Текст книги "Скоро пойдет снег"

Автор книги: Джессика Ау

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

В галерее обнаружилась небольшая очередь. Нас попросили снять обувь и подождать. Каждые двадцать минут группы по десять – двенадцать человек уходили куда-то в темноту и тишину. К нам подошла женщина-распорядитель, показала на планшете контуры комнаты, в которую нам предстояло войти, и объяснила, что внутри будет совсем темно, но можно придерживаться за стены и двигаться уверенно. Вдоль стен в комнате установлены скамейки, на них можно сидеть. Очередь дошла до нас, и мы двинулись вперед. Я ничего не видела, ни малейшего проблеска света, никаких контуров. Темнота странно подействовала на людей: все замолчали. Такую тишину выносить непросто, но в ней таилось предвкушение чего-то дальнейшего. Я подумала о сестре, она наверняка сейчас у себя в отделении. Рядом со мной два туриста-француза громко натужно рассмеялись. Они не выдержали испытания темнотой. В это время вдали проступил маленький оранжевый квадрат, совсем слабый, напоминающий самый ранний рассвет. Постепенно он становился все больше и ярче, но очень медленно, так что изменения едва можно было уловить. Поскольку это был единственный видимый участок пространства, мы во все глаза смотрели на него. Через некоторое время последовало разрешение встать и пойти вперед. Мои глаза все еще приспосабливались к новым ощущениям. Комната вдруг показалась наполненной густой синевой, словно наступил глубокий вечер, и я усомнилась в том, что вижу. Освещенный квадрат оказался на одном уровне с лицом. Подойдя ближе, я поняла, что свет исходит не от экрана или какого-то другого источника. В стене было прорезано идеально ровное квадратное отверстие! Раньше понять это было совершенно невозможно. А больше нам ничего не показали.

В кафе галереи мы нашли столик на двоих у окна, и я заказала два фотопирожных по мотивам выставки и две чашки зеленого чая. Я спросила маму, что она думает об инсталляции. В ее взгляде я уловила короткую панику, словно от нее ждали ответа на вопрос, который она не поняла. Я постаралась ее успокоить. Самое первое впечатление, как правило, оказывается самым верным, так что ей нечего стесняться, и она может честно ответить, что она думает. А еще я выразила надежду, что у нее еще остались силы и мы вполне можем посетить еще одну галерею, недалеко, всего в нескольких остановках отсюда.

Ну на самом-то деле галерея была немного подальше, но это было уже не важно. Мама устала. Поэтому я решила, что сегодня мы уже насмотрелись на разные диковины и с чистой совестью можем вернуться в отель отдыхать. Только вот маме об этом говорить не стала. Мой вопрос так и висел в воздухе, ощутимо давил на маму и требовал ответа. Через мгновение она кивнула, соглашаясь, и я собрала наши блюдечки.

Новая выставка содержала коллекцию картин Моне и других художников-импрессионистов. В помещении было тесновато, и освещение хотелось бы получше. Картины зачем-то поместили в довольно замысловатые рамы. Но каждая из них по-прежнему заключала в себе целый мир: портовые города, запечатленные в разное время дня, деревья, тропинки, сады, и все это купалось в море постоянно меняющегося света. Каждая показывала мир не таким, каким он был, а какую-то свою версию мира, каким он мог бы быть в мечтах, а ведь мечты всегда привлекательнее реальности. Я стояла с мамой перед одной из главных картин выставки и говорила, что я на самом деле чувствую, глядя на эту работу, и что мне удалось понять в отношении замысла художника.

