Текст книги "Скоро пойдет снег"

Автор книги: Джессика Ау

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Уже довольно высоко в горах мне попался участок дороги, выложенный толстыми, словно железнодорожные шпалы, досками. Дождь шел уж несколько дней, и дерево успело обрасти тонким слоем чего-то, похожего на водоросли. Ноги скользили. Некоторых досок не хватало, в метре внизу виднелась земля. Я медленно шла вверх, стараясь не упасть. Меня окружали густые заросли папоротника, тонкие черные стволы деревьев, а вдали туман сгущался до такой степени, что приобретал лиловый оттенок. Пройдя очередной десяток метров, я остановилась передохнуть и окинуть взглядом пейзаж. Сквозь пелену дождя лес выглядел почти как на панно, которое мы видели в одном из старых домов. Оно состояло из нескольких панелей с натянутой бумагой; рисунок был минималистическим: художник просто делал несколько аккуратных линий, иногда с нажимом, иногда едва касаясь кистью бумаги, словно работал пером. Но охватывая взглядом все панно, вы различали и горы, и лес, и пространство, и цвет, а еще ощущение уходящей вниз перспективы.

Накануне вечером, пролистывая фотографии в телефоне, я находила снимки, сделанные в Токио. Среди фотографий комнат и садов, керамики, которую я снимала в музее, мне попалось двадцатидвухсекундное видео со мной на перекрестке Сибуя. Толпа как раз хлынула во всех направлениях, а на гигантских экранах вверху крутили рекламу. Вот-вот должен был переключиться сигнал светофора, и через динамик я услышала голос матери, просившей меня подождать и улыбнуться. Как-то вечером, выйдя из душа, я застала ее сидящей на кровати, а вокруг в беспорядке были разбросаны вещи. Она в панике посмотрела на меня и сказала, что потеряла паспорт. Я, естественно, переспросила, уверена ли она в потере. Она ответила, что искала везде, дважды перетряхнула все вещи. А нам через несколько дней надо быть в Киото… А потом – домой. Я попросила ее вспомнить, когда она в последний раз держала паспорт в руках. Все-таки у нас есть еще один день в Токио, и можно хотя бы позвонить туда, где мы побывали. Если ничего не получится, придется ехать в консульство. Я попыталась мысленно составить фразу на японском, объясняющую нашу проблему. Не получилось. В голове ничего не осталось. На следующий день мы отправились повторять наш маршрут: в Уэно, Хибию, Аояму и Роппонги. Улицы заливал дождь. Я поглядывала вокруг, как будто паспорт лежал на земле, словно потерянная сережка. В конце концов мы вернулись в отель, уставшие и промокшие. А еще через пять минут мама ахнула, вытащив паспорт из потайного кармана своего чемодана.

Из всех мест, которые мы посетили, по-настоящему счастливой я видела маму в небольшом магазине в одном из многочисленных подземных переходов, соединяющих станции метро. Там продавались носки, перчатки и прочая дребедень с большой скидкой. Магазинчик переполняли люди. Мама провела там около сорока минут, посетив все отделы и накупив всем подарков. К этому делу она подошла тщательнейшим образом. Вдумчиво выбирала, соотнося каждый предмет с человеком, которому он предназначался. В результате она приобрела два набора ярких перчаток для детей моей сестры и для меня пару. Еще перед поездкой я спрашивала ее, что бы она хотела посмотреть в Японии. Она неизменно отвечала, что ей все годится, но однажды спросила, будет ли здесь холодно зимой, пойдет ли снег, которого она никогда не видела.

