355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Джеймс Фенимор Купер » Моникины » Текст книги (страница 7)
Моникины
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 02:34

Текст книги "Моникины"


Автор книги: Джеймс Фенимор Купер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)

ГЛАВА VII. О земноводном животном, о необычайном знакомстве и его последствиях

Мой новый знакомый скоро заинтересовал меня. Это был человек общительный, неглупый и своеобразный. Выражался он хоть и не совсем обычно, зато с той сочностью, с которой изъясняется человек, успевший хорошо узнать ближних—во всяком случае, определенную их часть. Беседа шла отнюдь не вяло. Напротив, она приняла совсем уж любопытный характер, когда незнакомец коснулся своих личных дел. Я узнал, что он моряк, выброшенный на берег в результате одной из превратностей его профессии. Желая придать себе важности, он намекнул, что многое перевидал на своем веку и особенно хорошо знает жизнь того круга людей, которые, подобно ему, находят себе пропитание, скитаясь по морям.

– Я очень рад, – сказал я, – что встретил человека, который может дать мне сведения о целом классе людей, до сих пор мне почти не известных. Чтобы использовать этот случай как можно полнее, давайте сейчас же представимся друг другу и поклянемся в дружбе навек или, по крайней мере, до тех пор, пока мы не сочтем целесообразным расторгнуть это соглашение.

– Что до меня, то я из тех, кто предпочитает быть со всякой собакой в дружбе, а не во вражде, – отозвался мой собеседник с прямотой, исключавшей пустые любезности. – Поэтому я от всего сердца принимаю ваше предложение, и с тем большей охотой, что уже много дней не встречал никого, кто мог бы спросить меня, как я поживаю, без этих ихних «каман партеву» note 5Note5
  Искаженная французская фраза: «Как вы поживаете?»


[Закрыть]
. А, впрочем, я пережил немало шквалов и потому принимаю ваше предложение с вашей же оговоркой.

Осторожность незнакомца мне понравилась. Она свидетельствовала о рассудительности и чувстве ответственности. Ввиду этого я с такой же откровенностью подтвердил, что буду соблюдать указанное условие, с какой он его принял.

– А теперь, сэр, – добавил я, после того как мы сердечно пожали друг другу руку, – разрешите мне спросить, как вас зовут.

– Меня зовут Ной, и я этого не скрываю; чего-чего, а имени своего я не стыжусь.

– Ной?..

– Пок, к вашим услугам.

Он произнес свою фамилию медленно и отчетливо, как будто в подтверждение вышесказанного. Так как впоследствии мне не раз приходилось видеть его подпись, приведу ее в полной форме: «Капитан Ной Пок».

– Из какой части Англии вы родом, мистер Пок?

– Пожалуй, должен сказать —из новых частей.

– Я не слыхал, чтобы какая-нибудь часть нашего острова называлась так. Не будете ли вы так добры объяснить?

– Я уроженец Станингтона в штате Коннектикут, в старой Новой Англии. Родители мои скончались, и меня послали в море, когда мне сравнялось четыре года. И вот теперь я брожу по французскому королевству без гроша в кармане, потерпевший крушение моряк. Но как ни прижимает меня судьба, а я все-таки лучше буду голодать, чем говорить на здешнем чертовом жаргоне!

– Потерпевший крушение моряк… голодающий… при всем том – янки!

– Это все верно, но только попрошу вас, коммодор, нельзя ли без последнего титула! Я с гордостью сам назову себя «янки», но меня коробит, когда я слышу это слово от англичанина. Пока мы еще друзья, и лучше нам остаться друзьями на пользу тому или другому из нас.

– Прошу прощения, мистер Пок! Это не повторится. Случалось вам совершать кругосветные плавания?

Капитан Пок щелкнул пальцами, таким наивным показался ему вопрос.

