355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джеймс Фенимор Купер » Моникины » Текст книги (страница 9)
Моникины
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 02:34

Текст книги "Моникины"


Автор книги: Джеймс Фенимор Купер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 29 страниц)

ГЛАВА X. Сложные переговоры, в которых человеческая деловитость совершенно посрамляется, а человеческая находчивость оказывается весьма заурядной

Мистер Пок выслушал мой рассказ обо всем, что произошло, весьма серьезно. Он сообщил мне, что наблюдал у котиков такую сообразительность и знал столько зверей, обладавших, казалось, разумом человека, и столько людей, близких по глупости к зверям, что ему вовсе не трудно поверить каждому моему слову. Он также с большим удовольствием согласился выслушать лекцию по натурфилософии и политической экономии из уст обезьяны, хотя дал ясно понять, что его согласие отнюдь не связано с желанием чему-либо поучиться: у него на родине эти предметы изучают в начальных школах и даже ребятишки, бегающие по улицам Станингтона, обычно разбираются в них лучше, чем старики в других странах. Все же у обезьян могут оказаться новые идеи, а он всегда готов выслушать других, если им есть что сказать, поскольку так уж повелось на этом свете: если человек сам о себе не скажет, говорить за него никто не станет.

Но когда я коснулся подробностей предстоявшей встречи и упомянул, что слушатели, из уважения к дамам, должны быть одеты только в собственную кожу, мой друг так разъярился, что я боялся, как бы это не кончилось припадком.

Старый моряк разразился проклятиями и заявил, что не станет корчить из себя обезьяну и разгуливать в таком наряде, что бы ни думали по этому поводу обезьяньи философы и высокородные обезьянши, будь их хоть полный трюм; что он склонен к простудам; что он знавал человека, который вздумал в этом отношении подражать зверям: не успел бедняк оглянуться, как у него отросли когти и начал пробиваться хвост—заслуженная кара за желание стать не тем, чем его сотворило провидение; что уши у человека и без того голые и, если обнажить все тело, лучше от этого слышать не станешь; что он не возражает против того, чтобы обезьяны ходили в своих шкурах, и по справедливости они не должны вмешиваться в его привычки; что он стал бы все время чесаться и думать о том, какой у него непотребный вид; что ему негде будет держать табак; что от холода он глохнет; что будь он проклят, если пойдет на это; что человечья природа и обезьянья природа – не одно и то же и нельзя требовать, чтобы люди и обезьяны следовали одинаковым модам; что такое сборище будет больше похоже на состязание между боксерами, чем на лекцию по философии; что он в Станингтоне ни о чем подобном и слыхом не слыхал; что он почувствует себя наглецом, глядя на свои голые ноги в присутствии дам; что корабль всегда идет лучше под парусами, чем под голыми мачтами; что он, может быть, согласится остаться в одной рубашке и штанах, но расстаться с ними – это как бы перерубить якорный канат, когда ветер несет судно к берегу; что плоть и кровь – это плоть и кровь, и они любят тепло; что ему все время будет мерещиться, будто он решил искупаться, и он будет искать места, где бы нырнуть. Он высказал еще много таких же возражений, но они изгладились из моей памяти, так как после этого слишком много куда более интересных вещей занимало мое внимание.

Согласно моим наблюдениям, если человек принял решение на основании одного разумного и веского соображения, поколебать это решение не легко. Если же доводов много, человек в споре сам утрачивает к ним доверие. Так произошло и с капитаном Поком: мне удалось снять с него одну за другой все части одежды, кроме рубашки. Но тут он уперся, как крепкое судно, которое не так-то легко сдвинуть с мели.

Меня осенила счастливая мысль, которая вывела всех нас из затруднения. Среди моих вещей имелась пара больших бизоньих шкур. Я предложил доктору Резоно задрапировать капитана Пока в одну из них. Философ с радостью согласился, заметив, что ни один предмет, которому присущи естественность и простота, не оскорбляет чувства моникинов; возражения вызывает только уродливая искусственность, которую моникины считают оскорблением провидения. Тогда я намекнул, что сам принадлежу еще к младенчеству новой цивилизации и при моих устарелых привычках мне было бы приятно, если бы мне было дозволено воспользоваться второй шкурой. Никаких возражений не последовало, и мы немедленно стали готовиться к появлению в обществе.

