Текст книги "Скоро пойдет снег"

Автор книги: Джессика Ау

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Как только мы заняли места, мама забрала у меня пальто и повесила его на один из маленьких откидных крючков, а я затолкала чемоданы на верхнюю полку. Я спросила, не хочет ли она почитать книжку, которую я прихватила в дорогу, или газету, добытую утром в отеле, но мама сказала, что предпочитает смотреть в окно. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и следила за сельской местностью, проносящейся мимо. Поезд шел очень быстро, вид за окном казался размытым отпечатком цветов и линий, и на что там смотреть, я просто не понимала. Мама сказала, что мой дядя любил поезда, и этот ему бы понравился, хотя ездил он в них нечасто.

Я припомнила, как мать однажды рассказывала о дяде, которого я видела только во время нескольких коротких поездок в Гонконг. Это был тихий стройный человек, похожий на студента университета, хотя ни в каком университете он никогда не учился. Как и мама, он следил за своим внешним видом, всегда ходил в белой выглаженной рубашке и черных блестящих туфлях, волосы чуть подвивал и зачесывал набок, как герои китайского кино тридцатых и сороковых годов. Мать говорила, что он сильно отличался от других мальчишек, населявших район, тем, что был добр и внимателен. Работал он в магазинчике на птичьем рынке и иногда приносил домой птиц. В детстве маме они нравились. Разница в возрасте составляла у них целых восемь лет, потому что у бабушки между рождением дяди и мамы случились два выкидыша. Мать наблюдала, как ее старший брат чистил клетки. Иногда он разрешал ей помогать, и тогда она меняла воду в мисочках. Мама шла на кухню, наливала мисочки и возвращалась, стараясь не пролить ни капли. Брат ставил мисочки в клетки, уже застеленные свежими газетами.

Однажды в магазин зашел человек и долго рассматривал птиц. Он просил дядю снять то одну клетку, то другую. Клетки висели на длинных шестах, подвешенных к потолку. Дядя всегда старался опускать клетки плавно. Если дергать клетки, птицы пугаются, начинают носиться по клетке и могут повредить лапу или крыло. В конце концов мужчина выбрал двух самых красивых и дорогих птиц. Грудки у них были в форме сердечка, перья розовые, как румянец. Покупатель сказал, что выбирает подарок дочери. «Они совсем как жених и невеста», – пошутил он. Больше покупателей не было. Дядя закрыл магазин, сперва заперев раздвижную дверь и опустил рольставни.

Стоял сезон дождей, так что дядя частенько приходил домой мокрым. Дождь мог начаться в любое мгновение и так неожиданно, что зонт открыть не успеешь, а уже вымокнешь. Ботинки точно промокнут, и брюки внизу тоже. Кончался дождь так же внезапно, и тут же на человека наваливалась густая невыносимая жара. Платили дяде тогда каждый месяц. Приходя домой, он вынимал конверт и отдавал две трети матери, оставляя себе совсем немного.

Однажды утром, как рассказывала мама, открыв магазин, дядя увидел, что кто-то уже ждет его перед дверью. Судя по форме, это была школьница из местной монастырской школы, рядом с той, где до четырнадцати лет учился он сам, а потом пошел работать. Девочка держала в руках большую обувную коробку с шестью дырочками на крышке, кажется, проткнутыми обычным свинцовым карандашом. В коробке сидела одна из тех птиц, которых дядя продал богатому покупателю месяц назад. Птица была совсем слабая и больная. Она сидела, нахохлившись, в углу коробки, выложенной обрывками старых школьных носков. Дядя снял одну из клеток, тщательно вычистил ее, переставил жердочку пониже, чтобы птице удобно было залезать на нее, постелил свежую газету, поставил еду и воду. Девочка ушла в школу. Нескольких дней дядя держал клетку под рукой, переставляя ее так, чтобы она подольше находилась на солнце, а во время дождя следил, чтобы капли воды не попадали на пернатого пациента. Спустя некоторое время птица уже запрыгивала на жердочку, которую он переставлял все выше и выше, начала взлетать и вообще поправилась. Тогда дядя накрыл клетку тканью и отнес в большой дом девочки, стоявший на одной из центральных улиц.

