Текст книги "Последнее изобретение человечества"
Автор книги: Джеймс Баррат
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
В Блетчли Тьюринг и Гуд часто обсуждали такие футуристические идеи, как компьютеры, разумные машины и «автоматический» шахматист. Шахматы сблизили их, и Гуд обычно выигрывал. В ответ Тьюринг научил его го – азиатской стратегической игре, в которой Гуд тоже выиграл. Тьюринг, бегун-стайер мирового класса, придумал особую форму шахмат, в которых можно было уравновесить шансы разноуровневых игроков. После каждого хода игрок должен был обежать вокруг сада. Он получал два хода подряд, если успевал вернуться прежде, чем его противник сделает ход.
Вынесенный в 1952 г. Тьюрингу приговор удивил Гуда – он не знал о гомосексуальности Тьюринга. Тьюрингу пришлось выбирать между тюрьмой и химической кастрацией. Он выбрал последнее и должен был регулярно являться на уколы эстрогена. В 1954 г. он съел яблоко, начиненное цианидом. Безосновательный, но упорный слух связывает логотип фирмы Apple именно с этим яблоком.
После истечения срока секретности Гуд одним из первых выступил против того, как правительство обошлось с его другом и героем войны.
«Я не стану говорить, что работа Тьюринга помогла нам выиграть войну, – сказал Гуд. – Но я осмелюсь все же заметить, что без него мы могли ее проиграть». В 1967 г. Гуд ушел из Оксфордского университета и принял предложенное ему место в Вирджинском политехническом институте в Блэксбурге. Ему тогда было 52 года. В последующие годы жизни он возвращался в Великобританию лишь однажды
В той поездке в 1983 г. его сопровождала высокая 25-летняя красавица-блондинка из Теннесси по имени Лесли Пендлтон. Гуд встретил Пендлтон в 1980 г., сменив до этого десять секретарш за тринадцать лет. Девушка, выпускница Вирджинского политехнического института, сумела удержаться на этом месте и не сломаться под давлением безжалостного перфекционизма Гуда. Когда она впервые отправляла одну из его статей в математический журнал, рассказала мне Пендлтон, «он внимательно наблюдал, как я положила статью и сопроводительное письмо в конверт. Он внимательно наблюдал, как я этот конверт запечатала, – он не любил, когда клей смачивают слюной, и заставил меня воспользоваться губкой. Он внимательно наблюдал, как я наклеиваю марку. Он ждал меня у двери в почтовую комнату, чтобы убедиться, что отправка прошла нормально, как будто меня могли украсть по дороге или еще что-то могло случиться. Он был странным человечком».
Гуд хотел жениться на Пендлтон. Однако для нее сорокалетняя разница в возрасте оказалась слишком серьезным препятствием. Тем не менее между английским чудаком и красавицей из Теннесси сложились отношения, которые она даже сейчас с трудом может описать. На протяжении тридцати лет она сопровождала его на отдыхе, следила за всеми его бумажками и подписками, вела его дела как на работе, так и после отставки до самой смерти, включая и заботу об ухудшающемся здоровье. При встрече она показала мне дом Гуда в Блэксбурге – кирпичное одноэтажное здание с пологой крышей возле федеральной трассы № 460, которая в те времена, когда он только поселился в Теннесси, была всего лишь двухполосной сельской дорогой.
Сегодня Лесли Пендлтон – стройная женщина пятидесяти с чем-то лет, доктор философии и мать двух взрослых детей. Она профессор и администратор в Вирджинском политехническом, владычица расписаний, аудиторий и профессорских прихотей, к которым работа с Гудом ее отлично подготовила. И несмотря на то, что она вышла замуж за ровесника и вырастила детей, многие местные жители ставили под сомнение характер ее отношений с Гудом. Ответ Лесли Пендлтон дала в 2009 г. в надгробном слове на похоронах Гуда. Нет, между ними никогда не было романтических отношений, сказала она, но они всегда были преданы друг другу. В лице Пендлтон Гуд не обрел возлюбленной, но обрел лучшего друга на тридцать лет жизни и непреклонного защитника своего наследия и памяти.