В горах я поняла, что плохо рассчитала время. Быстро темнело, дождь все усиливался. Но даже в моем изнеможении таилось какое-то приятное чувство. Я подумала о Лори и о наших планах насчет детей. Моя преподавательница однажды говорила, что родители – это судьба их детей, и не только потому, что родители становятся причиной многих трагедий, но и во многих других, не менее важных аспектах. Наверное, будь у меня дочь, ей пришлось бы подстраиваться под мой образ жизни; ее воспоминания стали бы моими, и никакого выбора для нее бы не существовало. Когда мы были маленькими, мама регулярно читала нам японские сказки, не сохранив ничего из ее собственного детства. Помню историю о горе. Вершину горы окружало кольцо из облаков, словно ожерелье на шее человека. Гора была так прекрасна, что ее полюбил самый главный горный пик. Но гора даже внимания на него не обратила, потому что тосковала по одной невысокой горе внизу. Горный пик был потрясен таким небрежением и от гнева превратился в вулкан, изрыгая в небо свою боль, пепел и тьму. Почему-то меня очень тронула эта история о любви гор, очень большой, просто большой и маленькой, о мучениях вулкана. Мы были в том возрасте, когда вымышленные страсти кажутся куда более реальными, чем настоящие человеческие. Больше я ничего из той книги не запомнила, нет, вот сейчас вспомнила еще одну про молодую женщину, замерзавшую в снегу.

Сумерки сгустились, похолодало. Я как-то все больше отдалялась от окружающего мира. Папоротники у дороги превратились в тени. Я понимала, что нужно спешить, что надо вернуться до ночи, но, как и в тот день, когда мы плыли на байдарках по озеру, никак не могла и не хотела впускать в себя суету и спешку. Вместо этого я брела все медленнее, борясь с ощущением затерянности, растворенности в мире. Хотелось лечь прямо на тропе и заснуть. Я прошла мимо старого моста, остановилась перед тем, как ступить на его истертые камни, и стала смотреть, как вода, поднявшаяся от дождя, льется вниз. Наконец вдалеке я приметила слабо освещенную железнодорожную станцию, она будто просвечивала сквозь дымку в синеве наступающей ночи. Последний поезд должен был прийти через сорок минут. Поднявшись на платформу, я уселась на скамью, спрятала руки в рукава куртки и принялась ждать. Через несколько минут встала, купила бутылочку саке в одном из торговых автоматов. Открыла. Напиток был прозрачным и холодным, привкус алкоголя ощущался только вначале, потом оставлял по себе чуть сладковатое ощущение, а затем и вовсе пропадал. Но я согрелась. Усталость никуда не делась. Думать не хотелось. В сознании тупо ворочалась лишь одна мысль о том, что, может быть, и не надо понимать всего, достаточно просто видеть и помнить.

В гостинице матери не оказалось. Я спросила на ресепшене, и дежурный сказал, что не видел ее. Ни с того ни с сего он сообщил мне, что номер забронирован на одного человека, на меня. Подобное ненужное замечание вызвало у меня раздражение, видимо, прорвавшееся в моем ответе. Гостиница была такая маленькая, и мы обе заселились накануне. Неужто он не мог вспомнить количество гостей? Я вернулась в свою комнату и стала ждать. Еще на входе, снимая ботинки, я обратила внимание на то, какие они грязные, а носки мокрые. Надо бы принять душ, переодеться в сухое, но на меня навалилась такая усталость, что ничего не хотелось делать. Минут через десять я все-таки вышла на улицу, постояла, посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую. Огни магазинов и автомобилей, казалось, возникали из ниоткуда, словно поезд из темноты. Мать появилась, как призрак. Она шла в застегнутой до подбородка куртке, и в холодном ночном воздухе дыхание легким облачком вырывалось из ее губ, как отлетавшая душа. Позади виднелись огни машины. Она шла очень медленно, ничем не показывая, что узнала меня, как будто это я была призраком, и ей не очень-то хотелось встречаться со мной. В руках она несла белую сумку с логотипом супермаркета. Пахнуло рисом и горячим карри. Вот она заметила меня, на лице расцвела теплая улыбка. «А-а, вот ты где, – произнесла она, словно мы разминулись на пару минут, словно она встречала меня в собственном доме. – Пойдем есть».