Мама рассказывала, что в последующие дни и недели она часто видела своего брата и ту девочку вместе: иногда они ехали на велосипедах по городу или стояли в очереди у придорожной палатки. Они и маму изредка брали с собой в местную кондитерскую, где обязательно брали пакетик чернослива и конфеты. Мама уже знала их обычные места встречи – в парке у фонтана или на углу возле женской монастырской школы. Родители девочки, конечно, не одобряли ее нового знакомого, ведь дядя был беден и необразован. Молодым людям приходилось встречаться тайно. Маме волей-неволей пришлось стать их сообщницей, своего рода конфиденткой. Молчаливая десятилетняя девочка сопровождала пару, своим присутствием придавая прогулке благообразие. Слушая эту историю, я часто думала: а что при этом испытывала мама? С одной стороны, она была слишком молода, что понимать смысл этих романтических встреч, с другой, уже достаточно взрослой, чтобы ощущать интригу в отношениях юноши и девушки. Сидела ли она на раме велосипеда брата, лазила ли по лесенкам на детской площадке, замечала ли она, насколько эти двое сосредоточены друг на друге? Даже когда они покупали ей сладости или билет в кино, нельзя же было не заметить, что ни кино, ни сладости не занимают этих двоих, да они вообще ни на что не смотрят, кроме самих себя. Они счастливы, когда говорят друг другу что-то смешное? «Наблюдала ли она за всем этим, – думала я, – видела ли в их отношениях то же, что ждет в будущем и ее?»

Дядя увлекался фотографией. Однажды на остатки зарплаты он купил подержанный фотоаппарат и часто фотографировал маму вместе с его подругой. Так и случилось, что единственной памятью об их отношениях остались фотографии его девушки и моей мамы вместе. Она говорила, что где-то у нее лежат фотографии, сделанные в парке у фонтана, моя мама стоит на бортике, а девушка сидит рядом с ней в длинной юбке и улыбается. Вода за ними выглядит как серебряная тарелка. В то время мама, конечно, думала, что девушка брата почти взрослая и кажется довольно искушенной. Она всегда была в белых школьных носках по щиколотку, книги перевязаны широкой цветной лентой. Наверное, она была красива, с бледным лицом, модным в те времена; волосы собраны в хвост, скрепленный резинкой, украшенной двумя крупными бусинами. К моей маме она всегда относилась по-доброму, называла ее младшей сестричкой, а однажды даже шепнула на ухо, что после окончания учебного года они собираются сбежать.

Само собой, несмотря на все предосторожности, о романе знали все. Девушка рассказала подругам в школе, да и хозяин магазина, где работал дядя, не раз замечал, как она ждет своего парня у дверей. Соседи и друзья видели, как они вместе ехали на велосипедах в сторону залива, как лакомились западной едой в местной забегаловке. Конечно, их отношения для всех были секретом полишинеля.