– Обходила ли Луна когда-нибудь вокруг Земли? Вот посмотрите, коммодор…– Мистер Пок вынул из кармана яблоко (он уже успел сгрызть по крайней мере полдюжину этих плодов, пока мы шли) и показал его мне. – Исчертите его как хотите: вдоль и поперек, зигзагами или крест-накрест, и все равно вам не начертить их столько, сколько раз я по-всякому огибал наш старый шарик!

– И по суше тоже?

– Что касается суши, то на мою долю тоже кое-что досталось; я таки имел несчастье наскочить на нее! В этом корень моих нынешних бед, и я сейчас лавирую среди французов, чтобы как-нибудь сняться с мели, точно аллигатор, увязший в иле. Я потерял свою шхуну на северо-восточном побережье России, примерно вот тут. – Он тщательно указал искомое место на яблоке. – Мы там меха скупали. Ну, стало быть, прежней дорогой вернуться не пришлось. С тех пор уже полтора года держу курс на запад, через всю Азию и Европу. И вот, наконец, я здесь, в двух днях пути от Гавра. А там, если удастся мне попасть на хорошую посудину, сработанную янки, так дней через восемнадцать – двадцать я буду уже дома.

– Так вы разрешаете мне назвать такую посудину «Янки»?

– Называйте ее как хотите, коммодор. Но я бы предпочел сказать, что это «Дебби и Долли» из Станингтона; так называлась моя погибшая шхуна. Что ж, все мы не так уж прочны, и человек с самыми сильными легкими тоже не дельфин, чтобы плыть, держа голову под водой!

– Мистер Пок, разрешите спросить вас, где вы научились так чисто говорить по-английски?

– В Станингтоне. Только дома, больше нигде! Все мое образование домашнее. Похвастать ученостью я не могу. Но по части навигации или как найти дорогу вокруг света, тут мне краснеть не приходится. Скажем, есть люди, которые хвастают своей геометрией да астрономией, а по мне все это не очень надежно. У меня способ такой: если надо куда-нибудь плыть, я хорошо замечу себе это место, а потом держу курс прямо на него. На морские карты я обращаю мало внимания; они часто лишь с толку сбивают. А уж если выйдет у вас беда из-за неверных карт, так сразу полное крушение! Полагайся на себя и на человеческую природу – вот мое правило! Но все-таки я признаю, что компас – штука полезная, особенно в холодную погоду.

– В холодную погоду? Но какое это может иметь значение?

– Видите ли, мне кажется, что на морозе притупляется чутье. А может, это просто воображение: я дважды терпел кораблекрушение, и оба раза – летом и средь бела дня. Был шторм, и спасти нас могла бы только перемена ветра.

– И вы предпочитаете такой своеобразный способ кораблевождения?

– Предпочитаю его всякому другому, особенно когда промышляю котиков. Это и есть мое настоящее занятие и лучший способ открывать новые острова; всем известно, что мы, котиколовы, всегда высматриваем их.

– А разрешите спросить вас, капитан Пок, сколько раз вы огибали мыс Горн?

Моряк скользнул по мне ревнивым взглядом, как будто мой вопрос показался ему подозрительным.

– Ну, это к делу не относится. Может, я не огибаю никаких мысов, а может, огибаю. В южные моря я с моим судном добираюсь, а как – это не важно. Шкура котика имеет на рынке свою цену, хоть у меховщика может и не быть лексикона, где указано, по какому пути ее везли.

– Лексикона?

– К чему лишние слова, коммодор, если люди и так понимают друг друга? Это сухопутное путешествие заставило-таки меня шевелить мозгами. Сами понимаете, мне случалось странствовать среди туземцев, которые по-нашему ни в зуб толкнуть. Так вот я захватил с собой со шхуны лексикон, вроде как бы сухопутную лоцию. Как они начнут лопотать, я им сейчас же обратно той же монетой в надежде, что скажу что-нибудь им по вкусу. Вот отчего я стал теперь словоохотливее.

– Удачная мысль!