Вскоре я получил от доктора Резоно проект распорядка предстоящей встречи. Этот документ, из уважения к древним, был написан по-латыни. Как я узнал впоследствии, он был составлен лордом Балаболо, который на родине готовился к дипломатической карьере до того несчастного случая, который, увы, предал его в человеческие руки. Я привожу текст в вольном переводе ради моих читательниц, ибо дамы всегда предпочитают родной язык всем другим.

«Распорядок встречи, которая должна состояться между сэром Джоном Голденкалфом, баронетом из Хаусхолдер-Холла в королевстве Великобритании, и „№ 22817, кабинетно-коричневым“, иначе Сократом Резоно, профессором теории догадок в университете Моникинии, в королевстве Высокопрыгии.

Договаривающиеся стороны согласились о нижеследующем:

Статья 1. Должна состояться встреча.

Статья 2. Упомянутая встреча должна быть мирной, а не воинственной.

Статья 3. Упомянутая встреча должна быть логической, разъяснительной и дискуссионной.

Статья 4. Во время упомянутой встречи доктор Резоно будет иметь преимущественное право говорить, а сэр Джон Голденкалф – преимущественное право слушать.

Статья 5. Сэр Джон Голденкалф будет иметь право задавать вопросы, а доктор Резоно – право отвечать на них.

Статья 6. Во время встречи должны приниматься во внимание как человеческие, так и моникинские предубеждения и привычки.

Статья 7. Доктор Резоно и все моникины, которые будут сопровождать его, должны пригладить свой мех и вообще привести свою естественную одежду в такой вид, какой будет наиболее приемлем для сэра Джона Голденкалфа и его друга.

Статья 8. Сэр Джон Голденкалф и любой человек, который будет сопровождать его, должны явиться в одних бизоньих шкурах, чтобы иметь наиболее приемлемый вид для доктора Резоно и его друзей.

Статья 9. Обе стороны будут уважать перечисленные условия.

Статья 10. Всякая неясность должна толковаться в возможно благоприятном для обеих сторон духе.

Статья 11. Хотя для предстоящей встречи принимается латинский язык, это не должно служить прецедентом в ущерб человеческому или моникинскому языку».

Восхищенный этим знаком внимания со стороны милорда Балаболо, я сейчас же послал визитную карточку молодому аристократу, а затем сам начал серьезно и с особой тщательностью готовиться к тому, чтобы выполнить даже мельчайшие условия соглашения. Капитан Пок вскоре был готов, и должен заметить, что, стоя в своем новом облачении, он больше походил на четвероногое на задних лапах, нежели на человека. Что же касается моего вида, надеюсь, он соответствовал моему положению и личным качествам.

Все собрались в назначенное время, причем лорд Балаболо явился с копией соглашения в руках. После того, как этот документ был внятно и выразительно прочитан молодым пэром, наступило молчание, как будто все ждали чьих-либо замечаний. Не знаю почему, но, слушая пункты какого-нибудь договора, я испытываю непреодолимое желание выискать в них слабые места. Я начал думать, что обсуждение может привести к спорам, а споры – к сравнениям между той и другой стороной, и во мне зашевелился своего рода esprit de corps note 10Note10
  Корпоративное чувство (франц.).


[Закрыть]
. Меня охватило желание поставить вопрос о том, насколько справедливо, что доктор Резоно явился с тремя единомышленниками, а я лишь с одним. Я изложил свои претензии по этому поводу, надеюсь – в умеренном и миролюбивом тоне. В ответ лорд Балаболо заметил, что соглашение бесспорно упоминает единомышленников лишь в самых общих выражениях.

– Однако, – продолжал он, – если сэр Джон Голденкалф возьмет на себя труд заглянуть в подлинный текст, то убедится, что сопровождающие доктора Резоно упомянуты во множественном числе, тогда как сопровождающий самого сэра Джона Голденкалфа назван в единственном числе.

– Совершенно верно, милорд! Однако вы позволите мне заметить, что наличия двух моникинов было бы вполне достаточно для соблюдения условия в смысле, благоприятном для доктора Резоно, однако он явился сюда с тремя. Это множественное число, несомненно, должно иметь предел, иначе доктор будет вправе привести с собой всех обитателей Высокопрыгии.

– Это возражение чрезвычайно остроумно и делает честь дипломатическим способностям сэра Джона Голденкалфа, но у моникинов две особы женского пола, в глазах закона, приравниваются к одной мужской. Так, в случаях, требующих наличия двух свидетелей для подтверждения подлинности документа, достаточно двух мужских подписей, но женских понадобилось бы четыре. Таким образом, я утверждаю, что с юридической точки зрения доктора Резоно сопровождают всего два моникина.