Однажды мой дядя ждал подругу на обычном месте возле школы, но девочка не пришла. В конце концов он нашел одну из ее одноклассниц и узнал, что в тот день в школу она вообще не приходила. Тогда он набрался смелости и отправился к ней домой. Позвонил, но никто не вышел. Он обошел дом, залез на дерево, заглянул в окна и увидел, что комнаты пусты. Тогда дядя вернулся к воротам, сел и стал ждать. Больше он ничего не мог придумать. В конце концов экономка сжалилась над ним, вышла и сказала, что семья уехала в Америку и возвращаться не собирается. Она уже повернулась, чтобы уйти в дом, но остановилась на пороге, подумала и сказала, что не уверена, стоит ли говорить парню вот что. Перед отъездом девушка просила экономку передать дяде, чтобы он обязательно дождался ее. Однажды она вернется. Дальше мама рассказывала, что дядя был не только беден и необразован, он еще с детства страдал от сердечного заболевания. Врачи предрекали ему скорую смерть. Они ошиблись. Но все же в те дни здоровье не позволило бы ему лететь в Америку, даже если бы он знал, куда именно лететь, даже если бы нашел деньги на билет. Ну и что ему было делать? Только поблагодарить экономку и пойти домой. Он продолжал работать, заботился о здоровье и в конце концов, скопив денег, купил однокомнатную квартиру недалеко от бывшего дома девушки; теперь там жила какая-то другая семья. Проходя мимо, дядя иногда видел их. Так, довольно часто меняя работу, он в итоге оказался в газете. Там его ценили, даже предложили перебраться в другой город, на должность повыше, но он отказался. Птиц он больше не продавал, но дома у него всегда жила канарейка. Когда приходила пора менять ее на другую (птицы живут недолго), дядя, бывало, обходил все рынки в городе, чтобы найти подходящую. Он так и не женился. Однажды он получил письмо из-за границы, в бледно-голубом международном конверте с красной и синей рамкой. Внутри аккуратным и твердым почерком описывалась целая жизнь, начиная с прибытия в новую страну, новая школа, тоска по дому, поначалу острая, но потом постепенно убывающая, университет, неожиданная любовь, работа, брак и дети. Бывшая его подруга, а теперь степенная женщина и мать семейства через цепочку общих знакомых отыскала его адрес и надеялась на ответ. Она обещала еще писать, даже звонить, но дядя так и не собрался ответить.

Все мое детство мать рассказывала эту историю, каждый раз по-разному. Впрочем, то же происходило с рассказами о бедности, семье и войне. Однажды, уже взрослой, я показала ей найденные фотографии, вспомнила ее рассказы и снова спросила о дяде. Мать нахмурилась и сказала, что ничего подобного с ее братом никогда не случалось. По новой версии он работал в магазине канцтоваров, совсем рядом с домом, никаких птиц отродясь не продавал, а вот сердечное заболевание, да, было, из-за него-то он так и не женился.

Я спрашивала сестру, но она отмахнулась, заявив, что не может всего помнить. Позже она сказала, что на самом деле рассказы матери походили на телесериал, который она смотрела однажды в старшем классе. А на следующий день она снова позвонила и сказала, что впервые готовила сладкий рисовый пирог, который я, возможно, помню по нашему детству. Рецепт попался ей в каком-то журнале, и она сразу узнала его, хотя много лет не вспоминала о пироге. Состав там обманчиво простой: рисовая мука, вода, немного сахара и немного дрожжей, смешать и готовить на пару, а затем остудить. Она одолжила у нашей матери большую пароварку и приготовила пирог в надежде, что детям запомнится. В конце разговора она опять повторила, что совсем не помнит мамину историю о нашем дяде. Зато помнит, как мама возила ее в Гонконг на похороны деда. Сестре тогда было лет шесть или семь. В гостях ей пришлось спать в незнакомой постели с одеялом, расшитым светло-розовыми хризантемами, и полотенце было такое же. И кто-то, она совершенно не помнит, кто именно, не то троюродный брат, не то свекровь, уступил ей свою комнату. Запомнилось, что в доме было полно незнакомых людей. Они без конца разговаривали, бродили из комнаты в комнату и на кухню, а она чувствовала себя совершенно потерянной. Она не могла понять, кто из них член семьи, а кто посторонний. Но все относились к ней неожиданно ласково, часто предлагали всякие лакомства и пытались говорить с ней на кантонском диалекте, которого она совсем не понимала. И ведь они знали, что не понимает, и все равно продолжали говорить, как будто понимание могло прийти неким волшебным образом, если оба собеседника захотят. Моя сестра молча смотрела в ответ исподлобья, и в конце концов люди сдавались, качали головами и уходили. Кроме «да», «нет» и «спасибо» у нее не было ни малейшей возможности проявить себя. В результате никто не просил ее помочь или сделать что-нибудь, а потом и вовсе оставили в покое. Так что большую часть времени она просидела на стуле из розового дерева, свернувшись калачиком, играя в Game Boy своей кузины или смотря мультфильмы по телевизору. Если она хотела выйти на улицу, чтобы поиграть в маленьком дворике, посмотреть каменного льва, поставившего тяжелую лапу на мяч, ей выдавали пару розовых изношенных шлепанцев, на два размера больше, чем нужно, и от долгого использования принявших форму чьих-то ног. Иногда ей, правда, поручали промывать рис, то есть много раз наливать и сливать молочно-белую воду, пока она не становилась прозрачной. С таким делом вполне мог справиться и ребенок. Ночью она лежала без сна, прислушиваясь к шуму вентилятора и разговорам взрослых, доносившимся из большой комнаты.

