуратов.
[Закрыть], выключил соновак и жестом показал, что сейчас выйдет на минутку – очистить мусоросборник.
Внизу, в переулке за студией, Мангон подсоединил соновак к всасывающему коллектору звукоуборочного грузовичка. Вакуумный заборник высосал все за считаные секунды, но уборщик задержался еще на пару-тройку минут, поддерживая мадам Джоконду в убеждении, что призрачная публика реальна. Разумеется, в цилиндре никогда не было ничего, кроме обычного повседневного мусора – звуков хлопающей двери или упавшей где-то перегородки, свиста чайника, ворчания, а потом – жалобных стонов мадам Джоконды, когда приходили головные боли. Шумные, буйные аплодисменты, которые снесли бы крышу Мета, не говоря уже о маленькой звукостудии, глумливые смешки и гиканья, существовали лишь в ее воображении, были призраками из прошлого некогда великой примадонны, забытой публикой, удалившейся в мир фантазий и каждый вечер вызывавшей блаженный сон – полный зал и восторженные овации в Метрополитене, – сон, под давлением чувства вины, обиды и негодования превращавшийся к полуночи в кошмар фиаско и несостоятельности.
Почему она так изводила себя, сказать трудно, но кошмар, по крайней мере, удерживал мадам Джоконду по эту сторону здравомыслия, и Мангон, почитавший и любивший приму, не имел ни малейшего желания лишать ее иллюзий. Каждый вечер, закончив дневные дела, он ехал на своем звукоуборочном грузовичке из Вестсайда к заброшенной радиостанции под эстакадой в безлюдном конце Ф-стрит, притворялся, что убирает жилище мадам Джоконды на сцене Студии-2, готовил чай, слушал ее воспоминания и планы мести, дожидался, пока она уснет, и тихонько, на цыпочках, выходил – с кривой, но довольной улыбкой на юном лице.
Мангон посещал мадам Джоконду почти год, но так пока и не решил, какую роль в отношении нее играет. Странно, но хотя существование мира ее фантазий практически полностью зависело от него, никакого личного интереса или каких-либо чувств к самому Мангону она никогда не выказывала. Он считал, что такое безразличие есть всего лишь часть автократической натуры всемирно знаменитой исполнительницы, тем более ясно сознававшей свое место продолжательницы традиций: Мельба – Каллас – Джоконда. Служить ей было привилегией. Со временем, может быть, она и удостоит его тем или иным знаком благосклонности.
Без него ей пришлось бы худо. В последнее время головные боли усилились; аплодисменты, настаивала она, звучали неистовей, шиканье и свист – злобнее. Какой бы психический механизм ни генерировал эту вымышленную систему, Мангон понимал, что в конце концов она не сможет обходиться без него ни часа, что без его притворных зачисток ей не хватит сил противостоять учащающимся приливам кошмара и безумия. И может быть, когда иллюзия рассеется, он еще пожалеет о том, что помогал ей обманываться. Хотя, если все сложится удачно, не исключено, что она еще сумеет вернуться. Она поведала ему о своем плане, запутанной схеме с шантажом и подкупом, а Мангон, в частном порядке, надеялся запустить свой и с той же целью – возродить ее былую популярность. К этому времени мадам Джоконда, к несчастью, дошла до такого состояния, что спасти ее от катастрофы мог только успех.
Когда он вернулся, она сидела на огромной золоченой подушке; стоявшая у ножки софы лампа бросала полукруг света на щиты декораций, отделявшие звуковую студию от зрительного зала. Все они относились к ее последней роли в «Медиуме» и воссоздавали интерьер комнаты мошенницы-спиритуалистки, единственный внятный элемент в теперешнем мире мадам Джоконды. Окруженная фрагментами десятков ролей, она сама, казалось, состояла из нескольких отдельных личностей. Обладательница внушительной фигуры, с красивыми, четко очерченными плечами и объемной грудной клеткой, она имела крупное приятное лицо и роскошные иссиня-черные волосы – точный прототип классической дивы. Возраст ее приближался, должно быть, к пятидесяти, однако мягкая, нежная кожа и мелкие черты более подошли бы ребенку. Выдавали ее глаза. Большие, настороженные, подчеркнутые тушью, они смотрели на окружающий мир недоверчиво и злобно и сужались даже при приближении Мангона. В не самом лучшем состоянии были и зубы, указывавшие на пристрастие к табаку и дешевому кокаину. В состоянии волнения полные лиловые губы кривились от гнева, обнажая потемневшие зубы и мелькающий ядовитый язык, – ее рот в такие минуты напоминал преддверие ада. В общем, это была впечатляющая женщина.