Я почти засыпала на ходу. Мама разложила по тарелкам карри и рис, и мы вместе поели. Пока я принимала душ, она раскатывала футоны[10]10
  Футон – традиционный японский толстый хлопчатобумажный матрац. На ночь его расстилают, а утром убирают в шкаф.


[Закрыть], а когда я вернулась, выдала мне пару толстых шерстяных носков. Они оказались большими, новыми и ярко-красными, и это почему-то рассмешило меня. Порывистый ветер стучался в окна дождевыми каплями. Мы обе слышали, что дождь идет волнами. Я заглянула в телефон и увидела сообщение о тайфуне, надвигающемся на Токио; так и заснула под звуки приближающегося шторма.

На следующий день выяснилось, что я простудилась. Голова была тяжелой, но пришла пора освобождать номер и садиться на поезд до Киото, последней нашей остановки перед возвращением домой. По дороге мне внезапно захотелось чего-нибудь вкусного и необычного из детства: пожевать стебелек травы, сладкой и горьковатой, как звездчатый анис, или черный корень цвета водорослей, вкус которых я помнила отчетливо, но названия, как и многого другого, – нет. В поезде мама передала мне свой телефон, и я зачитала наши гороскопы, сулившие любовь, деньги и удачу – и все это в один и тот же месяц, но предупреждавшие об осторожности. Мимо проехала тележка с едой и напитками, и я купила два мороженых с зеленым чаем, хотя, пожалуй, для мороженого было холодновато, и дала одно маме. Вкус был приятным, а мороженое в мягких бумажных стаканчиках с маленькими плоскими деревянными ложечками напомнило мне те стаканчики, которые мать покупала нам с сестрой, когда мы были маленькими. Мы с удовольствием поедали мороженое, сидя на детской площадке, пока она ходила по магазинам. Я даже вспомнила, как мы ждали этого мороженого каждую неделю, как волновались перед наступлением нужного дня, как будто это была наша единственная цель, даже не думая о том, сколько работы было у матери. Я вспомнила, как мы с Лори однажды пошутили насчет моей бережливости, о том, как я стараюсь доедать все с тарелки, даже если уже сыта, как я терпеть не могу выбрасывать остатки. Я не сказала тогда, что бережливость у меня от матери. Я знала, она сохранила все билеты, брошюры и путеводители, которые нам выдавали бесплатно, словно она собиралась читать их потом, как какой-нибудь роман. Когда мои племянницы и племянники разворачивали свои подарки, я знала, что она заберет и аккуратно сложит бумагу, чтобы использовать ее потом для других подарков.

Когда мы посмотрели в окно, то увидели только белые, серые и красные полосы. Поезд начал спускаться к берегу, и в окне показалось море, ровное и молочно-голубое после шторма. Мама посмотрела на меня и улыбнулась, как будто ее радовало то, что мы рядом и не нуждаемся в словах. В последние недели мы мало говорили по существу. Поездка близилась к концу, но то, чего я хотела, так и не случилось. Я думала о моих уроках японского, о том, насколько мои знания еще далеки от хотя бы минимального уровня, ведь я только и могла спросить о самых простых вещах. Но хотела продолжать. Я вспомнила случаи, когда мне удавалось выстраивать более-менее длинные предложения, как в том разговоре с продавщицей из книжного магазина, и как это возбуждало. Хотелось, чтобы таких моментов было побольше. Хотелось говорить бегло, чтобы меня понимали и чтобы я понимала их. А еще я подумала, что родным языком моей матери был кантонский, а моим – английский, и когда мы бывали вместе, мы пользовались только одним языком.