Самих похорон сестра тоже не запомнила. Кладбище находилось на вершине холма, к нему вели ступени, и там стояли вокруг серые каменные плиты. И вообще всю поездку она словно плыла по течению. За ней наблюдали, относились к ней по-доброму, но с такой снисходительностью, с которой относятся к маленькому животному, не способному на осмысленные действия. Она и правда не знала, как себя вести, как разобраться в сложных семейных взаимоотношениях, особенно учитывая множество незнакомых людей. Даже в нашей маленькой семье и то не всегда удается побыть одной, а тут кругом такое многолюдье. Все всегда чем-то заняты, из-за этого сестра чувствовала себя бесполезной. Она понимала, что семья скорбит, но непонятно же, кто этот мужчина, чья фотография стоит в доме на семейном алтаре и к могиле которого все отправились. Покойник так и остался для нее незнакомцем. Она помнила бумажные деньги, которые родственники принесли с собой, да и то потому, что ей понравилась яркая пурпурная упаковка, почти цвета фуксии, с золотыми иероглифами. На фоне серых камней и бетонных ступеней яркие цвета выглядели красиво. И деньги тоже были красивыми, как будто предназначались для игры. Вместе с остальными сестра стояла в очереди, а потом бросила деньги в огонь, и только порыв ветра, понесший дым в ее сторону, заставил ее прослезиться. Все остальное показалось скучным; когда ей вручили миску с ритуальной едой, она быстро и небрежно поставила ее на каменный выступ. Наверное, этот ее небрежный жест смутил мать, стоявшую в толпе своих друзей и родственников. Потом кто-то купил ей мороженое, она присела на корточки и съела его среди высокой травы, под влажным ветром.

На следующий день они поехали в ювелирный магазин в соседнем районе. Там сестре попались еще один каменный лев и статуя богини милосердия с добрым лицом и длинными пальцами. А еще перед входом стояла чаша из нефрита, наполненная водой. Сестра рассказывала, что на дне чаши среди тростника и водорослей плавали два вырезанных из камня сома. Они были так здорово сделаны, что казались живыми. Потом она поняла, что семья хочет купить ей подарок, чтобы она взяла его с собой, и ей стало почему-то стыдно. Взрослые перебирали украшения из белого и темного нефрита, и все они, на ее взгляд, мало чем отличались от потемневших «столетних» яиц, которые подавали за обедом пару дней назад. Были и другие украшения, насыщенного кремово-зеленого цвета, напоминавшие вершину горы или кладбищенский мох. В конце концов она выбрала не украшения, а что-то больше похожее на игрушку. На прилавке лежала стопка красивых, напоминавших книги коробочек, зеленых и синих, перевязанных красной ленточкой. Под крышками за стеклом сидела на красивом камне маленькая золотая черепаха. Как только коробочку открывали, лапы черепахи начинали двигаться, а крошечная головка поворачивалась из стороны в сторону. Сестра сразу влюбилась в эту безделушку, а когда стала ее хозяйкой, черепашка примирила ее со странностями этой поездки. Они вернулись в дом, и во время первого же многолюдного обеда она украдкой выскользнула из-за стола, открыла коробочку и долго смотрела, как крошечная черепаха неторопливо плывет куда-то, оставаясь на месте. Перед возвращением она тщательно упаковала коробочку, переложив своими футболками, но уже дома обнаружила, что стекло, закрепленное дешевым клеем, сместилось, и черепаха больше не шевелится.