Тут капитан Пок заявил, что этот закон Высокопрыгии весьма разумен, ибо, как он часто замечал, в пятидесяти случаях из ста женщины не слишком разбираются в том, что делают, и вообще, по его мнению, им требуется больше балласта, чем мужчинам.

– Ваш ответ полностью исчерпал бы вопрос, милорд, – продолжал я, – если бы соглашение было чисто моникинским документом, а это собрание – чисто моникинским собранием, но факты говорят другое. Документ составлен на языке, который служит обычным средством обмена мыслями между учеными, и я пользуюсь случаем добавить, что не помню, доводилось ли мне когда-нибудь видеть лучший образец современной латыни.

– Нельзя отрицать, сэр Джон, – возразил лорд Балаболо, помахав хвостом в знак признательности за комплимент, – что соглашение составлено на языке, который давно стал общей собственностью. Но само средство для выражения мыслей не имеет в таких случаях большого значения, при условии, что оно нейтрально в отношении договаривающихся сторон. Кроме того, в данном частном случае статья одиннадцатая оговаривает, что использование латинского языка не должно иметь никаких юридических последствий. Это условие сохраняет за обеими договаривающимися сторонами их первоначальные права. Далее, поскольку это должна быть моникинская лекция, читаемая моникинским философом на чисто моникинской почве, я покорнейше прошу, чтобы встреча в целом велась по моникинским принципам.

– Если вы упоминаете о почве, я позволю себе напомнить вашей милости, что обе стороны в настоящее время находятся в нейтральной стране, и если одна из них и может предъявлять притязания на территориальные права или на права флага, то только человеческая, ввиду того, что наниматель данного помещения—человек и в силу этого является здесь владетельной особой.

– Ваша находчивость выходит за пределы моей аргументации, сэр Джон, и я прошу разрешения представить новые доводы. Я имею в виду лишь следующее: мы собрались здесь для изложения, разъяснения, усвоения, обсуждения и развития моникинской темы, а потому вспомогательное должно уступать место главному, меньшее должно вливаться в большее, и, следовательно…

– Извините меня, милорд, но я считаю…

– Да нет же, дорогой сэр Джон, я уверен, вы поймете меня, если я скажу…

– Одно слово, милорд Балаболо, прошу вас, для того, чтобы…

– Хоть тысячу, с большим удовольствием, сэр Джон, но…

– Милорд Балаболо!

– Сэр Джон Голденкалф!

После этого мы оба заговорили одновременно: причем молодой лорд все больше адресовал свои замечания миссис Зоркой Рыси (я впоследствии имел случай убедиться, что она была отличной слушательницей), а я, в свою очередь, переводя взор с одного участника встречи на другого, в конце концов сделал объектом своего красноречия исключительно капитана Ноя Пока. Моему слушателю удалось выпростать из бизоньей шкуры одно ухо, и он одобрительно кивал в ответ на все мои слова, как и подобало для соблюдения солидарности между людьми и между друзьями. Возможно, мы разглагольствовали бы таким беспорядочным образом вплоть до настоящей минуты, если бы любезная Балабола не выступила вперед и с тактом и деликатностью, отличающими ее пол, не закрыла своей прелестной лапкой рот молодому аристократу, так что поток его слов сразу иссяк. Когда лошадь понесет, она, промчавшись по проселку сквозь ворота и через всякие препятствия, обычно останавливается как вкопанная, едва окажется на свободе в чистом поле. Так и я, оставшись единственным оратором, сразу же умолк.

Доктор Резоно воспользовался этой паузой и внес предложение, чтобы, ввиду явной неудачи моих переговоров с лордом Балаболо, они с мистером Поком уединились и попытались договориться о программе. Эта счастливая мысль сразу восстановила мир, и пока оба полномочных представителя отсутствовали, я воспользовался случаем познакомиться поближе с очаровательной Балаболой и ее наставницей. Лорд Балаболо, как истый дипломат, умевший мгновенно перейти от жаркого и раздраженного спора к любезной и подкупающей предупредительности, помог осуществлению моего желания, побудив свою прелестную подругу оставить излишнюю сдержанность, естественную при таком недавнем знакомстве, так что между нами вскоре завязалась непринужденная дружеская беседа.