Еще по пути сюда мама спросила, что я сейчас читаю. Я с готовностью ответила, что сюжет книги – современный пересказ греческого мифа. Мне издавна нравились такие истории. Отчасти благодаря тому, что они обладали вечным метафорическим свойством, с их помощью можно было трактовать любые темы: любовь, смерть, красоту, горе, судьбу, войны, насилие вообще, семью, похороны. Это походило на то, как раньше художники использовали камеру-обскуру: рассматривая лишь то, что их интересовало, они могли видеть предмет более ясно, чем невооруженным глазом. Я рассказала маме, что почти год в университете занималась изучением именно подобных текстов. Вспомнила, как на одном из первых занятий мы отодвинули столы, поставили стулья полукругом и слушали рассказ преподавательницы о Троянской войне. По сравнению с нашей католической школой, в которую она так старалась нас пристроить и где мы боялись расстегнуть лишнюю пуговицу на блузке или, не приведи господи, отпустить волосы длиннее дозволенного, такая лекция казалась нам совершенно революционным приемом. И потом, на протяжении оставшегося семестра лектор много говорила о греках, об их великой драматургии, где люди осознавали свою вину за то или иное, о рабовладельческом обществе, в котором женщинам надлежало молчать, но более всего о вине за троянский поход и его последствия. Именно из-за их глубочайшего раскаяния этот эпизод истории остался в веках, став одним из самых долговечных и трагичных сюжетов произведений искусства. Она говорила, что в те времена, почти как сейчас, литературные произведения и общественный строй большей частью основывались на священном обычае гостеприимства. Сперва троянцы нарушили его, украв Елену, а потом и греки отплатили им своим смертоносным даром в виде деревянного коня, ну а оттуда потянулась длинная цепь насилия в ходе истории. Она сказала, что те же чувства живы в нас и сегодня. Потом она принялась рассказывать о своем детстве, о своей матери, которая вела строгий учет всех даров и подношений, причем не только со стороны друзей и родственников, но и внутри семьи. Она вспомнила замечательные подарки, которые придумывала ее мать, а ей в то время это казалось пустой формальностью, на которую не стоит тратить время. Ее мать всегда сопоставляла весомость и стоимость подарков, для этого у нее имелись довольно точные невидимые весы. Детство мамы прошло в большом доме, там собиралось множество гостей и родственников, но все учитывалось скрупулезнейшим образом, хотя об этом никто никогда не говорил. Она и сама привыкла к этому учету и, став взрослой, долго не могла избавиться от этой привычки.

В тот год я, открыв рот, ловила любое слово нашего лектора, хваталась за каждую книгу и каждую пьесу, упомянутые на лекции. Я была очарована тем, как в великих монологах говорили персонажи, точно и полно выражая гнев или горе, что совершенно невозможно с помощью обыденной речи. Меня поразило, что некоторые мои однокурсники, оказывается, уже знали эти тексты и могли свободно говорить о них. Лектор для них вовсе не излагала откровения, а повторяла азбучные истины. Но они знали и многое другое, неизвестное мне: фильмы, книги, пьесы и артистов, имена которых они произносили с изящной легкостью, демонстрируя знание предмета. Как-то раз девушка из нашей группы рассказывала о фильме с историей Антигоны. Но как она говорила! Плавно и естественно, без малейшей запинки, а глаза обегали аудиторию, стремясь понять, понимают ли остальные то, о чем она говорит. Когда очередь дошла до меня, мне пришлось опустить глаза. Откуда они все это знали? Как они ухитрились столько прочитать и посмотреть, если семестр только начался? А эта девушка не только знала, что говорит, она совершенно свободно оперировала понятиями, мне незнакомыми.