– Да уж наверно. Это сейчас и подтвердилось. Ну, теперь я довольно подробно объяснил, кто я такой и чем промышляю; пора и мне спросить вас кое о чем.

– Спрашивайте, капитан! Надеюсь, ответы вы найдете удовлетворительными.

– Как вас зовут?

– Джон Голденкалф, по милости его величества – сэр Джон Голденкалф, баронет.

– Сэр Джон Голденкалф, по милости его величества– баронет… Баронет – это такая профессия? Или что это за штука такая?

– Это мое звание в королевстве, подданным которого я являюсь.

– Я, кажется, понимаю, к чему вы клоните. В вашей стране каждый человек приписан к своему месту, вроде команды на судне. В этом вашем королевстве у каждого своя койка, как на тюленебойной шхуне.

– Совершенно верно! И вы, наверное, согласитесь, что этот способ обеспечивает порядок, приличное поведение и безопасность среди моряков.

– Конечно, конечно! Но мы набираем команду и распределяем обязанности заново на каждое новое плавание, смотря у кого какой опыт. Не думаю, чтобы вышел толк, если бы даже в камбузе сын наследовал место отца, а вот беспорядку было бы хоть отбавляй.

Тут охотник на котиков начал сыпать вопросами, которые он задавал с такой энергией и настойчивостью, что, боюсь, от него не остался скрытым ни один факт из моей жизни, кроме того священного чувства, которое связывало меня с Анной. До него не мог добраться даже этот инквизитор из Станингтона. Короче говоря, обнаружив, что вырваться от него мне не удастся, я превратил необходимость в добродетель и стал выдавать свои тайны, как кусок дерева в тисках отдает свою влагу. Едва ли возможно было для человека моего духовного склада, под действием подобной пары моральных винтов, не обмолвиться хотя бы намеком о мыслях, меня занимавших. Капитан пошел по этому следу и начал кидаться на мою теорию, как бульдог на морду быка.

По его настоянию я объяснил ему мою систему. После некоторых общих замечаний, необходимых для ознакомления с ее руководящими принципами, я дал ему понять, что давно уже подыскиваю человека вроде него для цели, которую я теперь открою читателю. Правда, я вел переговоры с Тамамамаа и вкладывал деньги в жемчужные и китобойные промыслы, но, в общем, мои отношения с той частью человечества, которая обитает на островах Тихого океана, на северо-западном побережье Америки и на северо-восточных берегах Старого Света, были налажены весьма слабо. А тут провидение столь странным образом послало мне человека, который мог бы там все наладить и устроить. Поэтому я без обиняков предложил снарядить экспедицию частью торгового, частью исследовательского характера для расширения моих интересов в этом неизведанном направлении, а во главе ее поставить моего нового знакомого. Десяти минут серьезного объяснения с моей стороны было вполне достаточно для того, чтобы мой собеседник уловил основные черты моего плана. Когда я завершил этот призыв к его предприимчивости, он ответил мне своим излюбленным восклицанием:

– Король!

– Я нисколько не удивляюсь, капитан Пок, что ваше восхищение проявляется таким образом. Вас, конечно, поразили величие и простота этой филантропической системы. Могу ли я рассчитывать на ваше содействие?

– Это нечто новенькое, сэр Голденкалф…

– Сэр Джон Голденкалф, с вашего разрешения, сэр. – Нечто новенькое, сэр Джон Голденкалф. Тут нужна осмотрительность. Осмотрительность в делах – единственный правильный курс, чтобы избежать недоразумений. Вы хотите, чтобы ваше судно, каким бы оно ни было, повели в неведомые воды, а я, естественно, хочу направить свой корабль прямо в Станингтон. Вы видите, что наша сделка с самого начала находится в апогее.

– За деньгами у меня дело не станет, капитан Пок.

– А, вот эта мысль сразу же приводила и более трудные переговоры в перигей, сэр Джон Голденкалф! Деньги для меня всегда сторона существенная, а сейчас, должен признаться, даже более, чем обычно. Однако, когда джентльмен расчищает дорогу с такой щедростью, как вы, сэр, можно считать, что сделка уже почти состоялась.