Еще раз она попала в Гонконг, уже став врачом. Приехала на медицинскую конференцию, которая проходила в отеле в Коулуне. Она с трудом узнавала места, и ей действительно казалось, что она здесь впервые. По ее словам, она не ожидала контраста серых небоскребов и пышного субтропического леса, зеленых горных вершин и залива. Красота необыкновенная! Тем более не верилось, что она бывала здесь и раньше. К тому времени сестра окончила медицинский институт и стажировалась в загруженной государственной больнице; зато здесь можно было собрать сколько угодно материала для той специальности, которую она для себя выбрала. Вообще все пока складывалось удачно, вот даже пригласили выступить на серьезной конференции по эндокринологии в чужом городе. Неуклюжий, упрямый ребенок, каким она была в первый свой приезд, забылся. Не мелькнуло даже тени воспоминания о том, как она небрежно бросала подношения на могилу. Для конференции она выбрала серый приталенный пиджак, широкие свободные брюки и блузку с круглым вырезом. В залах было темновато. Выступления интересные. Народу много. В фойе ей вручили бейджик с ее именем и названием больницы. В общем, ей понравилось.

Вечером она отказалась от коктейлей и разговоров. Ей хотелось посмотреть город. Она решила не пользоваться метро, поймав такси. На пароме, пересекая бухту Виктория, она сняла куртку и осторожно пристроила ее на релинге на носу.

Ветер трепал волосы, распущенные пряди трепетали возле щек, а внутри растекалось чудесное чувство свободы. Море волновалось, и она, опершись руками о сложенную куртку, смотрела на город, окутанный тонким золотистым вечерним туманом.

Сестра вспоминала, что у нее было намерение навестить семью, но работы оказалось столько, что она не успела. Наверное, время можно было бы выкроить, но сначала она хотела побыть одна. Позади была довольно тяжелая учеба, потом – работа, так что она вполне могла позволить себе небольшое развлечение. На конференции она познакомилась со своим будущим мужем, молодым человеком, трудолюбивым и способным, как и она сама. Оба оказались выпускниками университета, придерживались сходных взглядов. Его семья жила на Тайване; как и она, он все еще не планировал навещать их. Теперь, пожив уже достаточно долгое время, сестра никак не могла представить себе, что было время, когда она с трудом привыкала к присутствию чужого мужчины у себя в комнате. Но она помнила или, по крайней мере, думала, что помнила, те бурные дни, которые они провели вместе, только познакомившись. В выходной они поднялись на залитую солнцем вершину горы. Наверху был установлен большой бинокль. За несколько монеток можно было вдоволь понаблюдать за городом внизу. Еще на подъеме сестра приметила павильон, перед которым на постаменте стоял очередной серый каменный лев. На следующий день они отправились на остров Лантау, сели в кабинку канатной дороги и сквозь стеклянное дно видели огромного бронзового Будду на вершине, к нему вела длинная каменная лестница. Будущий муж терпеливо ждал, пока она покупала одежду на Кантон-роуд, а ночью они заблудились в лабиринте крошечных баров и ресторанчиков, причем в некоторых напитки подавали бесплатно. Вот пока они бродили там, сестра и поняла, что с этим мужчиной могла бы жить. Он казался очень увлеченным своим делом, и по тому, как он говорил, и что он говорил, она пришла к выводу, что этот человек ценит стабильность, умеет планировать и уверенно прокладывает свой жизненный курс. Она ведь тоже была врачом, так что изучать анализы и рентгеновские снимки ей было не впервой, ну а выводы в отношении дальнейшей жизни сделать было не сложнее, чем заключение о болезни.

Почему-то она не стала говорить ему, что это второй ее визит в Гонконг. Наверное, так было проще возомнить себя обычной туристкой и радоваться городу. О своих родственниках она тоже не стала вспоминать, а потом оказалось уже поздно. Спустя годы, по ее словам, она так и не собралась рассказать мужу о семье, хотя, когда они смотрели на город в бинокль, она пыталась найти то кладбище, на котором побывала много лет назад.