Лектор считала знания волшебным эликсиром, и я сказала маме, что разделяю ее точку зрения. Мы с сестрой прилежно учились в нашей католической школе. Если вдруг обнаруживалось, что я чего-то не знаю или плохо понимаю, я до тех пор штудировала тему, пока не разбиралась в ней досконально. Это был такой своеобразный марафон, дистанция, которую можно преодолеть только за счет воли и настойчивости. В школе это неизменно срабатывало. И я привыкла быть в числе отличников. Той же методикой я пыталась воспользоваться и в университете. Я прочитала все пьесы, все критические статьи о пьесах, а затем все статьи о статьях. Я смотрела фильмы и читала о художниках, режиссерах и поэтах. И каждый раз мне казалось, что я двигаюсь со скоростью света, словно в своей предыдущей жизни я жила только в одном измерении, а теперь ткань мира прорвалась и мне открылась новая вселенная. Каждый раз, когда я заканчивала какую-нибудь книгу или статью, мне казалось, уж теперь-то я поняла, о чем идет речь, но потом опять открывалось что-то новое, и так без конца. Мысль металась, оказываясь в новом неизведанном пространстве, оттуда врывались потоки свежего воздуха, а чувства отказывали перед огромностью того, чего я еще не знала. И знание действительно представлялись мне эликсиром, жизненно необходимым лекарством. Но что-то постоянно ускользало. К концу года я написала много слов об этих текстах и теперь знала их, как никто другой. Я научилась свободно обсуждать их и чувствовала, что мои мысли и слова стали быстрыми и точными. Но все же… все же оставалось нечто главное, чего я не понимала.

В конце года преподавательница сказала, что намерена устроить дома вечеринку для некоторых своих коллег и студентов. Там собирались быть ее дети, и нас всех она тоже приглашает. Я была очарована лектором, тем, как она говорила, ее знаниями, ее жестами. Казалось, что она не разделяет свои академические знания и обычную жизнь. Ей ничего не стоило рассказать на лекции какую-нибудь историю, совершенно немыслимую в нашей католической школе. Однажды она пришла и сказала, что во время последнего шторма затопило дом ее отца. «Все пропало», – говорила она. Они разбирали обломки, пытались спасти хоть что-нибудь – книги, фамильные реликвии, фотоальбомы. Пришлось забрать отца, словно беженца, собирать по друзьям постельное белье и другое необходимое. Беда явно сказалась на ней. Она искренне горевала вместе с отцом, даже не пытаясь скрыть своих чувств, и это удивило меня. У нас в семье это было не принято. А она переживала свою драму, сокрушаясь и гневаясь; преодоление последствий катастрофы выглядело победой над огромным диким зверем, с которым она справилась собственными руками. Мне обязательно хотелось добиться ее похвалы. Я училась старательно и, когда писала свои эссе, адресовалась не к абстрактному читателю, а к ней, пытаясь сохранить доверительную интонацию, как бывает между друзьями. Но здесь важно было не перестараться, и я это понимала. Мне не хотелось, чтобы она считала меня слишком серьезной, чтобы мои работы производили впечатления занудного изложения усвоенного материала, что могло бы вызвать у нее негативное отношение к моим опусам. Нет, я пыталась сохранять спокойный деловой тон, сдерживая чувства и выбрав для себя имидж деловой, думающей студентки.

Я не знала, кто еще придет на вечеринку. Мы с сестрой прошлись по магазинам, подыскивая, что бы этакое надеть. У меня для такого случая не нашлось ничего подходящего. Тут все непросто. Надо было постараться выглядеть, с одной стороны, одетой хотя и демократично, но, с другой стороны, все-таки не совсем простушкой. В итоге я остановилась на синих джинсах и ярко-красной вязаной кофте. Волосы собрала в свободный узел и прикупила в магазине бутылку вина.

Наша преподавательница жила в пригороде недалеко от университета. Дом размерами превзошел мои ожидания. Его окружал высокий бетонный забор, заросший плющом. Позади дома был разбит большой красивый сад с тремя оливковыми деревьями. Прямо посреди сада помещался тяжелый деревянный стол, уставленный едой и напитками, почти как на пирах из пьес, входивших в программу этого года. Красивый ирландский сеттер носился по зеленой, хорошо политой траве. Некоторое время я постояла, принюхиваясь и приглядываясь, и только потом поняла, что сад – фруктовый, пахнет именно фруктами, а на ветках деревьев развешаны бумажные фонарики. В конце концов я нашла хозяйку и отдала ей бутылку, а она поцеловала меня в обе щеки. Присмотревшись к другим бутылкам на столе, я сообразила, что ошиблась с выбором, потому как приобрела что-то сладенькое и несерьезное. Но преподавательница, похоже, не возражала. Первым делом я обратила внимание на ее очень красивые серьги. Длинные и вычурные, они замечательно обрамляли лицо, словно старинный головной убор. Я так и сказала, а она с улыбкой показала мне место рядом с моими сокурсниками. Знакомые лица меня обрадовали, я быстро освоилась и, слегка волнуясь, обратила их внимание, что вся мизансцена удивительно похожа на кадры из фильма, бывшего у всех на слуху. В ту пору мне хотелось, чтобы каждое мгновение что-то значило; я только прилаживала свои мысли к тем разрывам в ткани мироздания. Если эффект не достигался сразу, мне становилось скучно. Только много позже я поняла, насколько глупо считать каждый момент бытия архиважным и наполненным великим смыслом. Но тогда мы все такими были. Любой разговор за столом превращался в схватку дзюдоистов, пребывающих в постоянном движении. Меня охватывало легкое восхищение от того, что я наравне со всеми говорю о модных книгах и фильмах. А когда удавалось изречь нечто оригинальное, это и вовсе походило на небольшую победу. Мы говорили, словно танцевали, и готовы были танцевать до упаду. «Прекрасно, – думала я, а может, даже говорила вслух, – чудесный мир! Прекрасно, что он существует, а еще лучше то, что мне удалось попасть в него».

Уже совсем поздним вечером я прошла через сад и вошла в дом. Большой стол заставлен пустыми бокалами, на полу скомканные бумажные салфетки с пурпурными пятнами… В углу, опустив голову на лапы, пристроилась собака. Пока я шла по саду, мне под ноги то и дело попадались огрызки яблок, некоторые свежие, некоторые лежали здесь несколько дней, а то и недель. В доме было относительно тихо, музыка смолкла, но из сада доносился слитный гул оживленных разговоров. На ходу я собирала бокалы для вина, выплескивая остатки прямо на землю. Я работала в ресторане и хорошо знала, как прибираться после больших посиделок. Тарелки я складывала друг на друга, сверху – столовые приборы и салфетки, а бокалы несла, нанизав на пальцы донышками вверх. На кухне я вывалила остатки еды в мусорный контейнер, расставила пустые бутылки в рядочек вдоль стены. Наполнила раковину горячей водой и тщательно перемыла бокалы и тарелки. Скоро вода стала темной, мутной. Было жарко, в кухне пахло старым вином. Поменяв воду, я домыла остальное и поставила тарелки на сушилку. Нашла чистое кухонное полотенце и протерла бокалы. Посмотрев на свет, убедилась, что на стекле не осталось разводов и пятен, и расставила их на столе. Огляделась. Прополоскала полотенце, отжала. Взяла сумку и ушла.

На следующий день преподавательница прислала мне письмо с благодарностью за помощь в уборке, хотя заметила в конце, что я вовсе не обязана была это делать. А еще она извещала меня, что уезжает на несколько недель летом и поинтересовалась, не хочу ли я присмотреть за домом и собакой. Я не могла поверить своему везению. Мне очень хотелось наведаться в тот дом хотя бы еще раз. А уж побыть там в одиночестве – совсем замечательно. Перед отъездом мне вручили ключ от дома. Когда пришло время, я собрала кое-что из одежды, сложила в сумку и отправилась по знакомому адресу. На этот раз дом показался мне еще больше. Открывая ворота, я задела разросшиеся плети плюща, и ко мне тут же подскочила собака. После традиционного ритуала обнюхивания я погладила ее по голове и потрепала за ушами. Пес закрыл глаза и погрузился в нирвану. У дверей я оставила сумку и пошла осматривать дом. При дневном свете потолки в комнатах показались мне очень высокими. Солнце заглядывало в окна, ярко освещая белые стены, словно пустые альковы в музейном зале. На кухонном столе стояла большая ваза для фруктов. Пустая. Она явно хотела, чтобы ее поскорее наполнили сливами, яблоками или гроздьями винограда. В шкафах ждали книги рецептов, сверкала кухонная утварь очень современного вида. Раньше мне не приходилось видеть такую – например, машинку для приготовления пасты, ступки с пестиками или неглубокую, но тяжелую сковороду с двумя изогнутыми ручками. В комнатах на стеллажах от пола до потолка стояли книги. Некоторые из авторов оказались знакомы, о других я слышала, но еще не читала, но еще больше было незнакомых совсем. Целый стеллаж занимали греки, другой – французы, и я сообразила, что наша преподавательница свободно владела этими двумя языками. Я тут же подумала: как жаль, что у меня только две недели. Вот если бы месяц-другой, уж я нашла бы, чем себя занять. Может быть, тогда мне удалось бы приблизиться к той непринужденности в разговорах о литературе, которыми обладала не только хозяйка этого дома, но и некоторые мои сокурсники.