Мангон принес чай, и мадам Джоконда подвинулась, освобождая ему место у ее ног, среди разбросанных по софе бус, разрозненных дневниковых страничек, гороскопов и адресных книг. Он сел, украдкой взглянув на часы – работа начиналась в половине десятого следующего утра и недосып плохо сказывался на его остром слухе, – и приготовился уделить ей полчаса.
Внезапно хозяйка вздрогнула, отпрянула и взволнованно махнула рукой, указывая на погруженную в тень оркестровую сцену.
– Они все еще хлопают! Ради бога, убери их – они сводят меня с ума! – пронзительно воскликнула она и театрально скрипнула зубами. – Ооох… вон там, быстрее!..
Мангон вскочил, быстро прошел к сцене и, сосредоточив внимание на рядах кресел и фанерных пюпитрах, прислушался. Все было чисто вплоть до самого порога, возле которого уже начали испускать едва улавливаемое эхо загнанные туда звуки. Он повернулся к угловым стенам и потолку. Напрягая слух, он услышал семь приглушенных касаний, глухих отзвуков собственных шагов по полу. Эхо стихло и пропало, сопровождаемое тихим, напоминающим радиопомехи шумом – последним всплеском гнева мадам Джоконды. Мангон уже почти различил отдельные слова, но тут их накрыло рефреном.
Мадам Джоконда все еще корчилась на диване, и Мангон, понимая, что успокоить ее будет непросто, спустился со сцены и прошел через зал к двери, где оставил свой соновак. Питающий провод остался в грузовике, но он был уверен, что мадам Джоконда ничего не заметит.
Пять минут Мангон усердно притворялся, что очищает оркестровую эстраду, потом отставил соновак и вернулся к дивану. Мадам Джоконда выглянула из-за подушки, внимательно прислушалась, медленно ворочая головой, и улыбнулась.
– Спасибо, Мангон, – проворковала она, задумчиво наблюдая за ним. – Ты снова спас меня от убийц. В последнее время они стали так хитры, что могут укрыться даже от тебя.
Последняя ремарка вызвала у Мангона печальную улыбку. Получалось, раньше он должной внимательности не проявлял, на что и не преминула указать мадам Джоконда.
Тем не менее ее благодарность была, похоже, искренней.
– Мангон, дорогой, – задумчиво сказала она, подкрашивая свои изумительные, зеленые, как у кобры, глаза перед зеркальцем огромной пудреницы, – что бы я без тебя делала? Как мне отблагодарить тебя за заботу обо мне? – Вопросы эти, какие бы зловещие нюансы ни заключались в них – распознав таковые, Мангон был бы глубоко шокирован, – оставались чисто риторическими; впрочем, и все разговоры обитательницы звукостудии и приходящего уборщика носили односторонний характер. Дело в том, что последний был нем. Нем с трех лет, когда мать, раздраженная криком ребенка, ударила его в горло, навсегда повредив голосовые связки. За все время их доверительных полуночных бесед Мангон не проронил ни единого слова.
Естественно, что именно немота отчасти объясняла, почему мадам Джоконда испытывала к нему особое влечение. В некотором смысле каждый из них потерял свой голос: он – по вине жестокой матери, она – из-за капризной и неверной публики. Это их и объединяло, давало общее ощущение несправедливости жизни, хотя Мангон, как и все чистые души, свою беду принимал без злобы. Оба были отверженными, изгоями общества. Мангон, отнятый у опустившихся родителей, прошел через несколько государственных учреждений, так и оставшись одиноким, ущербным ребенком. Единственным талантом мальчика был замечательно острый слух, благодаря чему его в четырнадцать лет направили в городскую звукоуборочную службу. Стоящие лишь ступенькой выше обычных мусорщиков уборщики звука представляли собой особую группу безграмотных париев, немых – городские власти полагались на их осторожность и осмотрительность – и социально ущербных, живших в лачугах на краю старого завода взрывчатых веществ в песчаных дюнах к северу от города, которые служили теперь свалкой звукового мусора.