Вот взять рассказы моей матери о моем дяде или ее первых днях в новой стране. Дело не в том, что она скрывала что-то или намеренно искажала факты. Я же знала, например, о том, что у ее брата больное сердце, или о ее первом полете за границу, помнила название деревни далеко от Гонконга, в которой родились ее родители. Да вот, пожалуй, и все. О родителях она говорила мало, о своем детстве тоже; осталось лишь название деревни. Я вспомнила фильм, который смотрела в самолете, историю ученого, открывшего способ путешествий во времени. Он перемещался в будущее, а там все оказывалось чужим и непонятным для него. Я вспомнила, как, отрываясь от экрана, смотрела в иллюминатор, где далеко внизу сияли огни маленьких городков. «Возможно, – подумала я, – мы с сестрой росли уже в таком мире, который казался моей матери чужим». Наверное, со временем ей становилось все труднее вызывать в памяти прошлое, особенно когда его уже не с кем вспоминать. Она привыкла. Привыкла есть хлопья на завтрак, не снимать обувь, входя в чужой дом, не разговаривать на родном языке.

В Киото впервые за несколько недель проглянуло солнце. Мы тут же подставили ему лица. О прошедшем тайфуне напоминал только постоянный сильный ветер. Следующим утром мы сели на поезд и отправились в бамбуковые леса, густые, высокие, бирюзово-голубые. На короткой тропе нам встретилось множество людей. Они выполняли каты карате, в кимоно катались на рикшах, видимо, в надежде жить так, как, по их мнению, когда-то жили люди, хотя той жизни никогда не существовало. После этого мы посетили некоторые святыни и сады, и я удивилась тому, как мать умело бросает деньги в деревянный ящик, звонит в колокол, хлопает в ладоши и молится.

Мы гуляли по улицам Гиона[11]11
  Район Киото.


[Закрыть], ежась от ветра, фотографировались перед резными деревянными дверями и витринами, заказывали темпуру в ресторане возле одного из знаменитых храмов. Я случайно наткнулась на магазин одежды в переулке и поманила маму внутрь. Здесь были очень высокие потолки, как в старом сарае, и пахло кедром. Одежда висела на металлических вешалках, подвешенных к потолку на тонких тросиках, и слегка покачивалась, когда ее трогали. Почти все было окрашено в черный цвет, причем краска напомнила мне ту, которую с помощью ученых изобрел один художник: она была настолько черной, что поглощала почти весь свет. Но вот странно, одежда не выглядела цельной, ее покрой был сегментарным, со множеством складок, так что сложно было сообразить, как это правильно надевать на себя. А может, подумала я, нет правильного способа носить подобные вещи: тут потянуть, там завернуть, и каждый раз будет новый вид. Посреди торгового зала стояли шкафы с украшениями. Странные белые или цвета фарфоровой глины формы напоминали тонкие веточки, иссохшие пустынные растения или косточки. В дальнем углу магазина я нашла сшитый явно на заказ комплект из черного жакета и брюк из мягкой шерсти. Я достала его, осмотрела и предложила маме примерить. Когда она вышла из примерочной и встала перед зеркалом, я отметила, что покрой вовсе не такой бесформенный, как мне показалось сначала. Приталенный жакет расширялся к бедрам, брюки свободные, как кюлоты. Формой он походил на корейский ханбок[12]12
  Ханбок – традиционный национальный костюм жителей Северной Кореи.


[Закрыть]. Я сказал маме, что ей идет, так оно и было. В этой одежде она выглядела совсем другим человеком, обезличенным, призрачным.

В наше последнее утро, прохладное и серое, мы натянули пуховики, и я повела ее к вратам храма Инари. Мы прошли через маленький рынок, где продавали амулеты, и начали подниматься на гору. Ночью прошел дождь, дорога стала мокрой и грязной. Я попросила, чтобы мать шла осторожней, идти было скользко. Я вдруг вспомнила, как она однажды рассказала, что мой прадед был поэтом, и подумала, как же много отделяет его время от нашего.

На ходу мама спросила о моей работе. Я помолчала, а потом начала говорить о картинах старых мастеров, где иногда попадается то, что специалисты называют pentimento – закрашенный участок более раннего изображения. Иногда это совсем маленькие кусочки холста, например художник решил изменить цвет какой-нибудь детали, но порой они скрывают фигуры людей, животных или предметы обстановки. Я сказала, что в этом смысле тексты похожи на живопись. Писатель иногда возвращается назад во времени и меняет прошлое, представляя вещи не такими, какими они были на самом деле, а такими, какими он хотел бы их видеть. Так что не следует так уж безоговорочно доверять тому, что она читает.