Несколько следующих дней я балансировала на грани между гостем и хозяином. Мы с собакой гуляли по тропинкам у реки, ходили по парку, причем собака вела меня туда, куда считала нужным. Я терпеливо ждала, пока она изучит все метки и оставит ответные послания. Я просмотрела книги рецептов на просторной кухне и оставила закладки на тех блюдах, которые хотела попробовать приготовить. Необходимые ингредиенты выписала. Сходила на рынок с очень удобной тележкой, найденной в доме. Она показалась мне куда лучше тех, которые я видела у других людей в дешевых магазинах рядом с нашим домом, где продавали коврики, швабры или цветные ведра. Каждый вечер я готовила себе что-то новенькое, тщательно следуя инструкциям, словно проводила в лаборатории важный эксперимент. Меня радовали тяжелые сковородки, венчики для взбивания, вытяжной вентилятор, работавший едва слышно. Он без труда удалял запахи, пар от готовящейся еды, и это походило на волшебство. В шкафах можно было найти миски и столовые приборы на любой вкус, но я почему-то всегда выбирала одни и те же и неизменно садилась на один и тот же табурет за кухонным столом. Меня совершенно не привлекали ни большой стол в столовой, ни стол поменьше рядом с зимним садом. Наверное, подсознательно мне хотелось оставить в доме как можно меньше следов своего пребывания. Иногда я позволяла себе бокал вина, оставляла только приглушенный свет и выбирала пластинку, выставляя громкость проигрывателя так, чтобы музыка наполняла весь дом. Если было тепло, я открывала окна, и аромат сирени, росшей у забора, заполнял дом наряду с музыкой, скрашивая мою одинокую трапезу.

Все-таки я была здесь гостем. Поэтому старалась без нужды не заглядывать в чуланы и не открывать шкафы. Но глаза мои чувствовали себя совершенно свободными и бродили по всему дому. А посмотреть было на что. Здесь было полно сувениров и картин. Наша преподавательница привезла их из своих многочисленных путешествий. Дом напоминал музей, и, пока я бродила по комнатам, мне казалось, что мебель, предметы и картины подобраны тщательнейшим образом – так, чтобы все говорило о хозяйке и ее семье. Люди, которые здесь жили, создавали вокруг себя обстановку, наиболее точно соответствовавшую цели их жизни. А вот как это сделано, я все равно не понимала. Хозяйка сказала, что я могу приглашать гостей, и в середине моего пребывания здесь я пригласила на обед сестру и кое-кого из моих сокурсников. Я приготовила несколько блюд, которые уже освоила раньше по рецептам из поваренных книг, и подала их на большой стол в саду. День стоял прекрасный, мы все были молоды, так что обед прошел весело. Мы пили, болтали и смеялись. Волосы я подвязала широкой синей лентой, под цвет делфтского фарфора, на котором я сервировала угощение. У меня снова сложилось ощущение, что наша компания напоминает кадры из какого-то фильма или старую фотографию, и это чувство было сродни удовлетворению и правильности происходящего. На кухне нашлось несколько маленьких сине-белых тарелочек, очень похожих на те, что были у нас дома, с декоративной каймой по краю и рисунком, похожим на полупрозрачные рисовые зерна, расположенные в виде цветочного узора. В них я подала пряный сладкий кантонский десерт[2]2
  Кантонская кухня является одной из восьми кулинарных традиций китайской кухни.


[Закрыть], приготовленный по рецепту моей матери, единственное блюдо, которое я позаимствовала из прежней жизни. Вообще моя нынешняя жизнь нравилась мне все больше и больше, и со временем я вполне освоилась в большом доме. В последний вечер я наполнила большую ванну горячей водой и добавила несколько капель ароматического масла. Я лежала в ванне, а собака примостилась рядом на полу. Вода начала остывать. Я ногой повернула горячий кран и подождала, пока температура опять не станет комфортной. Я развлекалась таким образом почти два часа. Наконец вода поднялась к самым краям ванны. Я без особой охоты выдернула пробку и вылезла.

Я написала преподавательнице имейл, в котором благодарила ее за предоставленную возможность пожить в этом чудесном доме. Рассказала, что все было просто замечательно, но промолчала о том, что и во время пребывания в нем, и после осталось что-то неуловимое, оставлявшее чувство неудовлетворенности. Я ничего не могла с этим по– делать. Вернувшись в кампус, я некоторое время пребывала в задумчивой растерянности, но потом обычные летние заботы взяли верх. Я записалась на летние курсы, много читала, писала длинные эссе и бродила по почти пустому университетскому городку, где оставалась лишь горстка студентов и преподавателей. Ресторан, в котором я подрабатывала официанткой, снова открылся после короткого перерыва, так что у меня появилось еще одно занятие. Я выходила на работу вечером, возвращалась очень поздно, поужинав рисом с теми остатками, которые забрала с кухни на работе. Иногда я ходила с мамой или сестрой на рынок, и мы вместе готовили ту же обычную еду, которую ели всю жизнь. За обедом мы обсуждали не древних греков, языки или новые фильмы, как мои однокурсники, а приготовленную еду, цены на рынке и качество продуктов. Я даже не вспоминала о тех яствах, с которыми экспериментировала в большом доме, о том, как просиживала ночи напролет с бокалом вина в этаком декадентском одиночестве, думая о том, как построить следующий день. Мне казалось, что внутри моей обычной жизни есть еще одна, скрытая. Я брала давно знакомые вещи – одежду, косметику, книги – и вдруг ощущала, что это не мое, что все это принадлежит кому-то другому, незнакомому. Я смотрела на белый горшок на крошечных ножках, в котором жил бонсай, и презрительно фыркала. Смотрела на маленькие сине-белые тарелочки на кухне. Мы часто ими пользовались. Они были точно такими же, как в том большом доме, и все же совершенно другими. Отчасти проблема заключалась в том, что я теперь иначе смотрела на эти обычные вещи, но пока еще не понимала, в чем разница. А потом мне в голову пришла мысль… Дом нашей преподавательницы действительно напоминал музей или один долгий урок истории. Там все плавно и гармонично переходило одно в другое. А наш дом представлял собой типичный постмодернистский объект, беспорядочную смесь цветов, шума и предметов, все это кричало вразнобой и вызывало ощущение легкого стыда. Вот, пожалуй, самая точная формулировка, которую я смогла изобрести. Вроде бы после этого ничего не изменилось, но вот греков я перестала читать надолго. Вернулась я к ним намного позже и была почти разочарована тем, что их очарование никуда не делось.

К тому времени я уже знала про сине-белый фарфор, такой разный в том большом доме и здесь. А ведь это был один и тот же фарфор. Я просмотрела книгу по искусству Восточной Азии у кого-то в гостях, и там наткнулась на изображение двух сине-белых ваз[3]3
  Фарфор династии Цин.


[Закрыть]. Пока остальные гости говорили на кухне, я уткнулась в книгу и не могла отвести взгляд от двух таких похожих и все-таки совершенно разных изображений. Казалось бы, узор один и тот же, но одна ваза поражала плавностью формы, ее белый цвет более походил на цвет свежего молока, а синий выглядел приглушенным, похоже, его наносили кистью. Я читала там о том, как фарфор на протяжении сотен лет производился только в Китае, а оттуда расходился по всему миру, проникая на Ближний Восток и в Европу, чтобы снова возникнуть на полотнах Рембрандта ван Рейна или стать фоном для сур Корана. Долгое время фарфор ценился очень высоко отчасти потому, что секрет его состава оставался загадкой. Товары экспортировались в Европу, некоторые из них можно было увидеть в голландских домах или сюжетах из христианской иконографии вместе с лепестками лотоса и традиционным восточным орнаментом. Эти вещи изготавливались по специальным заказам, позже они получили название Chine de commande, то есть предназначенные для европейского рынка. Потом фарфор стали изготавливать в Германии, в Англии, и интерес к настоящему китайскому пошел на спад.

Я повернулась к матери; она все еще рассматривала Моне, одну из самых известных его работ, и при этом слегка покачивалась с пятки на носок, как будто слышала какую-то внутреннюю музыку или просто устала. Я сказала, что тоже иногда не понимаю, что вижу в галереях и о чем читаю в книгах. Хотя мне было знакомо давящее чувство необходимости составить некое четко сформулированное мнение, а для этого обычно требовалось определенное образование. Только оно дает знание истории и контекста произведения искусства. Пожалуй, здесь есть аналогия с иностранным языком. Я долго учила язык искусства и со временем изучила его достаточно, чтобы говорить на нем свободно. И вот я освоила этот язык, но иногда, а в последнее время все чаще и чаще, мне начинает казаться, что сути искусства я так и не постигла. Бывает так, что я смотрю на картину и ничего не чувствую. Говорить могу, но то интуитивное восприятие, которое живет где-то очень глубоко внутри, остается невыразимым. И можно просто сказать об этом. Так что главное – это уметь видеть, слышать и понимать, когда надо говорить, а когда – молчать

Мы гуляли по кладбищу в Аояме. Знаменитые вишневые деревья стояли голыми, а торчащие камни вокруг нас производили впечатление маленьких святилищ. Они казались не столько могилами, сколько домиками, жилищами крошечных духов. Впечатление усиливали деревянные заборчики с маленькими воротцами. Некоторые могилы украшали миниатюрные каменные фонарики или каменные вазы с цветами. Камень, мох, нападавшие листья, надписи на деревянных столбах. Не то лес, не то монастырь. До этого мы успели посетить большой музей под открытым небом в парке Коганей; туда свезли со всей Японии старинные дома. По ним можно судить о том, какова была жизнь в эпоху Эдо[4]4
  Эпоха Эдо – исторический период (1603–1868) в Японии, время правления клана Токугава.


[Закрыть]. В одном из этих домов женщина пригласила нас сесть и подала горячий чай, налив его из чайника, гревшегося на открытом огне. Вкус у чая оказался цветочный, но без лишней сладости. Я заглянула в чашку – там плавал розовый лепесток. Женщина пояснила, что чай приготовлен на лепестках сакуры, которые хранились в соли. Оглядев дом с голым земляным полом и дровяной печью, мама сказала, что он напомнил ей дом ее детства. Интересно, как это может быть, если этому дому больше двухсот лет? Но я понимала, что она просто имела в виду голый пол, кухню без электричества и полумрак. В Гонконге все еще можно отыскать такие улицы, остатки крошечных деревень, зажатые между небоскребами, со множеством проводов и веревками для сушки белья, протянутыми над головами прохожих. Однажды мама рассказывала, что девочкой она видела, как мужчина прыгнул с балкона пятого этажа, а в другой раз – про собаку, которую били на обочине дороги.

Я подумала, что мама в моем нынешнем возрасте уже успела освоиться в новой стране и даже родить ребенка. Можно было по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз она возвращалась в Гонконг повидаться с родней. Интересно, каково ей пришлось на первых порах на чужой земле? Наверное, тосковала по дому? Вокруг кирпичные дома, совсем не похожие на ее прежний дом, множество других мелочей, так отличающихся от прежней жизни. Супермаркеты с прекрасным снабжением, а стеклянную лапшу[5]5
  «Стеклянная лапша» – блюдо азиатской кухни, известное в России под именем фунчоза. Готовится с приправами из маринованного перца и джусая, моркови, редьки, лука и других овощей.