Друзьями среди коллег Мангон так и не обзавелся, и мадам Джоконда стала первым в его жизни человеком, с которым он настолько сблизился. Помимо удовольствия, которое давала возможность помогать ей, немаловажное значение в его привязанности имел тот факт, что до падения она представляла собой самое болезненное из возможных напоминание о его безгласном состоянии и что теперь он смог наконец примириться с годами затаенной обиды.
Сделав это, Мангон искренне и безоговорочно посвятил себя служению мадам Джоконде.
Угрюмо затянувшись вставленной в длинный нефритовый мундштук черной сигаретой, она вкратце изложила планы своего возвращения. Планы эти созревали уже несколько месяцев и заключались, ни более ни менее, в том, чтобы убедить Гектора Леграна, директора «Видео-Сити», огромной корпорации, владеющей десятком теле– и радиоканалов, организовать серию телевизионных спектаклей. Выстроенные вокруг мадам Джоконды, с соответствующими костюмами и оркестром, они послужат международному возрождению классической оперы и, таким образом, осуществлению ее немеркнущей мечты.
– Ла Скал», Ковент-Гарден, Мет – что они теперь? – сердито вопрошала дива. – Кегельбаны! Невероятно, но подумай только, в этих бессмертных театрах, где я создала свою Тоску, свою Баттерфляй, свою Брунгильду, сейчас, – она сердито сплюнула дымом, – пьют пиво и катают шары!
Мангон сочувственно покачал головой. Потом вытащил из нагрудного кармана карандаш и написал на пришитом к левому рукаву отрывном блокноте: мистер Легран?
Мадам Джоконда прочитала записку и обронила листок на пол.
– Гектор? Его настраивают адвокаты. Они взяли его в кольцо и, думаю, крадут все мои телеграммы. Разумеется, в зрелищном плане у Гектора полный провал. Представь, какой куш для него! Какая сенсация! Великая Джоконда появится на телевидении! Не какая-то тупая девица, а Джоконда собственной персоной.
Изнурив себя этой речью, мадам Джоконда обессиленно откинулась на подушку, посасывая мундштук.
Контракт? – написал Мангон.
Дива, насупившись, прочла записку и сердито ткнула в нее тлеющим концом сигареты.
– Я уже составила контракт. Никакие 300 000, на которые я была готова согласиться поначалу, меня не устроят. И даже 500 000 не устроят. За каждое шоу я потребую теперь ровно один миллион долларов. И не меньше! Гектор заплатит за то, что игнорировал меня. В любом случае, подумай, каков будет рекламный эффект от самой цифры! Такая блажь может прийти в голову только звезде. Если не хватит наличности, пусть растрясет своих адвокатов. Или девальвирует доллар – я не против.
Вообразив такую перспективу, мадам Джоконда даже заухала от удовольствия. Мангон согласно кивнул и написал еще одно сообщение.
Будьте практичны.
Мадам Джоконда раздавила сигарету в пепельнице.
– Ты ведь думаешь, что я брежу? Контракты на миллионы долларов – мечты, безумные мечты бедной старушки? Я вовсе не намерена полагаться единственно на здравомыслие какого-то импресарио.
Она самодовольно ухмыльнулась.
Что-то еще?
Дива оглядела погруженную в тень сцену и опустила глаза.
– Видишь ли, мы с Гектором – старинные друзья. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду? – Она подождала, пока Мангон, прибиравшийся в тысяче романтичных апартаментов, кивнет, и лишь затем продолжила: – Прекрасно помню тот первый сезон в Байройте, когда мы с ним…
Несчастный Мангон потупил взор, а мадам Джоконда перешла к изложению своего последнего плана шантажа. Разумеется, они с Леграном были близкими друзьями, о чем откровенно свидетельствовали разбросанные по сцене газетные и журнальные вырезки. И если уж на то пошло, если бы не приходящие от него ежемесячно, пусть и на небольшую сумму, чеки, она бы давно впала в нищету. Идти против него и угрожать давним скандалом – Легран недавно ступил на стезю политики – было не только абсурдно, но и чрезвычайно опасно, поскольку тот отличался как беспощадностью, так и черствостью. Много лет назад он использовал мадам Джоконду как ступеньку для собственной карьеры, собрав весь рекламный урожай с их бурного романа, а потом внезапно дал ей пинка.