Эта сторона вопроса была быстро улажена, и капитан Пок принял мои условия с такой же прямотой, с какой я их высказал. Возможно, что его решение было ускорено двадцатью наполеондорами, которые я тут же предложил ему. Таким образом, между мной и моим новым знакомым установились дружественные и в известной мере конфиденциальные отношения. Мы продолжали прогулку, обсуждая подробности нашего плана. Так прошло около двух часов, и я предложил моему спутнику зайти ко мне в гостиницу. Я хотел пригласить его быть моим гостем до нашего отъезда в Англию, где я намерен был немедленно приобрести судно для задуманного путешествия, в котором решил принять участие лично.

Нам пришлось пробираться сквозь толпу, которая обычно заполняет Елисейские Поля, когда стоит хорошая погода, и особенно к концу дня. Мы уже почти справились со своей задачей, когда мое внимание привлекла небольшая живописная группа, которая приближалась к месту гулянья, по-видимому, надеясь внести свою лепту в это беззаботное веселье. Но так как я подхожу к самой существенной части своего необычайного повествования, дальнейшее уместно будет оставить для новой главы.

ГЛАВА VIII. Знакомство с четырьмя новыми персонажами, а также несколько философских штрихов и превосходных мыслей из области политической экономии

Группа, которая привлекла мое внимание, состояла из шести членов, из которых двое были животные рода homo, обычно называемого «человек»; остальные принадлежали к отряду приматов класса млекопитающих; короче говоря, это были обезьяны.

Первые были савояры, и их можно было охарактеризовать следующим образом: немытые, оборванные и плотоядные, по окраске – смуглые, по характеру и выражению лиц – жадные и хитрые, по аппетиту – прожорливые. Вторые принадлежали к распространенному виду, были нормальной величины и отличались степенной важностью. Их было две пары, подобранные по возрасту и внешним особенностям.

Все обезьяны были облачены в более или менее обычную одежду цивилизованных европейцев. Но особой тщательностью отличался туалет старшего самца. На нем был гусарский доломан, который мог бы придать определенной части его тела большую воинственность очертания, чем это было предусмотрено природой, если бы не красная юбочка, притом очень короткая. Но она была сшита таким образом не с целью показать изящную ножку или лодыжку, а для того, чтобы предоставить нижним конечностям свободу для выполнения ряда удивительных движений, которые савояры, используя природную ловкость животного, безжалостно заставляли его проделывать. На нем была испанская шляпа, украшенная облезлыми перьями и белой кокардой, а на боку болталась деревянная шпага. Кроме того, он держал в руке метелку.

Заметив, с каким вниманием я их разглядываю, савояры тотчас же заставили животных скакать и плясать с явной целью извлечь выгоду из моего любопытства. Безобидные жертвы этой грубой тирании повиновались с терпением, достойным глубочайших философов. Они исполняли желания своих хозяев с готовностью и бойкостью, которые были выше всякой похвалы. Одна подметала землю, другая вскакивала на спину собаке, третья безропотно кувыркалась множество раз, а четвертая плавно двигалась взад и вперед, как молодая девица в кадрили.

Все это могло бы не оставить особого впечатления (такое зрелище, увы, слишком обычно!), если бы не красноречивые призывы, которые я прочел в глазах обезьяны в гусарском доломане. Его взор редко отрывался хотя бы на миг от моего лица, и, таким образом, между нами вскоре установилось безмолвное общение. Я заметил, что он был чрезвычайно серьезен: ничто не могло заставить его улыбнуться или изменить выражение. Послушный хлысту жестокого хозяина, он ни разу не отказался выполнить требуемый прыжок. Его ноги и юбочка целыми минутами описывали в воздухе запутанные петли, словно навсегда расставшись с землей. Но, закончив номер, он опускался на мостовую с неизменным спокойным достоинством, показывавшим, как мало внутренний мир обезьяны был связан с ее шутовскими скачками.