В свой последний день, во время перерыва между выступлениями, она попала в огромный универмаг. Эскалатор поднял ее на самый верхний, тихий этаж, в ювелирный отдел, где на белом шелке в ярко освещенных стеклянных витринах были аккуратно разложены драгоценности, а вдоль стен стояли сотрудники в серых костюмах и белых перчатках. Сестра склонилась над витриной, и, коснувшись ее рукой, услышала, как о стекло тихонько, приятно звякнули ее золотые часы. Как только она дала понять, что не говорит по-кантонски, мужчина за прилавком перешел на английский. Времени было немного, скоро пора возвращаться на конференцию, но она уже точно знала, что обязательно купит что-нибудь в этом магазине, просто на память о поездке, как тогда, в тот первый приезд. В конце концов она остановилась на плоском нефритовом кулоне, скорее белом, чем зеленом, абстрактной фигурке на серебряном ожерелье, которая хорошо должна смотреться на шее. Ей опять вспомнились похороны, похоронные деньги и нефритовые диски би. В старину считали, что нефрит останавливает процессы разложения тела в земле.

В тот день я хотела показать маме очень красивую церковь в пригороде, недалеко от Осаки, спроектированную известным архитектором. Мама никогда не отличалась набожностью, но я объяснила, что на эту церковь стоит посмотреть. Еще в поезде, погрузившись в воспоминания о дяде и Гонконге, я заметила, что мама уже не интересуется пейзажем, а дремлет, прислонясь к подголовнику у окна. На станции мы оставили чемоданы в камере хранения и перешли на платформы местных линий. По дороге остановились пообедать в небольшом ресторане, где подавали лапшу. Стояла небольшая очередь, но здесь обслужили быстро, ресторанчик располагался здесь давно, подавали одно и то же, задержек не возникало. Лапшу накладывали в большую миску, белую внутри, но украшенную по краю сложным узором тусклого арбузно-розового, зеленого и желтого цветов. Это напомнило мне тарелки из ресторанов моего детства. Узор не изменялся много веков. Как и знаменитым фарфором цин-хуа, им восхищались, его ценили, и, как только установилась торговля между Азией и Западом, он быстро разошелся по всему свету. Теперь изделий с подобным узором насчитывалось сотни тысяч.

На улице было холодно, а в поезде тепло, от супа нам обоим захотелось спать. Мы шли по улицам пригорода, над нами возносились деревянные телеграфные столбы и пересекались провода. Сами улочки были настолько узкими, что для тротуара не оставалось места, а на проезжей части наносили разметку, выделяя пешеходные дорожки белым. Время от времени мимо нас проплывали мини-маркеты, небольшие магазинчики и кофейни – их яркие вертикальные вывески заметны были издалека. На днях в музее под открытым небом мы проходили мимо деревянного дома, там внутри играла музыка. Мать приостановилась, увидев, что она хочет туда зайти, я решительно взяла ее за руку и толкнула дверь. Внутри две женщины склонялись над музыкальными инструментами. Мама взволнованно сказала, что это японские цитры, почти такие же, как китайские, и звук у них такой же – она помнит, как в детстве слышала их по радио. Я тоже узнала звук, то глубокий, деревянный, то глухой, отрывистый. На пальцах правых рук женщины носили накладки, похожие на длинные белые ногти. Этими медиаторами они и пощипывали струны инструментов. Мама смотрела как завороженная. Мы долго простояли там, а когда собрались уходить, мать спросила, нельзя ли купить диск с этой музыкой.

Церковь отыскалась не сразу, но все же нашлась. Это оказалось низкое здание в тихом квартале, по форме напоминавшее коробку. Мы вошли. Внутри обнаружились стены из сырого бетона, они поглощали большую часть света, придавая интерьеру тускло-серый оттенок. Пол едва заметно понижался, словно притягивая все к простому южному алтарю. В стене за алтарем помещались две большие сквозные ниши: одна вертикальная, а другая горизонтальная. Они образовывали огромный крест. Мы сели на скамью, и наше внимание сразу приковал струившийся сквозь него яркий белый свет, разительно контрастирующий с неярким освещением всего храма. Очень эффектно! Словно смотришь на вход в пещеру. Я сказала маме, что, наверное, так чувствовали себя прихожане в самых древних церквях. Их строили в те времена, когда люди остро осознавали святость самой природы и старались ей подражать. По замыслу здешнего архитектора, крест и должен проходить стену насквозь, чтобы воздух свободно проникал через ниши, как воля божья.

В этот серый, холодный день, кроме нас, здесь никого не было. Я спросила мать, что она думает о душе, и она ненадолго задумалась. Затем, глядя не на меня, а на яркий белый крест перед нами, она сказала, что верит: все мы, по сути, ничто, просто большой набор мимолетных желаний и ощущений. Она никогда не думала о себе как об индивидуальности, скорее как о частице, неразрывно связанной с другими. В наши дни, сказала она, люди жаждут знать все, думая, что они могут понять мир, как будто просветление не за горами. Но, по ее словам, глупо считать, что всезнание уменьшит количество боли на земле. В этой жизни нам только и дано, что пройти сквозь нее, как дым сквозь ветви, и страдать, пока не наступит небытие. А может, и потом мы будем страдать, только где-нибудь в другом месте. Потом она начала говорить об иных убеждениях: о добродетели и жертвенности, о том, что надо копить доброту, сделать из себя сокровищницу. Тут она взглянула на меня так, словно хотела убедиться, разделяю ли я ее взгляды. Но, к своему стыду, я не только не могла с ней согласиться, но даже не могла сделать вид, что согласна. Вместо этого я посмотрела на часы, объявила, что храм скоро закроется и нам пора идти.

Следующим отрезком нашего пути я выбрала прогулку по старой тропе, через лес, и перевал. Когда-то эта тропа соединяла имперские города. Но скоро мне стало ясно, что цель недостижима. Всю неделю шел дождь, тропа наверняка раскиснет, станет грязной и мокрой. А мама, конечно, не запаслась походной обувью, хотя я ее и предупреждала. Тащить ее на подобную прогулку было бы, по меньшей мере, жестоко. Она изменилась с нашего последнего свидания. Нет, выглядела она по-прежнему молодо, изменилось скорее мое восприятие. Но во время поездки я то и дело посматривала на нее и, конечно, заметила следы времени на лице; теперь ей скорее подошло бы звание бабушки. Я думала об этом, а потом сразу же забывала; то, что видели мои глаза, заслонялось образом, пришедшим из детства, закрепленным где-то в глубинах моей памяти. Проходило несколько дней, и я снова начинала видеть ее сегодняшнюю. Я подумала и предложила ей подождать меня, пока я все-таки пройдусь по этой тропе. Недалеко от станции есть маленькая уютная гостиница, а город большой, есть на что посмотреть, даже ходить далеко не надо. Я бы доехала до конечного пункта на поезде, а потом пешком пошла бы обратно. К вечеру следующего дня я планировала вернуться.

В гостинице я отобрала и плотно упаковала одежду, чтобы она занимала поменьше места. Собрала газовую походную плиту, положила в рюкзак большую бутылку с водой, легкий дождевик, а прочее оставила маме. Я предложила попить чаю перед уходом, и мы сели на пол друг напротив друга. Между нами стоял черный железный чайник, тяжелый и горячий. Поднимать его и наливать чай доставляло удовольствие. В комнате пахло дымом и слегка пригоревшим рисом. Вчера она говорила о доброте, и я вернулась к этой теме и спросила, помнит ли она мою первую работу в китайском ресторане в пригороде у реки, где я работала на первом курсе университета. Красивый был ресторанчик; некогда знаменитый, со временем он утратил былой лоск, но все еще хранил прежнюю ауру. В скупо освещенных комнатах с темными полированными полами царил полумрак. Внутреннее убранство выдавало чувство меры хозяев и создавало легкое, парящее ощущение. Персонал носил черные фартуки и черные туфли, рубашки цвета слоновой кости с тканевыми пуговицами и маленьким воротником-стойкой – достаточно, чтобы создать зыбкое ощущение того, что некогда звалось Дальним Востоком. Перед каждой сменой я по инструкции делала легкий макияж и высоко укладывала волосы. Другие официантки между двадцатью и тридцатью годами казались мне очень взрослыми. От нас требовалось не только усердно трудиться, но и поддерживать своим поведением репутацию заведения, чтобы его известность могла продержаться подольше. Репутацию хозяева возводили в ранг религии.