Мангон нахмурился. Найти выход из ее нынешнего отчаянного положения представлялось делом непростым. Свое падение мадам Джоконда переживала тем тяжелее, что пострадала не по собственной вине. После внедрения несколькими годами ранее ультразвуковой музыки человеческий голос полностью вышел из моды – как и вообще любая слышимая музыка. Использующая гораздо более широкий диапазон октав, аккордов и хроматических гамм, чем воспринимаемая человеческим ухом, ультразвуковая музыка обеспечивала прямую нервную связь между звуковым потоком и слуховыми долями мозга, генерируя всеобъемлющее ощущение гармонии, ритма, модуляций и мелодии – без каких-либо посторонних шумов и вибраций, свойственных слышимой музыке. Переложение классического репертуара позволило аудитории наслаждаться всем самым лучшим, что создало человечество. Величественные глубины Бетховена, популярные мелодии Чайковского, сложные фуговые импровизации Баха, абстрактные образы Шенберга – все они были представлены на частотах, превышающих порог осознанной слышимости. Они не только стали неслышимыми – переложенные для обладающих гораздо более широким диапазоном ультразвуковых оркестров, оригинальные работы обретали новую текстуру, глубину, чувственность, нежность и лиричность – по выбору аранжировщика.
Первой жертвой перемен стал человеческий голос. Переложить его оказалось невозможно, поскольку звуки производились немеханическими средствами, скопировать которые не мог – или не хотел – ни один инженер-нейрофонщик.
Первые ультразвуковые записи натолкнулись на определенное сопротивление и даже насмешки. Прерываемые получасовыми рекламными паузами, радиопрограммы, не содержащие ничего, кроме тишины, казались нелепыми. Но постепенно публика открыла золото безмолвия, которое примерно через час после переключения радио на ультразвуковой канал само собой создавало приятную атмосферу ритма и мелодии. Лишь когда ведущий вдруг объявлял, что слушателям только что была представлена ультразвуковая версия симфонии Моцарта «Юпитер» или Патетической Чайковского, они идентифицировали реальный источник.
Второе преимущество ультразвуковой музыки заключалось в том, что она не оставляла в твердых структурах резонансного осадка и необходимость в вызове уборщиков отпала. После большинства обычных концертов симфонической музыки стены и мебель еще несколько дней пульсировали разлагающимися остатками, настолько омертвлявшими воздух, что все помещение становилось буквально нежилым. Это привело к скорому и быстрому исчезновению почти всех симфонических оркестров и оперных компаний. Концертные залы и оперные театры закрылись. В век шума люди снова начали открывать для себя успокоительный бальзам тишины.
Но окончательный триумф ультразвуковой музыки обеспечило второе открытие, короткоиграющая запись на 900 оборотах в минуту, сжимавшая сорокапятиминутную симфонию Бетховена до двадцати секунд воспроизведения, а трехчасовую оперу Вагнера – до двух с лишним минут. Компактные и дешевые, короткоиграющие пластинки не теряли абсолютно ничего в плане качества. Тридцатисекундная запись в новом формате доставляла слушателю такое же нейрофоническое удовольствие, как и обычная, но с более глубоким проникновением и более сильным общим воздействием.
Ультразвуковые короткоиграющие записи вымели с рынка все прочие. Долгоиграющие пластинки превратились в музейные экспонаты. Только отъявленный чудак мог предпочесть полную версию «Зигфрида» или «Севильского цирюльника», имея возможность в полной мере насладиться обеими операми и оценить их музыкальную ценность за пять минут.
Звездный час дивы закончился. Бесцеремонно отправленная на полку, она несколько месяцев держалась на озвучивании радиорекламы. Потом и реклама перешла на ультразвук. В порыве мстительного отчаяния мадам Джоконда выкупила уволившую ее радиостанцию и устроила дом в павильоне звукозаписи. С течением лет павильон пришел в упадок и забвение, окна были разбиты, неоновая вывеска обрушилась, антенны заржавели. Окончательно в прошлое студию отправила огромная восьмиполосная эстакада.