Уполномоченные представители возвратились нескоро, ибо в силу какой-то особенности своей натуры или, как впоследствии он сам объяснил, по «станингтонским правилам», капитан Пок считал себя обязанным оспаривать каждое предложение, исходившее от противной стороны. Это затруднение, вероятно, оказалось бы непреодолимым, если бы доктору Резоно, к счастью, не пришло в голову великодушно предоставить редакцию каждой второй статьи на безоговорочное усмотрение своего коллеги, сохранив за собой такое же право для остальных статей. Ной, после того, как философ заверил его, что он не юрист, согласился, и дело, начатое в духе взаимных уступок, было быстро завершено. Я позволил бы себе рекомендовать это средство всем подготовляющим трудные и хитроумные договоры, так как оно дает возможность каждой стороне провести свою точку зрения и, надо полагать, оставляет для последующих споров не больше поводов, чем всякий иной способ. Ниже приведен текст нового документа, написанного в двух экземплярах – по-английски и по-моникински; как легко убедиться, упорство одной из сторон придало ему характер капитуляции.

«Распорядок встречи и т. д. и т. д.

Договаривающиеся стороны согласились о нижеследующем:

Статья 1. Должна состояться встреча.

Статья 2. Принято при условии, что каждый может являться и удаляться, когда ему заблагорассудится.

Статья 3. Встреча в общем должна вестись в согласии с философским и либеральным принципами.

Статья 4. Принято при условии, что потребление табака не возбраняется.

Статья 5. Каждая из сторон имеет право задавать вопросы, и каждая из сторон имеет право отвечать на них.

Статья 6. Принято при условии, что никто не обязан слушать, а также – говорить, не имея на то желания.

Статья 7. Одежда всех присутствующих должна соответствовать отвлеченным правилам приличия и этикета.

Статья 8. Принято при условии, что на бизоньих шкурах можно брать или отдавать рифы в зависимости от погоды.

Статья 9. Обе стороны будут строго соблюдать настоящее соглашение.

Статья 10. Принято при условии, что юристы не позволят себе ничего лишнего».

Мы с лордом Балаболо набросились на экземпляры документа, как два ястреба, и жадно принялись выискивать слабые месте и зацепки, чтобы отстаивать ранее высказанные нами мнения, в защите которых мы оба проявили такое искусство.

– Ага, милорд! Здесь вообще не оговорено появление моникинов на этой встрече!

– Отсутствие уточнений подразумевает, что прийти может всякий, кто захочет, равно как и уйти.

– Виноват, милорд, статья восьмая содержит прямое упоминание о бизоньих шкурах во множественном числе. Отсюда при сложившихся обстоятельствах можно сделать логический вывод, что на встрече будет присутствовать не один носитель такой шкуры.

– Совершенно верно, сэр Джон, но разрешите мне заметить, что, согласно статье первой, встреча должна состояться, а статьей третьей далее оговорено, что эта встреча должна быть подчинена философским и либеральным принципам. Между тем едва ли нужно доказывать, добрейший сэр Джон, что крайне нелиберально было бы лишать одну из сторон права, признанного за другой.

– Весьма справедливо, милорд, когда речь идет о простой вежливости. Однако юридические толкования должны быть основаны на юридических принципах, иначе все мы как юристы и дипломаты вынуждены будем плавать по безграничному океану догадок.

– Однако в статье десятой особо оговорено, что юристы не должны позволять себе ничего лишнего. Внимательное сопоставление статей третьей и десятой показывает намерение представителей сторон набросить плащ либерализма на всю процедуру и этим обойти возможность иных истолкований и разных уловок со стороны юристов-практиков. Разрешите мне, в подтверждение своей точки зрения, воззвать к тем, кто вырабатывал условия, о которых мы теперь спорим. Скажите, сэр, – продолжал милорд Балаболо, с внушительным достоинством обращаясь к капитану Поку, – скажите, сэр, составляя знаменитую десятую статью, допускали ли вы, что с ее помощью юристы смогут позволить себе лишнее?

– Нет! – решительно ответил мистер Пок гулким басом.

Затем лорд Балаболо с тем же изяществом, трижды дипломатично махнув хвостом, обратился к доктору:

– А вы, сэр, составляя статью третью, намеревались поддерживать и провозглашать антилиберальные принципы?

После того, как и на этот вопрос немедленно был дан отрицательный ответ, молодой аристократ умолк и поглядел на меня с выражением полного торжества.

– Весьма красноречиво, вполне убедительно, неопровержимо доказательно и совершенно справедливо, милорд, – объявил я. – Но я позволю себе указать, что законы приобретают действенную силу только после их утверждения. Утверждение же или, в случае договора, признание условия зависит не от намерения лица, составившего закон или пункт, а от согласия уполномоченных представителей сторон. В настоящем случае переговоры вели два лица. И я теперь прошу разрешения задать им несколько вопросов в обратном порядке. Может быть, это по-новому осветит дело. – Обратившись к философу, я продолжал: – Скажите, сэр, соглашаясь на статью десятую, думали ли вы, что этим вы нарушаете справедливость, поддерживаете угнетение и содействуете силе против права?