Отведя своего спутника в сторону, я поделился с ним своими мыслями по этому поводу.

– Право, капитан Пок, с этими бедными созданиями, мне кажется, обращаются чрезвычайно несправедливо! – сказал я. – Какое право имеют эти два мерзких субъекта распоряжаться существами, гораздо более привлекательными на вид и, конечно, умственно более развитыми, чем они сами, и под угрозой плетки принуждать их так нелепо прыгать, не справляясь с их чувствами и желаниями? Это нетерпимое угнетение требует немедленного вмешательства.

– Король!

– Король или подданный, это не меняет нравственной уродливости их поступков. Чем эти невинные существа заслужили такое унижение? Разве они не из плоти и крови, как мы сами? Разве они не ближе к нам по внешнему облику, а, может быть, и по разуму, чем все другие животные? Разве можно терпеть, чтобы с нашим ближайшим подобием, с нашими двоюродными братьями поступали таким образом? Разве они собаки, что с ними обращаются как с собаками?

– По-моему, сэр Джон, на свете нет собаки, которая могла бы сделать такое сальто-мортале. Их выкрутасы поистине удивительны!

– Да, сэр! Но не только удивительны, они возмутительны. Поставьте себя, капитан Пок, на миг в положение одного из этих созданий. Вообразите, что на ваши могучие плечи напялен гусарский доломан, ваши нижние конечности облачены в юбочку, на голове у вас испанская шляпа с облезлыми перьями, на боку болтается деревянная шпага, а в руки вам сунули метелку и что савояры плеткой заставляют вас проделывать сальто-мортале на потеху зрителям. Как бы вы поступили в таком случае?

– Да я бы, сэр Джон, без всякой жалости отделал этих двух молодых негодяев, сломал бы шпагу и метлу об их головы, а потом отправился прямо в Станингтон, мой порт приписки.

– Так, сэр, допустим, вы могли бы расправиться с савоярами, которые еще молоды и слабы…

– А хоть бы на их месте была пара французов! – перебил капитан, сверкая глазами, как волк. – Скажу вам прямо, сэр Джон Голденкалф: я человек и не потерпел бы таких обезьяньих штучек.

– Прошу вас, мистер Пок, не употребляйте это выражение в пренебрежительном смысле. Правда, мы называем этих животных обезьянами. Но разве мы знаем, как они сами себя называют? Человек – всегда лишь животное, и вы должны хорошо знать…

– Послушайте, сэр Джон, – снова прервал меня капитан, – я не ботаник и учился только тому, что необходимо охотнику на котиков, чтобы плыть, куда ему нужно, но я хочу спросить вас об одном: свинья тоже животное?

– Без сомнения, равно как и блохи, и жабы, и гадюки, и ящерицы, и жуки – все мы только животные.

– Ну, хорошо, если свинья – животное, я готов признать это родство. При моем немалом житейском опыте мне случалось встречать людей, которых можно было отличить от свиней только по тому, что у них не было щетины, рыла и хвостика. Я не стану отрицать того, что видел своими глазами, хотя бы это и было мне неприятно. А потому я готов согласиться, что если свиньи – животные, то некоторые люди, по всей вероятности, – тоже.

– Мы называем эти занятные существа обезьянами. Но кто знает, не платят ли они нам тем же и не называют ли нас на своем языке столь же оскорбительной кличкой? Нам следовало бы проявлять больше справедливости и рассматривать этих незнакомцев как несчастную семью, которая попала в руки негодяев и имеет полное право на наше сочувствие и действенную помощь. До сих пор я еще не развивал в себе сочувствия к животному миру вкладами в четвероногих. Но я намерен завтра же написать моему агенту в Англии, чтобы он приобрел хорошую свору гончих и конюшню. И чтобы закрепить это похвальное решение, я немедленно поговорю с савоярами, чтобы как можно скорее устроить освобождение этой семьи симпатичных иностранцев. Работорговля – невинная забава по сравнению с тем жестоким угнетением, которое, в частности, вынужден терпеть этот джентльмен в испанской шляпе.