И вот теперь мадам Джоконда предлагала план триумфального возвращения.
Мангон слушал ее напыщенные тирады с бесстрастной отстраненностью наблюдателя. Недобрая усмешка, клубы сизого дыма – ни дать ни взять потрепанная жизнью ведьма. После фенобарбитала ее клонило ко сну, и угрозы и ультиматумы звучали все невнятнее.
– …и не забудь про мемуары, Гектор. Полное, без утаек, разоблачение, никаких недомолвок. Я к тому… черт, придется вызвать призрака. «Отель де Пари» в Монте-Карло, куча картин. О да, я сохранила фотографии. – Она пошарила вокруг себя по дивану, но нашла только мятый купон на косметику и чек из супермаркета. – Подожди, Гектор, пока их увидят твои адвокаты и… – Она осеклась, уставилась остекленевшими глазами на Мангона и завалилась на подушку.
Мангон подождал, пока женщина уснет, поднялся и внимательно на нее посмотрел. Отчаявшаяся и одинокая. Секунду-другую он наблюдал за ней благоговейно, потом прошел на цыпочках к реостату на контрольной панели за диваном, погасил лампу на полу и ступил со сцены.
Он закрыл за собой двери зала, пересек фойе и вышел, опечаленный, но в то же время ободренный, в прохладную полночь. Решение наконец пришло: если ему суждено спасти мадам Джоконду, действовать нужно быстро.
2
Сев за руль грузовичка в начале десятого на следующее утро, Мангон решил отложить первый визит в Епископальную часовню Нео-Корбузье, втиснутую между офисными блоками в центре финансового сектора, и вместо этого повернул на запад, через парк, к сияющему белым фасадом жилому комплексу, возвышающемуся над деревьями и озерами вдоль северной стороны.
Работа в часовне всегда требовала времени и полной сосредоточенности и потому отняла у него добрых три часа. Декан недавно привез из церкви Святого Франциска Ассизского несколько редких фронтонов тринадцатого века, прекрасные звуковые матрицы накопившихся за семь веков грегорианских песнопений с наложенным благовестом «Аегелус». Установленные в алтаре, они источали атмосферу, резонансную с религиозным рвением, нежным, глубоко текстурированным гимном, беззвучно вызывающим безупречные образы молитвы и медитации.
Но поскольку каждый фронтон стоил пятьдесят тысяч долларов, работа с ними была чревата огромным риском для неловкого чистильщика. Всего лишь двумя годами ранее весь северный трансепт Реймского собора с сохранившейся целиком розеткой, купленный за рекордную сумму в один миллион долларов и установленный в новом соборе Святого Иосифа в Сан-Диего, лишился своего бесценного наследия, тональной мозаики из-за ошибки бригады безграмотных чистильщиков, неправильно прочитавших инструкцию и случайно стерших не ту стену.
Даже самый добросовестный чистильщик ограничен в умениях, и Мангон, со своей слуховой суперчувствительностью, получал множество заказов именно в силу способности работать выборочно. Убирая со стен Оратория посторонние, диссонирующие шумы – покашливание, плач, звон монет, бормотания молящихся, – он оставлял после себя хоралы и литургические песнопения, обогащенные благочестивыми обертонами. Благодаря его талантам жизнь ассизских фронтонов продлевалась на двадцать лет; без него они в скором времени были бы загрязнены разнообразными шумами конгрегации. Вот почему Мангон не опасался, что декан станет жаловаться, если он не появится в часовне как обычно.
Следуя вдоль северной стороны парка, Мангон свернул во двор громадного сорокаэтажного блока, напоминающего сияющий белый утес с выступающими ребрами балконов. Большинство апартаментов, суперлюксовых дуплексов, занимали представители шоу-бизнеса. Поблизости никого не было, но как только Мангон, с соноваком в руке, вошел в вестибюль, мраморные стены и колонны негромко загудели эхом разговоров, что вели гости, покидавшие вечеринку четыре или пять часов назад. В лифте следы звучали яснее – уверенные мужские тона, пронзительные жалобы капризных жен, мягкие отнекивания сексуальных блондинок, акцентированные бесчисленными повторениями «дорогооой». На эха Мангон внимания не обращал – они были почти не слышны, как приглушенный гул насекомых. Поднимаясь в пентхаус, он усмехнулся про себя: знай мадам Джоконда цель его визита, задушила бы на месте.