Во дворе дома Гуда, под аккомпанемент надоедливого, как комариный писк, гудения близкого шоссе, я спросил Пендлтон, говорил ли когда-нибудь знаменитый дешифровщик об интеллектуальном взрыве и о том, сможет ли когда-нибудь компьютер снова спасти мир, как это произошло во времена его молодости. Она на мгновение задумалась, пытаясь отыскать что-то в памяти, а затем ответила, к моему немалому удивлению, что Гуд изменил свое мнение об интеллектуальном взрыве. Она сказала, что ей нужно посмотреть кое-какие его бумаги, чтобы ответить на этот вопрос как следует.
В тот же вечер в тихом ресторанчике, где Гуд обычно вечером в субботу встречался со своим другом Голдом Хольцманом, тот рассказал мне, что на взгляды Гуда сильное влияние оказали три вещи: Вторая мировая война, холокост и несчастная судьба Тьюринга. Это помогло мне связать мысленно военный опыт Гуда и то, что он написал в работе «Размышления о первой ультраразумной машине». Гуду и его коллегам пришлось столкнуться в жизни со смертельной угрозой, и одержать победу в борьбе им помогли вычислительные машины. Если машина могла спасти мир в 1940-е, то, может быть, сверхразумная машина могла бы решить проблемы человечества в 1960-е. А если машина получила бы возможность обучения, ее интеллект буквально взорвался бы. Человечеству пришлось бы приспособиться к жизни на одной планете со сверхразумными машинами. В «Размышлениях» он писал:
Машины вызовут социальные проблемы, но не исключено, что они смогут и решать их в дополнение к проблемам, порожденным микробами и людьми. Такие машины будут внушать страх и уважение, возможно, даже любовь. Некоторым читателям эти замечания могли бы показаться чистой фантазией, но автору они представляются очень реальными и насущными, заслуживающими особого внимания за пределами научной фантастики.
Между Блетчли-парком и интеллектуальным взрывом нет прямой концептуальной связи, их соединяет лишь извилистая линия, испытавшая множество влияний. В 1996 г. в интервью статистику и бывшему ученику Дэвиду Бэнксу Гуд рассказал, что на написание этого очерка его подвигло погружение в проблемы искусственных нейронных сетей (ИНС). Они представляют собой вычислительную модель, имитирующую деятельность настоящих нейронных сетей в мозге человека. При стимуляции нейроны мозга посылают сигнал другим нейронам. Этот сигнал может нести зашифрованную информацию о воспоминании, может порождать действие, а может делать то и другое одновременно. Гуд в свое время познакомился с книгой психолога Дональда Хебба, в которой тот предположил, что поведение нейронов можно смоделировать математически.
Машинный «нейрон» должен быть соединен с другими машинными нейронами, причем каждому соединению придается численный «вес» в соответствии с его устойчивостью. Считается, что машинное обучение имеет место, если два нейрона активируются одновременно, и «вес» связи между ними возрастает. «Между клетками, которые срабатывают вместе, появляется связь». Это утверждение стало лозунгом теории Хебба. В 1957 г. психолог из Массачусетского технологического института (МТИ) Фрэнк Розенблатт создал на основе работ Хебба нейронную сеть и назвал ее Перцептроном. Перцептрон, реализованный на базе компьютера фирмы IBM, занимавшего целую комнату, «видел» и распознавал простые визуальные образы. В 1960 г. IBM попросила Гуда оценить Перцептрон. «Мне казалось, что нейронные сети с их параллельной работой имеют не меньше шансов привести к созданию разумной машины, чем программирование», – рассказывал Гуд. Первые доклады, на которых, собственно, и основывались «Размышления о первой ультраразумной машине», вышли два года спустя. Родилась концепция интеллектуального взрыва.
Мнении Гуда об ИНС содержало больше истины, чем он сам догадывался. Сегодня искусственные нейронные сети – тяжеловесы искусственного интеллекта, они задействованы в самых разных приложениях, от систем распознавания речи и почерка до программ финансового моделирования, от одобрения кредитов до управления роботами. У ИНС прекрасно получается высокоуровневое, быстрое распознавание образов, необходимое для всех этих работ. В большинстве приложений возможна также «тренировка» нейронных сетей на больших массивах данных (называемых обучающими выборками), на которых сеть «усваивает» закономерности. Позже она может узнавать аналогичные структуры в новых данных. Аналитики могут задать вопрос: если судить по данным последнего месяца, как будет выглядеть фондовый рынок через неделю? Или: какова вероятность, что некто не сможет оплачивать закладную на дом, если исходить из истории его доходов, расходов и кредитных данных за три года?
Подобно генетическим алгоритмам, ИНС представляют собой «черные ящики». То есть входные данные – веса соединений сети и нейронные срабатывания – прозрачны. То, что получается на выходе, тоже понятно. Но что происходит внутри? Никто не понимает. Выходные данные систем искусственного интеллекта типа «черный ящик» невозможно предсказать, поэтому они не могут быть по-настоящему, доказательно «безопасными».
Но они, скорее всего, будут играть значительную роль в системах УЧИ. Сегодня многие исследователи уверены, что распознавание образов – то, на что был нацелен Перцептрон Розенблатта, – представляет собой главный инструмент интеллекта. Джефф Хокинс, изобретатель карманного компьютера Palm Pilot и коммуникатора Handspring Treo, первым реализовал на ИНС распознавание рукописного текста. Его компания Numenta создает УЧИ на основе технологии распознавания образов. Бывший главный технолог Numenta Дайлип Джордж теперь возглавляет фирму Vicarious Systems, корпоративные амбиции которой отражает девиз: «Мы создаем программное обеспечение, которое думает и учится, как человек».
Нейробиолог, когнитивист и инженер-биомедик Стивен Гроссберг предложил модель на основе ИНС, которая, по мнению некоторых специалистов, может привести к созданию УЧИ и, возможно, «ультраразума», потенциал которого Гуд видел в нейронных сетях. Если говорить в самом общем плане, сначала Гроссберг определяет роли в когнитивном процессе различных областей коры головного мозга. Именно здесь обрабатывается информация и рождается мысль. Затем он создает ИНС-модели всех задействованных областей. Он уже добился успеха в обработке движения и речи, распознавании формы и выполнении других сложных задач. Теперь он занимается разработкой логической связи своих модулей.
Возможно, машинное обучение было для Гуда новой концепцией, но при оценке Перцептрона для IBM он обязательно должен был столкнуться с алгоритмами машинного обучения. При этом манящая перспектива обучения машины подобно человеку вызвала у Гуда мысли о возможных последствиях, которые никому другому тогда еще не приходили в голову. Если машина способна сделать себя умнее, то эта новая, улучшенная машина способна будет сделать себя еще умнее, и т. д.
В бурные 1960-е, когда рождалась концепция интеллектуального взрыва, Гуд, возможно, думал о тех проблемах, с решением которых разумная машина могла бы помочь. Тогда уже не нужно было топить вражеские подлодки, но был на Земле враждебный Советский Союз, были Карибский кризис, убийство президента Кеннеди и опосредованная война между США и Китаем в Юго-Восточной Азии. Человечество катилось к гибели; казалось, настало время нового Колосса. В «Размышлениях» Гуд писал:
[Пионер вычислительной техники] Б.В. Боуден утверждал… что нет смысла строить машину с разумом человека, поскольку проще создать человеческий мозг обычным методом… Отсюда видно, что даже высокоинтеллектуальные люди могут проглядеть "интеллектуальный взрыв". Да, правда, строить машину, способную лишь на обычные интеллектуальные приложения, неэкономично, но представляется достаточно вероятным, что если это в принципе возможно, то затем при двойных затратах машина сможет продемонстрировать ультраразум.
Так что, затратив еще некоторое количество долларов, можно получить ИСИ – искусственный суперинтеллект, говорит Гуд. Но затем берегись возможных последствий на уровне цивилизации – ведь планету придется делить с другим разумом, более мощным, чем человеческий.
В 1962 г., перед написанием «Размышлений о первой ультраразумной машине», Гуд редактировал книгу под названием «Ученый размышляет». Он написал для нее главу «Социальные последствия искусственного интеллекта» – своего рода разминку перед формированием идей о суперинтеллекте, над которыми он в то время размышлял. Он писал – а Стив Омохундро повторил за ним почти пятьдесят лет спустя, – что среди проблем, которыми придется заниматься разумным машинам, обязательно будут и проблемы, вызванные их собственным появлением на Земле, нарушающим сложившийся порядок.
Такие машины… могли бы даже выдвигать полезные политические и экономические предложения; и они должны будут делать это, чтобы компенсировать проблемы, вызванные их собственным существованием. Это будут проблемы перенаселенности, возникшие из-за победы над болезнями, и безработицы, причиной которой станет эффективность роботов низкого уровня, которых сконструируют главные машины.
Однако, как мне предстояло узнать, позже Гуд пережил удивительную метаморфозу и совершенно изменил свои взгляды. Я всегда причислял его к оптимистам, таким как Рэй Курцвейл, поскольку он видел в молодости, как машины «спасали» мир, и в своем очерке ставил выживание человека в зависимость от создания сверхразумной машины. Но подруга Гуда Лесли Пендлтон намекнула на изменение позиции. Ей потребовалось время, чтобы припомнить обстоятельства и контекст, но в последний день моего пребывания в Блэксбурге она рассказала мне все, что помнила.
В 1998 г., когда ему было восемьдесят два, Гуд был удостоен медали «Пионер компьютерной техники» сообщества IEEE (Института инженеров электротехники и электроники). В речи, произнесенной по этому поводу, его попросили рассказать свою биографию. Он составил биографию, но не стал ее зачитывать, и на церемонии она не прозвучала. Вероятно, только Пендлтон знала о ее существовании. Она сделала копию этой биографии и отдала мне перед отъездом из Блэксбурга вместе с кое-какими другими бумагами, которые я у нее просил.
Прежде чем вновь выехать на автостраду I-81 и направиться обратно на север, я прочитал автобиографию Гуда в машине на стоянке центра облачных вычислений Rackspace. Подобно Amazon и Google, Rackspace предлагает серьезные компьютерные мощности за небольшие деньги, сдавая в аренду время десятков тысяч своих процессоров и место под экзабайты информации. Конечно, Вирджинскому политехническому институту удобно иметь у себя под боком такую организацию, как Rackspace, и мне хотелось посетить их вычислительный центр, но он был закрыт. А позже мне пришло в голову: как странно, что в десятках метров от того места, где я читал автобиографические заметки Гуда, десятки тысяч процессоров с воздушным охлаждением работали над решением мировых проблем.
В своей биографии, игриво написанной от третьего лица, Гуд вспомнил все вехи своей жизни, включая и никому, вероятно, прежде не известные воспоминания о работе в Блетчли-парке с Тьюрингом. Но вот что он написал в 1998 г. о первом суперинтеллекте и о том, как изменились его взгляды:
[Статья] "Размышления о первой ультраразумной машине" (1965 г.)… начиналась так: "Выживание человека зависит от скорейшего создания ультраразумной машины". Таковы были его [Гуда] слова во время холодной войны, но сейчас он подозревает, что "выживание" следовало бы заменить на "вымирание". Он считает, что из-за международной конкуренции мы не сможем предотвратить переход власти к машинам. Он считает нас леммингами. Он сказал также, что "вероятно, человек создаст deux ex machina[16]16
Лат. «бог из машины». – Прим. ред.
[Закрыть] по своему образу и подобию".
Я читал это и смотрел невидящими глазами на здание Rackspace. В конце жизни Гуд пересмотрел не только свое мнение о вероятности существования Бога. Я как будто нашел послание в бутылке, примечание, изменившее смысл текста на прямо противоположный. Теперь у нас с Гудом появилось кое-что общее. Мы оба считали, что интеллектуальный взрыв добром не кончится.
ГЛАВА 8
Точка невозврата
Но если технологическая сингулярность может наступить, она наступит. Даже если бы все правительства мира осознали «угрозу» и смертельно ее испугались, прогресс в этом направлении продолжался бы. Более того, конкурентное преимущество – экономическое, военное, даже художественное – каждого нового достижения автоматизации настолько наглядно, что принятие законов или установление традиций, запрещающих подобные вещи, попросту гарантирует, что это сделает кто-то другой.
Вернор Виндж. Приближающаяся технологическая сингулярность (1993)
Не правда ли, приведенная цитата[17]17
Мог ли Гуд прочесть очерк Винджа, написанный под влиянием его собственного более раннего очерка, и изменить свое мнение? Мне кажется, это маловероятно. За свою жизнь Гуд опубликовал множество научных работ общим объемом порядка 3 млн слов и всегда самым тщательным образом ссылался на источники. И хотя во многих случаях он ссылается на собственные работы, я уверен, что он обязательно упомянул бы Винджа, если бы его очерк сыграл такую роль. Гуд любил подобные литературные рекурсии. – Прим. авт.
[Закрыть] очень напоминает отрывок из автобиографии Гуда? Как и Гуд, дважды лауреат премии Хьюго писатель-фантаст и профессор математики Вернор Виндж говорит о том, что человеку свойственно искать неприятности на свою голову. Виндж сказал мне, что не читал собственноручно написанной Гудом биографии и не знал о том, что в конце жизни тот изменил свое отношение к интеллектуальному взрыву. Знали об этом, вероятно, только сам Гуд и Лесли Пендлтон.
Вернор Виндж был первым человеком, кто формально употребил слово «сингулярность» при описании технологического будущего; сделал он это в 1993 г. в обращении к NASA, озаглавленном «Приближающаяся технологическая сингулярность». Математик Станислав Улам сообщил, что они с энциклопедистом Джоном фон Ньюманом использовали термин «сингулярность» в разговоре о технологических переменах еще за тридцать пять лет до этого, в 1958 г. Но Виндж сделал это публично и демонстративно – и мяч сингулярности покатился прямо в руки Рэя Курцвейла и того, что сегодня стало движением сингулярности.
Но почему же Виндж, обладая таким имиджем, не ездит по стране с лекциями и конференциями как главный эксперт по сингулярности?
Ну, у слова «сингулярность» несколько значений, и Виндж использует его в более узком смысле, чем многие другие. Определяя сингулярность, он провел аналогию с точкой на орбите черной дыры, дальше которой свет с ее поверхности пройти не может. Невозможно увидеть, что происходит за этой точкой, известной как горизонт событий. Точно так же, если нам придется делить планету с сущностями разумнее нас, пути назад не будет – мы не в состоянии предсказать, что произойдет в подобном случае. Чтобы судить об этом, нужно обладать, по крайней мере, равным интеллектом.
Таким образом, если вы не можете знать, как будет развиваться будущее, то как вы можете писать об этом? Виндж не сочиняет околонаучных фантазий – он пишет то, что называют твердой научной фантастикой, используя в своих произведениях данные реальной науки. Сингулярность лишает его надежной опоры.
Это проблема, с которой мы сталкиваемся всякий раз, когда говорим о создании разума более высокого, чем наш собственный. Когда это произойдет, человеческая история достигнет своего рода точки сингулярности – места, где экстраполяции теряют смысл и где не обойтись без введения новых моделей, – и мир выйдет за пределы нашего понимания.
Виндж рассказывал, что когда в 1960-е он начинал писать научную фантастику, мир, основанный на будущих достижениях науки, о которых он писал, отстоял от него на сорок или пятьдесят лет. Однако к 1990-м гг. будущее уже стремительно приближалось, и скорость технических перемен, казалось, все росла. Виндж уже не мог предугадать, что принесет человечеству будущее, поскольку считал, что очень скоро в мире появится разум, превосходящий человеческий. Именно этот, а не наш разум будет определять скорость технического прогресса. Виндж, как и другие фантасты, не мог писать об этом.
На протяжении 1960-х, 70-х и 80-х годов понимание надвигающегося катаклизма ширилось. Возможно, первыми его приближение почувствовали писатели-фантасты. В конце концов, именно "твердые" фантасты стараются описывать конкретные последствия всего, что может сделать с нами технический прогресс. Именно они все больше и больше чувствовали эту непрозрачную стену, отгородившую нас от будущего.
Исследователь ИИ Бен Гертцель сказал мне:
Вернор Виндж очень ясно видел принципиальную непознаваемость ИИ, когда предлагал концепцию технологической сингулярности. Именно поэтому он не ездит по миру с лекциями о ней; он просто не знает, что сказать. Что он может сказать? "Да, я считаю, что мы вот-вот создадим технологии, которые будут намного умнее человека, и после этого кто знает, что произойдет?"
Но как же в этом случае приручение огня, появление земледелия, печатный станок и электричество? Разве человечество не пережило до сих пор множество технологических сингулярностей? В разрушительных технических новинках нет ничего нового, но никто не придумывал для каждой из них красивого имени и не пугал ими окружающих. Моя бабушка родилась еще до широкого распространения автомобилей, но дожила до первых шагов Нила Армстронга по Луне. Она считала, что все это называется XX век. Что же делает переход, о котором говорит Виндж, таким особым?
«Секретный компонент – разум, – сказал мне Виндж. В его стремительном тенорке то и дело звучал смех. – Разум делает его другим, а определяющая рабочая черта этого перехода в том и заключается, что человек не может ничего знать заранее. Мы теперь находимся в такой ситуации, что очень-очень скоро, всего через несколько десятилетий, начнутся трансформации, которые будут иметь, как в древности, большое биологическое значение».
В эту концепцию укладываются две важные идеи. Во-первых, технологическая сингулярность изменит сам разум – единственную суперсилу человека, которая, собственно, и создает технологии. Вот почему эта революция будет отличаться от любой другой. Во-вторых, биологическая трансформация, на которую намекает Виндж, произошла двести тысяч лет назад, когда человечество захватило лидерство на мировой арене. Homo sapiens начал доминировать на планете, поскольку был умнее любого другого биологического вида. Точно так же разум, в тысячу или миллион раз превосходящий человеческий в интеллектуальном отношении, навсегда изменит правила игры. Что же тогда произойдет с нами?
Этот вопрос вызвал у Винджа взрыв смеха.
Но по поводу непрозрачного будущего Виндж сделал, по крайней мере, один вывод – сингулярность несет угрозу и может привести к гибели человечества. Писатель, процитировав в речи 1993 г. целиком абзац из статьи Гуда 1967 г. об интеллектуальном взрыве, указал, что знаменитый статистик не так далеко зашел в своих выводах:
Гуд ухватил суть процесса (неуправляемого роста мощности ИИ), но не стал рассматривать его самые тревожные следствия. Любая разумная машина того типа, о котором он пишет, станет "инструментом" человечества не больше, чем само человечество является инструментом кроликов, или зябликов, или шимпанзе.
Вот еще одна уместная аналогия – кролики для людей то же, что люди для сверхразумных машин. А как мы относимся к кроликам? Как к вредителям или как к потенциальному обеду, в лучшем случае – как к домашним любимцам. ИСИ-агенты поначалу будут нашими инструментами – как нашими инструментами являются сегодня их предки Google, Siri и Watson. Кроме того, считает Виндж, существуют и другие факторы помимо индивидуального машинного интеллекта, способные вызвать сингулярность. Среди них – разум, берущий начало от Интернета (от Интернета вместе с пользователями – этакая цифровая Гея), от человеко-машинных интерфейсов или биологических наук (через повышение интеллекта будущих поколений при помощи манипуляций с генами).
В трех из перечисленных путей человек вовлечен в развитие технологий; возможно, он способен провести постепенное и управляемое повышение интеллекта и таким образом избежать взрыва. Так что можно, говорит Виндж, подумать о том, как победить величайшие проблемы человечества – голод, болезни, даже саму смерть. Это оптимистичное представление о будущем Курцвейла, которое пропагандируют «сингуляритарии». Сингуляритарии – это те, кто ожидает от резкого ускорения будущего в основном хороших вещей. Винджу их «сингулярность» представляется слишком благодушной.
Ставки в нашей игре чрезвычайно высоки, и положительная сторона ее так оптимистична, что это само по себе производит пугающее впечатление. Ветры мировой экономики – необычайно могущественная сила – связаны с достижениями ИИ. Сотни тысяч людей в мире, очень умных людей, работают над вещами, которые должны привести к созданию сверхчеловеческого разума. Вероятно, большинство из них не рассматривает свою работу в таком ключе. Они просто хотят сделать быстрее, дешевле, лучше, выгоднее.
Виндж сравнивает все это со стратегией времен холодной войны, известной как MAD (mutual assured destruction – взаимно гарантированное уничтожение). Термин этот был пущен в оборот любителем аббревиатур Джоном фон Ньюманом (он также был создателем одного из первых компьютеров с говорящим именем MANIAC), а сама стратегия помогала сохранить мир благодаря угрозе взаимного уничтожения сторон. Подобно MAD, искусственный интеллект может похвастать тем, что множество исследователей тайно трудятся над развитием технологий, потенциально грозящих катастрофой. Но это – взаимно гарантированное уничтожение без всяких тормозов, обусловленных здравым смыслом. Никто не может знать, кто на самом деле идет впереди в этой гонке, и каждый считает, что впереди кто-то другой. Но, как мы видели, победитель не сможет забрать все. Победитель в гонке за создание ИИ получит лишь сомнительную привилегию первым столкнуться с суперинтеллектом «лицом к лицу» или попробовать выжить в ситуации, очень напоминающей сценарий Busy Child.
«Мы имеем сегодня тысячи хороших людей, которые работают по всему миру, пытаясь совместными усилиями приблизить катастрофу, – сказал Виндж. – А двигаться вперед по ландшафту угроз очень сложно. Мы тратим недостаточно сил на раздумья о том, что будет, если нас постигнет неудача».
Другие сценарии, которые тоже тревожат Винджа, также заслуживают внимания. Цифровая Гея, или брак между людьми и компьютерами, уже формируется в Интернете. Что это будет означать для нашего будущего – глубокий и важный вопрос, заслуживающий, чтобы о нем написали гораздо больше книг, чем пишется сейчас. УИ, или искусственное усиление интеллекта, имеет равный с обычным ИИ катастрофический потенциал, немного смягченный (по крайней мере поначалу) участием человека. Но это преимущество быстро исчезнет. Позже мы поговорим об УИ подробнее. А сначала я хочу обратить ваше внимание на замечание Винджа о том, что разум может вырасти из Интернета.
Техномыслители, в том числе Джордж Дайсон и Кевин Келли, выдвинули предположение о том, что информация – это форма жизни. Компьютерная программа, несущая информацию, воспроизводит себя и растет по биологическим законам. Но разум… нет, разум – это совсем не то. Разум присущ лишь сложным организмам и не возникает случайно.
Будучи в гостях у Елиазера Юдковски в Калифорнии, я задал вопрос, может ли интеллект, хотя бы в принципе, родиться в результате экспоненциального роста инфраструктуры Интернета из содержащихся в нем 5 трлн мегабайт данных, из более чем 7 млрд связанных между собой компьютеров и смартфонов и 75 млн серверов. Юдковски поморщился, как будто на клетки его мозга внезапно попал кислый раствор.
«Категорически нет, – сказал он. – Потребовались миллиарды лет эволюции, чтобы появился разум. Интеллект не может народиться просто из сложности жизни. Автоматически такое не происходит. Оптимизация происходит через естественный отбор под внешним давлением».
Иными словами, интеллект не возникает просто из сложности как таковой. Кроме того, Интернету недостает давления среды, которое в природе сохраняет одни мутации и отбраковывает другие.
«Я люблю говорить, что весь Млечный Путь за пределами Земли, вероятно, устроен не так интересно, как одна земная бабочка, потому что бабочка прошла эволюцию, в процессе которой запоминались удачные решения, и развитие шло, отталкиваясь от них», – сказал Юдковски.
Я согласен с тем, что интеллект не в состоянии расцвести, спонтанно родившись из Интернета. Но я считаю, что агентное финансовое моделирование, возможно, очень скоро изменит саму Сеть.
Когда-то давным-давно аналитики Уолл-стрит, желая предсказать поведение рынка, обращались к серии правил, прописанных специалистами по макроэкономике. Эти правила учитывают такие факторы, как процентные ставки по кредитам, данные по безработице и строительству новых жилых домов. Все больше, однако, Уолл-стрит переходит на агентное финансовое моделирование. Эта новая наука способна моделировать весь фондовый рынок, и даже всю экономику, ради того чтобы повысить качество прогнозирования.
Для моделирования рынка исследователи строят компьютерные модели субъектов, занятых покупкой и продажей акций, – отдельных людей, фирм, банков, хедж-фондов и т. п. У каждого из тысяч таких «агентов» свои цели и правила принятия решений или стратегии покупки и продажи. На них, в свою очередь, влияют непрерывно меняющиеся рыночные данные. Эти агенты, реализованные на искусственных нейронных сетях и других методиках построения ИИ, «настраиваются», опираясь на реальную информацию. Действуя синхронно и «питаясь» текущими данными, агенты создают изменчивый портрет живого рынка.
Затем аналитики начинают испытывать сценарии торговли отдельными активами, и при помощи методов эволюционного программирования модель рынка может «шагнуть вперед» на день или на неделю, помогая представить, как будет выглядеть рынок в ближайшем будущем и какие он может обещать инвестиционные возможности. Такой подход «снизу вверх» к созданию финансовых моделей воплощает в себе идею о том, что простые правила поведения отдельных агентов порождают сложную картину общего поведения. Можно даже обобщить: что верно в отношении Уолл-стрит, верно и в отношении пчелиного улья или муравейника.
В суперкомпьютерах финансовых столиц мира начинают формироваться виртуальные миры, напитанные подробностями реального мира и населенные все более разумными «агентами». Чем точнее и подробнее прогноз, тем выше прибыли. Так что на повышение точности моделей на всех уровнях работают мощные экономические стимулы.
Но если полезно создавать цифровых агентов, реализующих сложные стратегии покупки биржевых активов, то разве не выгоднее создавать цифровые модели с полным спектром человеческих мотиваций и способностей? Почему бы не создать УЧИ или виртуальных агентов человеческого уровня разумности? Собственно, этим и занимается Уолл-стрит, но под другим названием – «агентные финансовые модели».