– Король!

– Он вполне может быть королем у себя на родине, капитан Пок; тогда это только удесятеряет его незаслуженные страдания.

И я без промедления вступил в торг с савоярами. Несколько наполеондоров помогли договаривающимся сторонам прийти к соглашению, и савояры в знак передачи права владения вручили мне веревки, ограничивавшие движения их пленников. Передав трех остальных на попечение капитана Пока, я отвел в сторону индивида в гусарском доломане и, приподняв шляпу, чтобы показать, что я выше вульгарного чувства феодального превосходства, обратился к нему со следующими словами:

– Хотя я для видимости приобрел права, которые савояры, по их словам, имели на вас, спешу сообщить вам, что практически вы теперь свободны. Но мы находимся среди людей, которые привыкли видеть вам подобных в подчинении, и было бы неосторожно объявить о характере сделки; это могло бы привести к новым покушениям на ваши естественные права. Поэтому мы сейчас отправимся в мою гостиницу, где ваше будущее благополучие станет предметом наших совместно продуманных решений.

Почтенный незнакомец в гусарском доломане слушал меня с неподражаемой серьезностью и самообладанием, пока в увлечении я не взмахнул рукой. Тут, вероятно, в порыве восторга, пробужденного в его душе этой внезапной переменой его судьбы, он проделал три сальто-мортале (или три выкрутаса, как оригинально выразился капитан Пок) в такой быстрой последовательности, что несколько мгновений было неясно, увенчала ли природа его туловище головой или ногами.

Дав знак капитану Поку следовать за нами, я направился прямо к улице Риволи. До самых ворот гостиницы нас сопровождали непрерывно растущие толпы, и я почувствовал себя счастливым, когда мои подопечные благополучно скрылись за ее дверями, так как улюлюкание и глумливые выкрики валивших за нами зевак заставляли ожидать новых покушений на их права.

Войдя в свой номер, я увидел там курьера, который только что прибыл из Англии и ожидал моего возвращения. Он вручил мне пакет от моего главного управляющего в Англии. Наскоро распорядившись о том, чтобы капитан Пок и незнакомцы были удобно устроены (в точном выполнении этих распоряжений можно было не сомневаться: сэр Джон Голденкалф, с годовым доходом, как думали, в три миллиона франков, пользовался в гостинице неограниченным кредитом), я поспешил в свой кабинет и стал нетерпеливо просматривать почту.

Увы, от Анны не было ни строчки! Упрямая девушка все еще не принимала всерьез мои страдания. В отместку я на мгновенье решил стать последователем Магомета, чтобы с чистой совестью завести гарем.

Письма были от множества корреспондентов, в том числе от ряда доверенных лиц, которые блюли мои интересы в самых разных частях света. Полчаса назад я сгорал от желания узнать поближе угнетенных незнакомцев, но теперь мои мысли сразу приняли новое направление, и вскоре я заметил, что от живости, с какой я было принял к сердцу их благополучие и счастье, не осталось и следа; ее сменили новые пробудившиеся во мне интересы. Таким простым способом система, которой я придерживаюсь, несомненно, осуществляет немалую долю своих великих целей. Не успеет какой-либо интерес стать мучительным из-за своей чрезмерности, как уже перед нами возникает новое требование, чтобы отвлечь наши мысли новым притязанием на нашу чувствительность. Такое ослабление наших привязанностей от излишнего себялюбия до более спокойного и равного чувства беспристрастия создает то справедливое и великодушное умонастроение, которого добиваются ученые экономисты, превознося чудеса и преимущества своей излюбленной теории вкладов в дела общества.

В таком счастливом состоянии духа я принялся за чтение писем, с жадностью и в то же время со священной решимостью чтить провидение и творить справедливость.