В ответ последовало торжественное и, не сомневаюсь, вполне искреннее: «Нет!»

– А вы, сэр, – спросил я капитана Пока, – соглашаясь на статью третью, представляли ли вы хоть в малейшей степени, что тем или иным путем враги человечества могут извратить ее так, что носители бизоньих шкур окажутся не на равной ноге с лучшими из моникинов?

– Лопни мои глаза, не представлял!

– Однако, сэр Джон Голденкалф, сократический метод рассуждения…

– Вы первый прибегли к нему, милорд!

– Да нет же, любезный сэр…

– Разрешите мне, дорогой лорд…

– Сэр Джон!..

– Милорд!..

Тут снова вмешалась кроткая Балабола и опять с милой тактичностью сумела предотвратить ответ. Вновь повторилась параллель с понесшей лошадью, и я снова умолк. Тогда лорд Балаболо галантно предложил, чтобы все дело, со всеми полномочиями, было передано дамам. Возразить я не мог, и полноправные представители удалились, провожаемые ворчанием капитана Пока, который без обиняков заявил, что от женщин идут чуть не все ссоры на свете и, если судить по тем примерам, что он видел на своем веку, так и от моникинш ничего другого ждать нельзя.

Женский пол, несомненно, обладает легкостью пера, которой лишены мы, мужчины. Через невероятно короткое время уполномоченные возвратились со следующим проектом:

«Распорядок встречи и т. д.

Договаривающиеся стороны согласились о нижеследующем:

Статья 1. Должна состояться дружественная, логическая, философская, этическая, либеральная, общая и дискуссионная встреча.

Статья 2. Встреча должна быть дружественной.

Статья 3. Встреча должна быть общей.

Статья 4. Встреча должна быть логической.

Статья 5. Встреча должна быть этической.

Статья 6. Встреча должна быть философской.

Статья 7. Встреча должна быть либеральной.

Статья 8. Встреча должна быть дискуссионной.

Статья 9. Встреча должна быть дискуссионной, либеральной, философской, этической, логической, общей и дружественной.

Статья 10. Встреча должна строго соответствовать всем обусловленным пунктам».

Кошка не кидается на мышь с большей жадностью, чем мы с лордом Балаболо накинулись на третье соглашение в поисках новых поводов для спора.

–Auguste! Cher Auguste, – воскликнула прелестная Балабола с самым очаровательным парижским произношением, какое я когда-либо слышал. – Pour moinote 11Note11
  Огюст, дорогой Огюст.. Ради меня (франц.)


[Закрыть]
.

– A moi! Monseigneurnote 12Note12
  Ко мне, монсеньор (франц.)


[Закрыть]
, – закричал я, размахивая моим экземпляром соглашения.

Но тут кто-то охладил мой боевой задор, дернув меня за бизонью шкуру. Оглянувшись, я увидал капитана Пока, который подмигивал мне и различными знаками давал понять, что желает перемолвиться со мной в сторонке.

– По-моему, сэр Джон, – заметил почтенный охотник на котиков, – если мы хотим, чтобы эти переговоры когда-нибудь кончились, так нечего тянуть. Эти самки чертовски хитры, но неужто мы не сумеем обойти двух баб с наветренной стороны? У нас в Станингтоне, когда нам надо договориться, мы для начала мутим воду и штормуем, а под конец вроде как смягчаемся, не то вся торговля пошла бы прахом. Самая жестокая буря – и та затихает. Будьте покойны, я уж опрокину любой довод, какой выставит самая ученая обезьяна!

– Дело становится серьезным, Ной. Я полон esprit de corps. А вы разве не начинаете чувствовать себя человеком?

– Отчасти, но больше – бизоном. Пусть они делают по-своему, сэр Джон! Придет минута, и, если мы их не осадим, назовите меня судейской крысой!

Капитан подмигнул мне с многозначительным видом, и я начал понимать, что он не так уж неправ. Когда мы повернулись к нашим друзьям, любезная Балабола также успела охладить дипломатический пыл своего возлюбленного, и между нами воцарилась полная дружба. Соглашение было единодушно утверждено, и сейчас же начались приготовления к лекции доктора Резоно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю