Текст книги "Скоро пойдет снег"

Автор книги: Джессика Ау

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Вскоре после нашей первой встречи мой парень спросил, люблю ли я смотреть кино. Я кивнула, и он пообещал в следующий раз принести мне кое-что. Во время лекции на следующей неделе он передал мне пластиковый пакет, обращаясь с ним так осторожно, словно внутри лежал дорогой подарок. Я заглянула внутрь и увидела DVD-диски. В основном там лежали боевики и несколько мелодрам. Не классика, не самые новые, но и не совсем старые. Я поблагодарила, но, по правде говоря, такие фильмы меня мало привлекали и я не знала, что с этим добром делать. Но все-таки положила в сумку, да так и забыла о них. Примерно через неделю я вернула их хозяину, не просмотрев ни одного. Мой парень спросил: «Понравилось?», и я, увидев его лицо, зачем-то соврала, что понравилось.

Примерно через год после знакомства он пригласил меня в довольно известный ресторан с французской кухней. Он рассказывал о нем, захлебываясь от восторга, и говорил, что, когда начнет зарабатывать настоящие деньги, будет ходить туда каждый день. Я купила новое платье, взяла выходной на работе и начала собираться. Когда я причесывалась, мне пришло сообщение. Сначала я не поняла, от кого оно, решив, что это ошибка или номер не тот, потом сообразила, что это один из посетителей ресторана. За смену их проходило передо мной немало и, как правило, мне удавалось поладить с каждым. Они уходили, и я о них тут же забывала. Я вела себя чуть иначе, в зависимости от того, что требовалось, слегка меняя выражение лица или позу, как модель перед фотографом, выставлявшим свет под определенным углом. Если клиент хотел поговорить, я включалась в беседу. Я спокойно выслушивала его, ненавязчиво подталкивая к выбору нужного блюда, давая простые ответы. Если клиент хотел, чтобы его оставили в покое, я сохраняла спокойствие и делала все быстро. Собирая со стола грязную посуду, я старалась делать это так, словно исполняю некую церемонию, а вовсе не убираю со стола. Так человеку легче, иначе он будет мучиться, что вот кто-то вынужден за ним убирать. Я вспомнила этого клиента. Он обычно приходил рано, когда ресторан только открывался, садился всегда в углу, чтобы видеть весь зал. И он неизменно приходил один. Не очень-то ему было комфортно. Видно, что хочет поговорить. Кажется, намекал, что занимается бизнесом и небезуспешно. Больше ничего не вспоминалось.

Когда мы встретились возле французского ресторана, я увидела, что мой парень, как и я, приоделся: белая рубашка, темные брюки, ну совсем как мы на работе. Зашли внутрь. Нам выдали меню. Мой сокурсник начал просматривать карту вин, а я подумала, что профиль у него, как на рекламе дорогих часов. Наверное, для него этот вечер уже удался. Он совершил романтический поступок, и не важно, что нам подадут. Само приглашение – это подарок, жест, сдвигающий нас поближе, как метла сдвигает два камня на тропинке в парке. В каком-то смысле я, наверное, тоже должна была чувствовать себя счастливой. Я заказала какое-то неправильное блюдо, а когда мой спутник спросил, как мне здешняя еда, я не стала говорить, что считаю неправильным создавать блюда с таким вкусом, что уже не поймешь, еда ли это вообще. Я понимала, что от меня ждут восторгов, по крайней мере, следовало показать, что я довольна. Придется постараться, и тогда я действительно буду рада, а эти мысли уйдут. Принесли десерт. Что-то вроде фламбе[7]7
  Фламбе – блюдо (чаще десерт), политое алкоголем и подожженное. Подается с открытым огнем.


[Закрыть]. Мы сломали корочку меренги ложками, и внутри пирожное оказалось таким приторно сладким, что меня немедленно потянуло в сон. Я мельком подумала, что лучше всего, когда ты желанна, даже если тебя к нему не тянет, даже если тебе не особенно нравится тот, кого влечет к тебе. Я не смогла вспомнить, откуда у меня появились эти мысли.

Остаток семестра прошел по знакомой схеме. Плавала, занималась вместе со своим парнем в библиотеке. Ходила на занятия. Сестра работала в деревенской больнице, а когда она заехала в гости, мы отправились в Чайнатаун и занялись тем же, чем занимались в школе: съели острые пельмени в ресторанчике на узкой, мощенной булыжником улочке, посмотрели старый фильм о боевых искусствах в прохладном темном кинотеатре, накупили дешевых леденцов в соседнем магазине. Я продолжала работать в ресторане, аккуратно накрывала столы, готовила зал. Если появлялся тот самый посетитель и садился за один из моих столиков, принимала заказ, болтала с ним ни о чем. Никто из нас не упоминал сообщения, которые он мне отправлял время от времени. И все же, мы оба помнили об этом. Однажды я взяла отпуск на подготовку к экзаменам, и он написал, что давно не видел меня, и спросил, все ли у меня нормально. В другой раз написал о своем разводе и маленьком сыне, с которым однажды заходил в ресторан, мимоходом помянул жену, китаянку, по его словам, которую я никогда не видела. Сказал, что недавно начал рисовать, но результаты пока скромные. Я отметила, что он ждет похвалы, или хотя бы надежды на признание. Тут же вспомнила, что однажды мы коротко поговорили об искусстве, литературе или кино, наверное, я сказала, что учусь на филологическом факультете. Я спросила менеджера, кто мог дать ему мой телефон. Менеджер посмотрел на меня, как на сумасшедшую, и сказал, что я работаю усердно, хозяева ценят меня, никому бы и в голову не пришло давать клиентам мой телефон. Странно. В конце концов, о наших разговорах знали только мы двое, никого это не касалось, но самым важным для меня была возможность делать вид, что вообще ничего особенного не происходит.

Бойфренд пригласил меня на выставку картин в самой большой галерее города. После лекций мы сели на трамвай и довольно быстро оказались возле каменного здания, окруженного фонтанами. Внутри было полно людей. Через стеклянный потолок струился холодный дневной свет. В тот день я устала и не очень-то была расположена вникать в сюжеты живописи. Однако мы взяли билеты, оставили рюкзаки в гардеробе и на эскалаторе поднялись наверх. Сначала мы проходили мимо картин, которыми он восхищался и называл шедеврами, хотя у меня сложилось ощущение, что он не смог бы объяснить, почему. Так бывает, когда смотришь на жемчужины. Они, конечно, красивы сами по себе, но говорить о них просто «красивые», значит, ничего не сказать. В конце концов я отошла к той самой картине Моне, которую я показывала матери на этой неделе. В разговоре возникла пауза. Я взяла чайник и долила обе наши чашки, хотя мама сделала всего один глоток, а моя почти опустела.

Я сказала, что плохо знаю Моне – и в университете плохо знала, и сейчас. Я вообще не очень хорошо знаю время, в которое он писал, да и о его новаторских приемах в живописи осведомлена весьма поверхностно. Но в тот момент в галерее бледный свет, падавший на огромные стога сена, меня поразил. И тогда, и сейчас основным сюжетом его картин мне казалось время, словно художник одновременно смотрит на поле из прошлого и из настоящего. В молодости он все видел в розовом свете и с нежностью всматривался в любую травинку, в то, как он отобразил мир, и в то, как он отобразит его завтра. Таков был свежий взгляд человека, не так давно пришедшего в этот мир. Второй взгляд принадлежал человеку пожилому, уж во всяком случае постарше того молодого художника, который писал эти стога[8]8
  Имеется в виду серия картин Клода Моне «Стога сена».


[Закрыть]. Он смотрит на них, вспоминая прежние чувства и пытаясь воспроизвести их на полотне. Но это уже невозможно, он сознает это, и на холсте появляется налет неизбежности. Так иногда чувствуешь себя, закрыв последнюю страницу книги или вспоминая только что отзвучавшую песню. Примерно то же самое я испытывала, возвращаясь из бассейна и ощущая преходящую природу этого мига. Вот если бы удалось остановить мгновение, наверное, я успела бы сказать о нем что-то настоящее. Подошел приятель и посмотрел на картину так же, как на остальные. Я промолчала. Мы относились друг к другу по-доброму, не ссорились, даже разногласий особых у нас не возникало. Пожалуй, посетители у нас в ресторане с таким же чувством отмечали элегантность и любезность официанток, не жалея чаевых.

Вспомнилась одна из самых напряженных ночей в году в нашем ресторане. Посетителей полно. Я обслуживала банкетный зал вместе с другой девушкой; меню очень разнообразное, работать приходилось быстро, только успевай убирать столы и накрывать заново, соблюдая точное сочетание тарелок и цветов. При этом нужно было следить и за временем, вовремя передавать заказы на кухню: передашь рано, блюда смешаются, передашь поздно, посетители будут нервничать. В середине ночи я проходила мимо стола, за которым сидел тот самый мужчина, сегодня он был не один. Он сделал жест, намереваясь остановить меня, и я почему-то остановилась, хотя сначала не собиралась этого делать. Он попросил еще пива, я забрала со стола пустую бутылку и записала заказ. Пока он говорил, я припомнила, как он рассказывал о своем первом посещении нашего ресторана, как раз во время развода. Он тогда еще толковал что-то о своем бизнесе, о том, что пытается рисовать. Не помню, как я отреагировала тогда, помню только, что мне стало его жалко. Возможно, я сочувственно улыбнулась, что-то ответила, а он понял меня совсем не так. Сегодня он был не менее многословен, хотя не мог не видеть, что в ресторане много посетителей, а у меня много работы. Его спутник, которого я раньше не видела, кажется, похожий на своего визави чисто эмоционально, молчал и только изредка улыбался. Лицо его уже слегка порозовело от пива, он то и дело обводил глазами зал, словно сидел в театре и смотрел интересный спектакль. Я слушала, держа в руке пустую пивную бутылку и думая о своей напарнице в другой части зала, о пустых тарелках, с которыми та обращалась виртуозно, словно заправский жонглер, о заказах, которые я пропускала, слушая этого болтуна. Как этот мужчина не способен понять, что мне некогда, что я уже злюсь, хотя по мне этого не скажешь? Когда он наконец замолчал, я вернулась на кухню и сунула пустую бутылку в бак для стекла, предназначенного в переработку. В то время мне трудно было сформулировать свои мысли, но я запомнила отчетливое ощущение, что этот посетитель что-то забрал у меня, может, мое уединенное счастье в бассейне или часть чувств, которые вызывала во мне картина Моне, во всяком случае, нечто очень ценное, что обязательно надо было понять, а теперь я от этого понимания еще дальше. Я откинула волосы с лица, взяла тряпку и протерла стол. Потом вернулась в банкетный зал, чтобы наверстать упущенное, и включилась в работу.

Поезд отошел от станции, и я почувствовала облегчение. Очень хотелось в лес, к деревьям, ни с кем не разговаривать, побыть в одиночестве, смотреть и слушать. Поезд шел мимо полей и ферм, теплиц и переездов. Выйдя из поезда, я зашла в мини-маркет, взяла фруктов, несколько рисовых шариков с водорослями, чай и крекеры. Потом села в автобус и отправилась к горе, откуда начиналась тропа, по которой я собиралась идти обратно. На ночь я остановилась в мотеле. Еще по дороге я приметила баню. Бросила вещи в номере, взяла полотенце и вернулась немножко назад. Было уже поздно. По пути мне не попалось ни одной машины. Баня оказалась простым деревянным зданием в конце грунтовой дороги. Вокруг стояли темно-зеленые деревья, на земле грязь, перемешанная с палыми листьями. В бане обнаружился глубокий бассейн с мутной водой. Перед бассейном я вымыла и уложила волосы. Стены бани сложили из тяжелого камня, влажные деревянные полы блестели, доски пола уже давно почернели. Никого в бане не было, и никто так и не пришел, пока я там плескалась.

День кончился. В воде отражались окна – два светлых вытянутых квадрата. Я вспомнила свои занятия в бассейне, еще в студенческую пору, когда была худой и высокой. Подумала о матери, которая так и не научилась плавать, о Лори, о байдарках на вулканическом озере, возле которого он вырос.

В этом году мы с Лори купили маленький домик и переехали на берег залива. Первая зима запомнилась короткими днями, сильнейшими ветрами и общей новизной ощущений. Иногда мне представлялось, что мы два альпиниста, только что поднявшиеся на плато, уставшие и обрадованные тем, что наконец-то нашли место для отдыха. Я вспоминала, как утром, в полусне, прислушивалась к сборам Лори на работу: вот шумит душ, кофеварка на плите, запахло кофе, ботинки простучали по деревянному полу. Приходила кошка. Сначала я слышала легкое постукивание лап по полу, потом она забиралась мне на грудь и мурчала так громко, что звук отдавался даже у меня в горле. Жилье нам нравилось. Окна гостиной смотрели на залив. Можно было открыть стеклянную дверь с белыми квадратами на лицевой стороне, выцветшими и местами облупившимися, и смотреть на море. В первые несколько месяцев оно представало серым, словно в редкий моросящий дождь, или голубым, как край синей чашки. Из комнаты в комнату можно было пройти по кругу: из гостиной на кухню, потом в коридор, а затем в спальню. Из любой комнаты открывалось следующее пространство, как на картине, где человек смотрит в зеркало, глядя на что-то невидимое зрителю. Больше всего мне нравилось бродить по дому босиком, когда не надо никуда идти. Выцветший, синий, как русский голубой кот, ковер на лестнице напоминал сложенную бумагу. На кухне скрипели половицы, мягкие, теплые. Я ходила из комнаты в комнату, прибираясь на ходу. На полу лежали книги, некоторые так и оставались открытыми, газеты, наши куртки и другая одежда, через спинки стульев перекинуты одеяла. Я собирала чашки и тарелки, относила на кухню, мыла, поглядывая на садик, заросший сорняками. Брала тряпку и протирала стол, полки, переставляя камни, которые Лори однажды притащил с горы, один из них в профиль напоминал человеческий нос; Лори подобрал его и так и нес с собой, пока мы карабкались по валунам и пробирались вдоль реки, держась за канаты. То и дело обнаруживалось что-то новенькое: то апельсин, начинавший портиться в вазе с фруктами, старый список покупок на клочке бумаги. Однажды мы сорвали с незнакомого куста огромный кожистый стручок, принесли домой и положили в самое теплое место. Однажды утром он открылся, явив неожиданно большое семечко, примерно с косточку авокадо.

Как-то раз отключился свет, и мы откопали налобный фонарик и несколько свечей в одной из все еще не распакованных коробок с вещами. Снаружи бушевал шторм, а мы ходили по дому, расставляя их по комнатам. Когда я зажгла пару на кухне, какое-то время в воздухе пахло праздничным тортом. Помню, что приготовила простой ужин, снимая кожицу с томатов, едва различимых в полутьме, скорее на ощупь. Лори включил проигрыватель и принялся невероятно медленно танцевать перед кошкой, пристально наблюдавшей за ним со своей подушечки на полу. Мы с трудом могли разглядеть еду на столе, различая лишь очертания овощей в мисках. Я убрала белье с улицы, развесив его на вешалке, лестнице, стеклянной двери. Было слышно, как снаружи дует сильный ветер, но дома все было спокойно. Мы ужинали, а я думала, что нечто совершенно обыкновенное способно делать нас счастливыми.

В апреле мы поехали навестить отца Лори. Сначала летели на север, уже на месте взяли напрокат небольшую ярко-желтую машинку и несколько часов ехали. Кончался сезон дождей. Вокруг полно пышной зелени. Я смотрела на дорогу, проложенную среди невысоких холмов под хмурым небом, и мне нравился пейзаж, в котором вырос Лори, наверное, он до сих пор оставался его частью. Я знала, что Лори одновременно и рад и не рад вернуться сюда. Он уехал подростком, и теперь смотрел по сторонам взглядом мальчишки, что-то узнавая, а что-то нет. А мне словно открылась некая глубоко личная сторона его натуры, а ключом, открывшим ее, стали эти давно покинутые им холмы. По дороге мы остановились, поменялись местами, и Лори сфотографировал меня рядом с ярко-желтой машиной на фоне поля зеленого сахарного тростника. Мы поехали дальше, и он показывал мне то свою старую школу, то дом его приятеля, то дорожки, по которым они бегали в детстве. Возле большого идеально круглого озера мы остановились. Лори сказал, что это древний кратер, и никто не знает, какая здесь глубина. Подростком он много раз переплывал его, а однажды взял байдарку у знакомого, прихватил палатку, и они со своей первой девушкой разбили лагерь на другом берегу.

Отец Лори владел большим земельным участком. Большую часть дома хозяин строил сам. Так появилась и гостевая комната, в которой мы обосновались, и большая деревянная терраса. Неподалеку стояла клетка с морскими свинками. По скошенной траве важно расхаживал петух и по утрам часто орал истошным голосом. Лори уехал отсюда давно, но прекрасно ориентировался в доме по детским воспоминаниям. Переходил из комнаты в комнату, брал в руки знакомые вещи, помнил все картины на стенах. В доме ничего не менялось, все оставалось на тех же местах, как при нем. В чулане отыскал коробку из-под обуви, наполненную старыми фотографиями. Тут же стал показывать мне, как он с приятелями отмечал свой пятый день рождения. Отец построил для ребят подобие пиратского корабля, мальчишки оделись соответствующе и облепили борта, а корабль простоял в саду еще много лет. Отец Лори сварил нам кофе, угощал зелеными фруктами с ореховым вкусом и консистенцией заварного крема и все говорил и говорил о старом доме, о братьях и сестрах Лори, о своей работе. Пообещал показать ангар, где стоял легкий самолет на ходу. Сказал, что если у нас будет желание и погода будет благоприятной, он нас обязательно прокатит.

На следующее утро мы спозаранок отправились в некое секретное место в горах, где, по словам Лори, можно вволю поплавать. Несмотря на раннее утро, было жарко, но Лори заверил, что на тропе, в тени деревьев, станет полегче. Я рассказала свой сон, в котором видела озеро в кратере, Лори в образе подростка и себя в качестве его подружки. Мы плавали, но когда добрались до середины озера, я сказала, что больше не могу плыть и вспомнила ощущение бездонной глубины под ногами. Он же говорил, что никто не знает, где тут дно. Как бывает во сне, мне представилось, что я тону и буду тонуть долго-долго, неизвестно сколько, но тут Лори сказал, чтобы я выбросила глупости из головы и плыла дальше. И я поплыла, а когда приблизился другой берег, уже настала ночь.

Стоило нам выйти на тропу, как я убедилась в правоте Лори: деревья образовывали плотный навес над головой, а в тени жара не чувствовалась. Дорога круто поднималась вверх. Лори шел первым. Я помню, как следила за его уверенными шагами, поднимаясь по каменистой дороге, перевитой корнями деревьев. Ему-то здесь был знаком каждый камень, можно и под ноги не смотреть. Меня окружал прекрасный незнакомый мир. Некоторое время спустя я услышала голос реки где-то рядом. Покрутив головой, я не сразу увидела воду. А река пела! Звук был мирным, успокаивающим. Лори остановился и показал мне, куда смотреть. Но сначала я увидела огромную паутину, натянутую между деревьями, а в центре – здоровенного паука, похожего на детский шарик. Мы молча обогнули охотника, не потревожив его ловчих сетей. И только потом я увидела реку. Лори привел нас на берег. Вода была прохладной, темной и прозрачной. Стоя на песке, я видела стайки крошечных рыбок, сновавших на мелководье. Над водой возвышалась большая скала. Ее гребень нависал над нами, обнажая швы и трещины. На изломах кое-где проступал розовый цвет. Подножие скалы, омываемое водой, поросло мхом. Пахло камнем. Лори достал из рюкзака фрукты, собранные утром в саду. Мы позавтракали, а потом разделись и поплыли.

Позже в тот же день отец Лори привел нас в свою мастерскую, похожую на гараж из гофрированного железа. Здесь все было уставлено инструментами, лежали листы пластика, у стены стоял низкий столик, за которым можно было поесть или почитать. Нам показали некоторые незаконченные работы: скульптурный портрет друга, над которым отец Лори работал уже несколько лет и все никак не мог закончить, и еще фигуру женщины, отлитую из бронзы. Фигура странным образом казалась одновременно и легкой и тяжелой. Я подумала, что мужскому лицу недостает определенности, словно скульптор предал лишь самые необходимые для узнавания черты. На глаза мужчины падала тень, нельзя было сказать, открыты они или закрыты. Губы твердые, уголки губ опущены. Отец Лори говорил со всеми легко, по-дружески, и Лори перенял у него эту привычку. Еще раньше, когда мы шли по саду, отец Лори показывал мне дикие орхидеи, проросшие из трещин в камне, и я подумала, что он, как и Лори, подмечает мелкие детали, которые другой человек мог и не заметить. Наверное, эта способность характерна для скульпторов вообще, но мне показалось, что он воспитывал в себе это чувство намеренно, будто ухаживая за только что посаженным растением.

Я открыла обувную коробку, найденную Лори в чулане, и высыпала содержимое на кровать. С фотографий на меня смотрел Лори с братьями и сестрами; еще маленькие, они шли в сумерках по грунтовой дороге. Пейзаж вокруг только угадывался. Мать несла на руках ребенка, видимо, его или сестру. Над головами виднелась бледная луна. Еще там нашлись открытки от людей, которых я не знала, паспорт с вырезанной страницей, удостоверяющей личность. Рисунок рыбы в воде, сделанный рукой Лори. Когда я спросила его об этой рыбе, он вспомнил, что это еще из начальной школы, ему шел одиннадцатый год. Я усомнилась, рисунок, пожалуй, слишком хорош для одиннадцатилетнего мальчика, а он в ответ напомнил, что его мать была художницей; это ее рисунки и картины висят на стенах.

Целый день Лори ремонтировал окно в мастерской отца. Он по несколько раз делал замеры, строгал и подгонял раму, а я читала и наблюдала за ним с террасы. На ужин его отец приготовил простое зеленое карри, и мы поели на улице, обсасывая креветок и наблюдая, как небо постепенно приобретает фиолетовые тона. Столешница так давно жила в этом доме, что ее поверхность стала серебристой. За едой Лори разговаривал с отцом. Они вспоминали истории о людях, выживших в циклонах, о том, как вместе путешествовали, о детских проказах. Я чувствовала, что это своего рода семейная хроника, что эти истории рассказывались не раз, постепенно обретая завершенный вид. А еще я думала о рисунке Лори, о скульптурах его отца, о том, что в изваяниях сохраняется часть жизни оригинала. Я уже расспрашивала отца Лори о его работах, он рассказывал о методе вычитания или сложения, о том, что главное в камне или дереве – его свойства, они диктуют будущие формы, и о том, как делается форма для отливки. Мне хотелось глубже вникнуть в этот процесс, но я не сразу сообразила, как сформулировать свой вопрос и упустила время. Перед тем как заснуть, мы с Лори долго читали, и, когда я наконец почти заснула, Лори отложил книжку и смотрел на меня, хотя видел меня далеко не в первый раз.

Я проснулась рано, едва рассвело. В горах стоял туман, шел мелкий дождик. Я натянула на рюкзак непромокаемый чехол, взяла плащ и вышла. Никого не было видно. Я шла по обочине, и редкие машины опасливо притормаживали, словно я животное, которого не хочется пугать шумом мотора. Кожей лица я ощущала прохладу и влажность воздуха. Я проходила мимо тихих деревень, мимо домов с небольшими садиками и огородами. Урожай сушился в корзинах под навесами. Пустая железнодорожная платформа, мост, плотина, через которую шла вода, неизвестно откуда берущаяся, холодная и черная, а на камнях – с клочьями белой пены. В рюкзаке были еда и вода, и еще два огромных красных яблока, купленных накануне в продуктовом магазине. Меня окружали проселочные дороги и поля. Я миновала сарай, перед которым кто-то аккуратно сложил свежие бревна. Впереди я заметила на деревьях яркие плоды, а подойдя поближе, поняла, что это хурма. Те, что висели на ветках, выглядели твердыми, а на земле лежали поспевшие и осыпавшиеся. Я поискала на ветках те, что уже почти дошли, собрала немного, и дальше шла, неторопливо объедая вяжущую мякоть. Думала о том, как бы вел себя Лори, будь он сейчас со мной, о чем бы он говорил, на что смотрел. В одиночестве мне плохо думалось. Вспомнила его имейл. Лори писал, что придумал, как сделать полку у меня в кабинете. На нее можно поставить цветочные горшки, и комната станет походить на маленькие джунгли.

Вскоре я сошла с дороги и пошла по тропе. В некоторых местах она походила на коридор, окруженный деревьями с обеих сторон. Они неторопливо покачивались под ветром, которого я не ощущала, высокие, призрачные. Земля пахла холодной тиной, как дно колодца. Тропа круто забирала вверх, встречались очень грязные места. Я миновала два небольших водопада. Их шум почти не отличался от шелеста дождя. Вода, струившаяся по камням, казалась белой, как соль. Я совсем ни о чем не думала. На камне у моих ног сидел крохотный лягушонок, очень похожий на простой осенний листочек. А тропа все поднималась. Иногда в распадках мелькали деревни, на открытых местах становились видны горы. Я то исчезала в лесу, то выныривала из него, словно персонаж из книги. На высоком холме стоял большой дом. Возле дома сидела собака, по масти нечто среднее между лисой и койотом, с хвостом, загнутым на спину, и внимательно наблюдала за мной. Я думала о матери и о том, как однажды, в будущем, войду с сестрой в ее квартиру, где я никогда не бывала, чтобы перебрать и упаковать пожитки. Я думала о том, что там найду – личные вещи, украшения, фотоальбомы и письма, – все будет говорить о правильно организованной жизни: подшитые счета и квитанции, номера телефонов, адресная книга, руководство к стиральной машине и сушилке. В ванной найдутся наполовину использованные стеклянные флакончики с остатками духов, баночки с кремами – признаки ежедневных ритуалов, совершаемых наедине. Я знала, что сестра предложит сложить вещи кучками: то, что может пригодиться, то, что можно раздать, и прочее, предназначенное на выброс. Я, наверное, соглашусь, хотя и знаю, что не оставлю ничего, поскольку не сентиментальна и все это мне не нужно.

Днем я нашла место для привала, достала газовую походную плитку, присоединила баллон цвета скорой помощи, зажгла горелку и поставила сверху легкий алюминиевый котелок. Открыла бутылку с водой, налила в ковшик. Скоро над кипящей водой поднялся парок. Странно было видеть его среди непрекращающегося дождя. Пока я шла, мне было тепло, теперь свитер стал волглым, волосы отсырели. Перед приездом в секонд-хенде я купила плащ, но он оказался явно не рассчитан на постоянный дождь. Вообще это была скорее ветровка, тонкая, вполне промокаемая, да еще шов на плече немного разъехался. Я решила, что это не важно. Дождь, как мне казалось, ослабел. Я выпила чай и съела два рисовых шарика, приятно удивившие своим вкусом, и неожиданно почувствовала себя голодной. Тогда я съела крекеры и одно яблоко. Встала, попробовала так пристроить лямки рюкзака, чтобы они сдерживали расползающийся шов на плече.

К концу нашего визита к отцу Лори мы поехали к озеру в кратере, взяли напрокат пару байдарок и спустили их на воду. Помню, день стоял тихий, озеро напоминало стакан с водой. Некогда метеорит вырыл очень глубокую яму. Деревья росли прямо у кромки воды, а глубина начиналась у самого берега; и все озеро казалось искусственным и жутковатым. И тогда тоже шел дождь. Я неторопливо работала веслом и следила за байдаркой Лори. От носа его суденышка расходились по спокойной воде «усы», рисуя четкую букву V. Я снова подумала о том, что никто не знает, какова на самом деле глубина озера, и я почему-то все время возвращалась к этой мысли. Из-за дождя другой берег был почти неразличим, и мы плыли все дальше и дальше, словно во сне.

Лори рассказал мне, как они с братом отправились в путешествие на байдарках, только не здесь, а на большой реке. Собирались они на несколько дней и тщательно подбирали снаряжение и провизию, распределяя вес между байдарками. Первые пороги они прошли удачно. Лори до сих пор помнил ту восхитительную легкость, с которой тело реагирует на неожиданные повороты; мысль работает быстро, мозг мгновенно просчитывает ситуацию, учитывая углы наклона, высоту бурунов и все прочие необходимые параметры. Пока он упивался этим ощущением, вода вдруг накрыла его с головой. Они вышли на вторые пороги, а он их не заметил, смакуя свои ощущения. Здесь уже некогда было задумываться. Он помнил, как вода неожиданно оказалась вокруг, но никакой паники не испытал, думая только о том, что надо подождать и оценить ситуацию. Вода схлынула так же быстро, как налетела, байдарка выпрямилась, и его брат оказался рядом с ним. Лори откашлялся, отплевался, вдохнул несколько раз нормальный воздух, а не воду, и поплыл дальше. Потом выяснилось, что ни тот, ни другой не придали значения происшествию, хотя выражение лица брата, которое осталось у Лори в памяти, когда он вынырнул из-под воды, говорило о совершенно противоположном. За всю оставшуюся часть путешествия они ни разу не вспоминали об этом. Я тогда высказала предположение, может быть, это потому, что случай был слишком опасным и думать о возможных последствиях просто не хотелось, но Лори возразил, что, скорее всего, все было наоборот. Они оба знали, что раз все обошлось, надо плыть дальше, другого выбора просто не было. Им предстояло пройти еще немало порогов, и невнимательность в начале ничего не меняла. Я помню, как тогда подумала о рисунке Лори и скульптурном портрете в мастерской его отца, и мне показалось, что круг почти замкнулся. Гипсовое лицо того человека напомнило мне обрыв возле водопада или озеро, замкнутое в кольцо кратера. Оно казалось нерукотворным. Скорее оно было похоже скалу вдалеке: дожди, ветер и время трудились над ее удивительным обликом, ее пологие сглаженные грани и тени удивительным образом напоминали лицо из мастерской, и красоту ему придавала именно природность происхождения. Скала становилась и результатом работы стихийных сил, и символом.

Однажды я спросила отца Лори, не будет ли он возражать, если я как-нибудь снова загляну в его мастерскую? Вопрос я задавала таким же небрежным тоном, каким дети сестры просят о чем-нибудь очень нужном – небрежно, но так, что становится понятно: вопрос крайне важный, и я думала о своей просьбе целый день. А тогда я отложила книгу и направилась к мастерской. День шел к полудню, было жарко. Я даже припомнила, что прикрыла глаза рукой от солнца. Дверь украшал большой ржавый металлический засов, но без замка. Так что я просто отодвинула его и вошла. Внутри пахло свежим деревом. Свет струился сквозь грязные окна, в лучах танцевали пылинки, как на току во время молотьбы. Во всяком случае, так Чехов писал в одном из своих рассказов[9]9
  Нельзя сказать с уверенностью, но, скорее всего, автор имеет в виду рассказ А. П. Чехова «Драма на охоте». «…От окна до моей кровати шел широкий солнечный луч, в котором, гоняясь одна за другой и волнуясь, летали белые пылинки, отчего и сам луч казался подернутым матовой белизной…»


[Закрыть]. Я подошла к бюсту, понимая, что нарушаю границы личного творческого пространства, так что действовать надо быстро. Осторожно сняла пластиковый чехол и всмотрелась в лицо человека. Рост у меня невысокий, так что глаза бюста, непонятно, открытые или закрытые, оказались на одном уровне с моими. Я изучала скульптурный портрет, краем сознания размышляя, не помешает ли мне кто-нибудь. Когда я попросила отца Лори рассказать побольше о его работах, он поведал, что учился в Европе, потом некоторое время работал учителем математики и только затем занялся искусством. Он говорил о технике, о весе и противовесе, о пропорциях и сечениях. Но конец разговора так и оставил меня в недоумении. Я же хотела понять, как ему удалось придать лицу человека одновременно печальное и замкнутое выражение? Ни одна из моих работ даже близко не обладала такой жизненностью, но даже моей подготовки не доставало, чтобы задать правильные вопросы. А еще я вспомнила, как стояла однажды рядом с Лори, когда он работал с деревянной заготовкой на токарном станке, следила за его точными движениями и завидовала уверенности профессионала.