[Закрыть] купить негде, нужного сорта риса не найдешь, каша получается простой и невкусной, потому что в нее не добавишь мелко нарезанные побеги бамбука и столетние черные яйца…[6]6
  Столетние яйца – традиционный ингредиент китайской кухни; яйца выдерживают несколько месяцев в специальной смеси без доступа воздуха.


[Закрыть] На дорогах на нее кричали водители, когда она переходила улицу так, как привыкла дома, и не понять, что сердило всех этих людей. Клерк в банке почему-то не понимал ее почти идеального колониального английского…

После чая мы зашли в старую общественную баню. Большой зал разделяла невысокая перегородка, одна половина для женщин, другая – для мужчин. Глубокие квадратные бассейны выложены голубой плиткой. Вдоль стен множество кранов и зеркал; я объяснила маме, что здесь женщины сначала умывались, сидя на низких табуреточках, и только потом проходили в залы с бассейнами. Высоко на стене красовалась фреска с голубым небом, горами, зеленью, облаками и большим голубым озером, такая же красивая и простая, как иллюстрация в детской книжке. Мама подошла поближе и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть изображение, при этом она вздохнула, словно перед ней была не расписная стена, а красивый вид из окна. Я сфотографировала фреску; ее цвета напомнили мне рекламные плакаты всяких спортивных мероприятий вроде Олимпийских игр в шестидесятых и семидесятых годах, а потом спросила мать, не захочет ли она составить мне компанию и сходить в одну из бань в Токио. В последний мой приезд в Японию я побывала там, и мне понравилось. Она ответила, что не взяла купальник, а я сказала, что это-то как раз и не важно, все равно в купальниках в баню не ходят. Мать улыбнулась и покачала головой. Я вспомнила, как в бане младенцы и младшие дети цеплялись за своих матерей, когда те купали их, поливая на голову, придерживая руки, чтобы брызги в глаза не летели; помню, как я подумала, что здесь отлично видно, что они еще не разделились окончательно, что у них все еще одно тело и один дух. Когда-то и мы с сестрой чувствовали то же самое. В этой поездке мама часто оказывалась готова к выходу раньше меня. Если я просыпалась и видела, как она встает с постели в пижаме, она быстро уходила в ванную, чтобы переодеться, даже слегка поклонившись по-японски, прежде чем закрыть дверь.

Наш поезд на Ибараки уходил рано. Когда мы шли к станции, катя за собой чемоданы, небо только начинало светлеть, стояли плотные предрассветные сумерки, как в той галерее накануне. Тротуар у нас под ногами, казалось, слегка светился. Мимо нас прошли несколько человек, спешивших на работу. Все были в длинных коричневых пальто с поднятыми воротниками; некоторые несли тонкие портфели. Я сказала маме, что сегодня нам предстоит долгий день. Нам потребуется сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть только одну вещь. Я опасалась опоздать на поезд, и тогда нарушился бы весь составленный мной график, а из отеля мы уже ушли. В итоге мы пришли на вокзал задолго до отхода поезда. Я просмотрела расписание и увидела, что сейчас придет другой поезд, отходящий пораньше. Я попросила маму постеречь наш багаж, а сама пошла к одному из автоматов по продаже билетов на другом конце платформы. По-моему, я помнила, как можно поменять билеты через такой автомат, но времени могло не хватить. Я знала, что мать будет беспокоиться, если придет поезд, а меня не будет рядом. Я сунула билеты в прорезь и попробовала разобраться с меню, выбрав английский язык. На экране одни команды сменяли другие, и наконец автомат сжалился и выдал мне новые билеты. Я схватила их и побежала обратно к матери, размахивавшей руками, торопя меня, поскольку поезд уже подходил к платформе.