Одним из постоянных клиентов Мангона был Рэй Альто, дуайен корпуса ультразвуковых композиторов и человек, более других ответственный за все несчастья мадам Джоконды. Обычно Мангон убирал в его апартаментах раз в неделю, в три часа дня. Сегодня, однако, уборщик хотел застать Альто на месте до того, как тот уедет в «Видео-Сити», где занимал должность директора программной музыки.
Мальчик-слуга открыл дверь и провел Мангона по черной стеклянной лестнице в гостиную. Из широких студийных окон открывался панорамный вид на парк и небоскребы центра города.
Сидевший на длинной софе-трансформере молодой человек в белых слаксах – Пол Меррил, аранжировщик Альто, – махнул ему рукой.
– Мангон, подожди. Я сегодня разогреваюсь. – Он повертел ультразвуковой трубой – запутанным клубком из клапанов и труб, от которого, стелясь по подушкам, уходили к катодной трубке и звуковому генератору в дальнем конце софы с полдюжины проводов.
Мангон тихонько сел, и Меррил поднес к губам мундштук инструмента. Не спуская глаз с лучевой трубки, где можно было проверить форму ультразвуковых нот, он проиграл короткое живое аллегретто, потом прибавил темп и выдал серию блестящих арпеджио, убрав высокие ноты P и Q, вертевшиеся на катодном экране, словно безумные угри. За ними последовали несколько фантастических глиссандо, охвативших до 20 октав и разделенных на интервалы так, что каждая нота находила в этом ритме свое точное и неповторимое звучание, покидая собственную звуковую сущность и вливаясь через электронные усилители в многоканальный, неповторимый мелодический поток, захлестнувший катодный экран изысканными мерцающими струями.
Ничего этого Мангон, разумеется, не услышал, но воздух вокруг него ожил, завибрировал, заискрил, зарядившись веселостью, так что, когда Меррил выпустил последний лихой аккорд, он не поскупился на аплодисменты.
– «Полет шмеля», – сообщил музыкант и, отшвырнув трубу, выключил катодную трубку, после чего откинулся на подушки и еще несколько секунд наслаждался сияющим, обновленным воздухом. – Ну, как дела?
В этот момент дверь одной из спален открылась, и на пороге появился Рэй Альто, высокий задумчивый мужчина лет сорока, с редеющими светлыми волосами, в солнцезащитных очках, за которыми прятались холодные глаза.
– Привет, Мангон. – Он провел ладонью по голове уборщика. – Ты рано сегодня. По полной программе? – Мангон кивнул. – Не унывай. – Альто взял диктофон с одного из столиков и направился с ним к креслу. – Шум, шум, шум – переносчик величайшей опасности для цивилизации. Он губит весь мир, и однако же все, что человечество может позволить себе, – это выделить на борьбу с ним несколько чистильщиков с соноваками, таких как Мангон. Трудно себе представить, что еще несколько лет назад люди даже не догадывались, что звук оставляет осадок.
– А разве что-то изменилось к лучшему? – спросил Меррил. – В этом месяце «Трансоникс» заявила, что уже в недалеком будущем уровень неубранных звуковых резонансов повысится настолько, что они буквально расшатают здания. Город рухнет, как древний Иерихон.
– Вавилонская башня, – поправил его Альто. – Ладно, а теперь помолчи. Мангон, скоро мы все погибнем. Пол, дай ему что-нибудь выпить.
Меррил принес из бара банку кока-колы и удалился. Альто пощелкал диктофоном и заговорил, четко и ясно:
– Памятка 7. Бетти, когда истекает срок авторских прав Стравинского? Памятка 8. Бетти, запиши мелодию для предполагаемого ноктюрна: L, L диез, BB, Y бемоль, Q, VT, L, L диез. Памятка 9. Пол, три нижние октавы ультратубы в пределах слышимых частот звукового спектра собаки – спасибо за ультразвуковую запись «Цыганского хора» из «Травиаты»; прошлым вечером около трех миллионов собак подумали, что на них обрушилась крыша. Памятка 10. Бетти… – Он остановился и отложил диктофон: – Мангон, у тебя обеспокоенный вид.