Чем дальше мы поднимались в гору, тем больше удалялись от многолюдья внизу. На дорожке стояли тории. Мы прошли под ними. Ярко-красные ворота сменялись блекло-оранжевыми, основания у всех были выкрашены в черный цвет. Я опасалась, что мама устанет, но она бодро и довольно решительно, словно сердясь, поднялась по ступеням, даже не меняя темпа. А мне пришлось несколько раз останавливаться передохнуть. Ноги все еще болели после вчерашней горной тропы, и голова плохо соображала. Бесконечные ворота перед нами изгибались, следуя поворотам дорожки, так что ни впереди, ни сзади ничего нельзя было различить.

В конце концов мы вышли на лесистый склон, поросший серо-голубым папоротником и кедром. Мать стояла возле большого камня. Я подошла, достала камеру и выставила настройки. Рассказала о фотографиях, виденных в прошлом году. Поскольку здесь очень посещаемое место, тории хорошо сохранились, но во многих других местах они либо разрушены, либо заброшены. Я вспомнила снимок очень красивой постройки, почти утонувшей в тропических зарослях. Я взяла маму за руку и щелкнула затвором. Позже, рассматривая это изображение, я поняла, что мы обе плохо приготовились к съемке: вид у нас был усталый и почему-то удивленный. А еще на фотографии мы были очень похожи.

Мама решила зайти в один из маленьких магазинчиков на вершине горы. Мы заказали зеленый чай и какую-то еду. Здесь она купила сувенир – крошечную белую лисичку[13]13
  Главным атрибутом божества Инари (Податель риса) считается изображение лисы (кицунэ), вестника Инари. Со временем лиса вытеснила своего хозяина, и теперь многие поклоняются самой лисе, считая ее олицетворением бога Инари.


[Закрыть] и две открытки. Я давно сообразила, что все, купленное мамой здесь, предназначается для подарков. Чай подали горячий и вкусный, а к нему принесли небольшие булочки с начинкой из сладких бобов. Мы уселись на скамью, откуда открывался чудесный вид на окрестности, и смотрели, как туристы внизу проходят через последние ворота. Вид у них при этом был усталый или скучающий. Некоторые забирались на камни, чтобы выбрать хороший ракурс и снять себя на фоне долины внизу.

До самолета у нас еще оставалось время. Мы зашли в очередной магазин, когда-то бывший храмом, и, как обычно, разошлись в разные стороны. На последние йены я купила Лори синий шарф, а себе пачку толстой рисовой бумаги. Я расплачивалась и тут сообразила, что мамы нигде не видно. Оказалось, она ждала меня у входа на скамейке и выглядела так, словно сидит тут давным-давно. Дверь обрамляла ее, словно рама; она сидела, похожая на статую, с мирно сложенными на коленях руками, ступни вместе; каждая часть ее тела гармонично переходила одна в другую, словно у фигуры, вырубленной из камня. Но в отличие от скульптуры она глубоко дышала и, судя по виду, пребывала в довольстве. Я надела куртку и пошла к ней, обходя людей, входивших в магазин. Она заметила меня и помахала рукой. «Ты не могла бы мне помочь?» – неожиданно спросила мать, и я только тут заметила, что она сидит с одним полуснятым ботинком. Видимо, ей было трудно наклоняться. Я встала на колени и одним движением помогла ей надеть его.

Благодарности

Автор выражает благодарность Айвору Индику, Нику Тапперу, Жаку Тестару, Барбаре Эплер, Тайнану Когане, Клэр Форстер, Иэну Си, Эмили Кидделл, Николе Уильямс, Эмили Фиске и Луизе Суинн.

С любовью благодарю Селию, Оливера, Эрин, Фай и Пипа.