Я спросила, помнит ли она моего парня из числа сокурсников? У него тоже была сестра, и, по-моему, хотя он никогда не говорил об этом, детство его прошло в бедности. Он был очень старательным студентом. Выглядел молодо, впрочем, его лицо, словно высеченное из мрамора, с возрастом должно было стать только красивее. Он регулярно посещал спортзал, никогда ничем меня не обидел, но по-настоящему сблизиться мы так и не смогли. Еще иногда он любя говорил, что я странная, а однажды мимоходом заметил, что я слишком серьезно отношусь к своей работе в ресторане. Я не согласилась, но и не возражала. Тогда я ко всему относилась серьезно. Я училась на совесть, потому что искренне верила, что у меня высокая цель, а достичь ее без определенной строгости к себе и порядка невозможно. К работе в ресторане я относилась точно так же. Перед каждой сменой я тщательно убирала волосы. Не потому, что мне так нравилось, а потому, что строгий, элегантный вид точно соответствовал нашему имиджу. Со временем я заметила, что у меня изменились движения, жесты, они стали более плавными и точными. То же происходило с голосом и выражением лица, словно, пересекая порог ресторана, я становилась другой. Я понимала: если уроню тарелку или стакан, случится непоправимое, это будет бунт, бессмысленный протест, а мне совсем этого не хотелось. Иногда в ресторане проводились банкеты, и тогда мы таскали длинные деревянные подносы со всякими креветками и осьминогами, обложенными льдом и украшенными затейливо вырезанными овощами в виде цветов, и мне хотелось, как ребенку, стащить с подноса кусочек и съесть. Подносы были тяжелыми и громоздкими, но я делала вид, что мне легко с ними управляться, и думала о балеринах, встающих на кончики пальцев ног и совсем не страдающих от боли. Мой парень часто шутил, что мне самое место в каком-нибудь горном храме, где надо каждый день подметать и без того чистый пол, просто чтобы понять природу труда и времени, а также усвоить разницу и одновременно тождество чистой и грязной поверхности.

Примерно тогда же я вернулась к плаванию, которым занималась в детстве. Рядом с рестораном были открытый пятидесятиметровый бассейн, культурно-спортивный комплекс и парк. Я купила самый простой черный купальный костюм, очки и приобрела абонемент. Поначалу получалось не очень хорошо. Трудно поверить, но мое тело почти разучилось плавать, а ведь раньше мне казалось, что это совершенно инстинктивное умение. Но постепенно прежние навыки вернулись. Три раза в неделю я обязательно плавала, даже если уставала, даже если погода не располагала, даже если сдавала сессию. В ясные дни солнце красиво отражалось в шестиугольных плитках на дне бассейна, без труда проникая сквозь чистую воду, вокруг зеленели лужайки, и мне казалось, что лучше места не найти. А если я еще была и в правильном настроении, расслабленном и сосредоточенном, я плыла легко, словно летела в воде. В те дни, возвращаясь после бассейна, проходя под деревьями по освещенной солнцем тропинке, я с удовольствием ощущала собственное тело – сильное и загорелое, и будущее казалось достижимым, какую бы цель я ни поставила перед собой. Мир открывался передо мной, как широкая дорога, уходящая из-под ног куда-то вверх. Что за мысли приходили мне тогда в голову – не знаю, знаю только, что они никогда не приходили надолго, исчезая столь же быстро, как и возникали. А по прошествии времени я и вовсе не знала, приходили ли они. А потом мне пришлось уехать.