Первое послание было от агента, который ведал моим главным вест-индским поместьем. Он извещал меня, что все надежды на урожай уничтожены ураганом, и просил прислать средства, необходимые, чтобы сохранить плантацию до нового урожая, который возместил бы убытки. Гордясь своей пунктуальностью делового человека, я, прежде чем вскрыть новое письмо, написал банкиру в Лондон распоряжение предоставить необходимые суммы и уведомить об этом вест-индского управляющего. Поскольку мой' банкир был членом парламента, я воспользовался этим случаем, чтобы указать на необходимость правительственных мер для защиты интересов владельцев сахарных плантаций, весьма заслуженного класса наших сограждан, чей деловой риск и неизбежные убытки настоятельно требуют такой поддержки. Закончив письмо, я с удовлетворением подумал о своей энергии и быстроте действий, – это было новое доказательство правильности моей теории капиталовложений.

Второе письмо было от управляющего моей собственностью в Индии. Оно, к счастью, уравновешивало предыдущее сообщение о гибели урожая: управляющий сообщал, что Индийский полуостров, по-видимому, будет завален сахаром, однако, поскольку доставка товаров из Индии значительно дороже по сравнению с другими колониями, обильный урожай не принесет никакой выгоды, если правительство не примет мер для уравнения индийских плантаторов в правах со всеми остальными. Я вложил это письмо в другое, адресованное лорду Сэй-энд-Ду, одному из министров, в самых лаконических и недвусмысленных выражениях спрашивая его, может ли империя процветать, если какой-то ее части присваиваются исключительные привилегии в ущерб всем остальным. Поскольку этот вопрос был задан в чисто британском духе, я льщу себя надеждой, что он открыл глаза министрам его величества: после этого в газетах и в парламенте много говорилось о необходимости защиты наших соотечественников в Индии и о необходимости строить национальное благоденствие на единственно надежной основе – свободе торговли.

Следующее послание было от моего компаньона в большой промышленной фирме, которой я предоставил добрую половину ее основного капитала, желая войти в дружеское общение с прядильщиками. Автор возмущался пошлинами на ввозимый хлопок, с горечью указывал на возрастающую конкуренцию европейского континента и Америки, ясно намекая, что владелец Хаусхолдерского поместья должен бы воздействовать на правительство в деле, имеющем такое огромное значение для всей нации. Этот намек не пропал даром. Я тут же написал пространное письмо моему другу лорду Пледжу, в котором объяснил опасность, грозящую нашей экономике. Я указал, что мы перенимаем ложные теории американцев (земляков капитана Пока); что торговля, бесспорно, процветает больше всего, когда приносит наибольшие доходы, что успех в делах зависит от усилий, а усилия бывают успешнее всего тогда, когда они ничем не стеснены; что человек прыгнет дальше без кандалов и ударит крепче без наручников, а потому коммерсант больше преуспевает, если ему ничто не будет мешать и его предприимчивость и энергия не будут скованы наглым и эгоистичным вмешательством посторонних интересов. В заключение следовали красноречивое описание деморализующих последствий контрабанды и едкая критика общего направления налоговой политики. Я писал и говорил в свое время немало хороших вещей, в чем некоторые мои подчиненные заверяли меня с таким жаром, что при всей своей природной скромности я не мог этого отрицать. Но да простят мне мою слабость, если я теперь добавлю, что это письмо к лорду Пледжу содержало ряд исключительно удачных мест. И в особенности последний абзац представлял собой удивительно тонкое и метко сформулированное нравственное поучение.