Мангон, все это время пребывавший в задумчивости, встряхнулся, подтянулся и покачал головой.
– Заработался? – не отставал Альто, недоверчиво глядя на чистильщика. – Никак засиживаешься допоздна у этой женщины? Джоконды?
Мангон смущенно потупился. Его отношения с Альто складывались примерно так же, как с мадам Джокондой. Хотя аранжировщик и бывал грубоват, а порой и недоволен чем-то, он проявлял к Мангону искренний интерес. Возможно, немота уборщика напоминала ему о мизантропических мотивах за его собственной нелюбовью к шуму, пробуждала чувство косвенной вины за злодеяние, совершенное матерью Мангона. К тому же Альто с уважением относился к его феноменальной слуховой чувствительности.
– Она вытянет из тебя все соки, поверь мне. – Зная, насколько важен для Мангона личный, человеческий контакт, Альто удержался от излишней резкости. – Ты ничего не сможешь для нее сделать и, предлагая сочувствие, лишь распаляешь ее надежды на возвращение. У нее нет ни единого шанса.
Мангон нахмурился и, взяв карандаш, быстро написал на страничке блокнота: Она БУДЕТ снова петь!
Альто задумчиво прочитал записку и, помолчав, ответил уже жестким голосом:
– Она использует тебя для достижения собственных целей. Сейчас ты исполняешь ее прихоть, облегчаешь ее невротические головные боли и помогаешь избавиться от несуществующих аплодисментов. Не хочу даже думать, что еще ей может понадобиться.
Она – великая актриса.
– Была, – поправил Альто. – Но теперь уже нет, как это ни печально. Боюсь, времена изменились.
Мангон раздраженно скрипнул зубами и оторвал еще один листок.
Может быть – для развлечений. Но не для ИСКУССТВА.
Альто принял упрек молча. Он не меньше Мангона корил себя за то, что продался «Видео-Сити». За четыре года пребывания там весь его вклад в ультразвуковую музыку составил лишь одну почти законченную симфонию с характерным названием «Опус Зеро», премьера которой ожидалась в скором времени, несколько ноктюрнов и один квартет. Едва ли не вся энергия тратилась на программирование музыки, престижных сочинений для эффектных представлений и переложение классического репертуара. Последнее он презирал особенно, считая такое занятие подходящим для Пола Меррила, но не для ответственного композитора.
Он добавил листок к тем двум, что уже держал в левой руке, и спросил:
– Ты когда-нибудь слышал, как поет мадам Джоконда?
Ответ Мангона выглядел насмешливо:
Нет! Но вы же слышали. Будьте любезны, опишите.
Альто коротко хохотнул, порвал листочки и подошел к окну.
– Хорошо, ты свое соображение высказал. Ты несешь факел искусства, исполняешь свой долг перед одним из немногих совершенных творений мира. Надеюсь, ты понимаешь и то, какую ответственность на себя принимаешь. Проблемы она создавать умеет. Знаешь ли ты, что в свое время такие театры, как Ковент-Гарден, Ла Скала и Мет закрыли перед ней свои двери? Они сказали, что да, у Каллас был темперамент, но в сравнении с Джокондой ее можно назвать едва не примерной девочкой. Расскажи мне, как она сейчас? Питается нормально?
Мангон поднял бутылку с колой.
– Кокаин? Да, тяжелый случай. Но как ей удается? – Альто бросил взгляд на часы. – Черт, мне нужно идти. Почисти здесь хорошенько, ладно? А то у меня уже от собственных мыслей голова раскалывается.
Он наклонился за диктофоном, но Мангон уже писал что-то торопливо на страничке.
Дайте мадам Джоконде работу.
Альто прочитал записку и, озадаченный, вернул листок уборщику.
– Где? В этих апартаментах?
Мангон покачал головой.
– Ты имеешь в виду «Видео-Сити»? Чтобы она там пела?
Чистильщик выразительно закивал, и Альто со вздохом отчаяния поднял глаза к потолку.