Четвертое письмо было от управителя Хаусхолдерского поместья. Он говорил о трудности взимания арендной платы и приписывал эту трудность низким ценам на хлеб. Он писал, что некоторые фермы придется сдать новым арендаторам, и высказывал опасение, что неразумные вопли против хлебных законов еще более ухудшат положение. Люди, имеющие земельные интересы, должны неослабно следить за любым движением в народе, связанным с этим вопросом, ибо существенное изменение нынешней системы сразу же понизило бы доходы от земельных владений не менее чем на тридцать процентов по всей Англии. После весьма резкого выпада против аграриев, партии, которая только-только начинала поднимать голову в Англии, автор письма в заключение остроумно доказывал, что защита земельных собственников и поддержка протестантской религии неразрывно связаны между собой. Кроме того, он взывал к здравому смыслу подданных британской короны, предупреждая их об опасности, которая грозит народу от него самого. Эту тему он трактовал таким образом, что стоило бы ее немного развить, и получился бы превосходный трактат о правах человека.

Над содержанием этого письма я размышлял не менее часа. Его автор, Джон Доббс, принадлежал к самым почтенным и честным людям, каких я когда-либо встречал, и я не мог не восхищаться удивительным знанием людей, проглядывавшим в каждой строке. Что-то надо было сделать, это было ясно. Наконец я решил взять быка за рога и сразу же обратиться к мистеру Хаскиссону, видя в этом кратчайший способ добраться до корня зла. Он поддерживал все новейшие идеи в области нашей внешней торговой политики. Поэтому, изложив перед ним те роковые последствия, к которым могла привести его система, доведенная до крайности, я надеялся хоть сколько-нибудь помочь землевладельцам, людям, которых можно назвать подлинной опорой страны.

Тут же упомяну, что мистер Хаскиссон прислал мне вежливый, очень и очень политичный ответ, утверждая, что у него нет намерений как-либо вредить британским интересам. Налоги, писал он, необходимы для нашего государственного устройства, и, конечно, каждая нация сама лучше всего может судить о своих средствах и возможностях. Он же стремится лишь к установлению правильных и справедливых принципов, с тем чтобы нации, не нуждающиеся в британских методах, не прибегали столь неблаговидным образом к этим методам. Некоторые вечные истины должны стоять, подобно прочным бочкам, каждая на своем днище. Признаюсь, что я был польщен вниманием столь умного, по общему мнению, человека, как мистер Хаскиссон, и с этого времени начал разделять большинство его взглядов.

Следующее сообщение, которое я вскрыл, было от агента, наблюдавшего за поместьем в Луизиане. Он извещал меня, что, в общем, положение в этих краях благоприятное, но среди негров распространилась оспа, и плантации необходимы еще пятнадцать мужчин с обычной добавкой женщин и детей. Он писал, что американские законы запрещают дальнейший ввоз чернокожих, однако внутри страны ведется прибыльная торговля этим товаром и необходимое пополнение можно будет своевременно получить из Северной и Южной Каролины, из Виргинии или из Мэриленда. Но он предупреждал, что товар из каждого штата имеет свои отличия. Негр из Каролины особенно пригоден для хлопковых плантаций, требует меньше одежды и, как показывает опыт, жиреет от пустой похлебки. С другой стороны, у более северного негра инстинкты тоньше, он способен иногда рассуждать, а ближе к Филадельфии, так, случается, и проповеди произносит. Он, кроме того, приверженец грудинки и курятины. Пожалуй, следует приобрести образчики из разных мест.

В своем ответе я одобрил последнюю мысль и рекомендовал приобрести одного-двух из лучших пород Севера. Против проповедей я не возражал, при условии, что проповедовать они будут труд. Но я предостерег своего агента относительно сектантов. Проповеди сами по себе вреда не приносят: все зависит от доктрины.

Этот совет был плодом серьезных наблюдений. Те европейские государства, которые особенно упорно противились распространению грамотности, как я недавно заметил, мало-помалу меняли свою систему и начинали действовать по принципу: «Гаси пожар огнем». Они плодят учебники, и единственная мера предосторожности сводится к тому, что пишут они их сами. Это остроумное изобретение превращает яд в полезную пищу, и любые истины таким образом оберегаются от опасности еретических толкований.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю