Текст книги "Эта больная любовь (ЛП)"

Автор книги: Джесси Холл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)

33. Уничтожающие души

Она сломала мне гребаный палец, и кровь мгновенно прилила к паху.

Как будто это не было моей нормой. Я практически всё время был возбужден с тех пор, как начал изучать её. Наблюдать за ней, выжидать, чтобы, наконец, напасть… Я не могу этого не видеть. Я не могу этого не чувствовать. Она обладает уникальным ароматом, которым мой язык перманентно одержим. Я жажду его так же, как христиане жаждут крови Христа. Он исцеляет. Он искупляет. Я бы с радостью облизал её, проглотил всё, что есть в Брайони, чтобы искупить все грехи, которые я совершил в этой жизни и в следующей.

Моей дерзкой маленькой сучке нравится причинять мне боль, и ей совершенно не повезло, что её маленькие выходки только ещё больше заводят меня. Я быстро вправляю палец, прежде чем обогнуть машину в поисках её.

Она бежит так, словно хочет, чтобы я её поймал. Как будто мысль о том, что я буду охотиться на неё, пробуждает первобытное животное в глубине её существа. Этот животный порыв, в котором так архаично проявляется наша реакция борьбы или бегства⁹.

Продираясь сквозь густые заросли, она пытается увеличить дистанцию между нами, оглядываясь назад, в то время как волосы бьют её по лицу. Спотыкаясь о собственные ноги, она оступается, её лодыжки запутываются в каком-то кустарнике. Падая на бок, её юбка задирается вверх по бедру, обнажая край её кремовой, невинной плоти.

Мои губы приподнимаются, пока я делаю ещё несколько больших шагов, чтобы добраться до неё, погоня заставляет мою кровь кипеть от вожделения и ненасытного возбуждения, моё сердце бешено колотится в предвкушении моей добычи.

Её грудь вздымается под белой блузкой на пуговицах, как по мне, её грудь недостаточно видна. Мускул на моей шее дергается, когда я представляю всё то мерзкое дерьмо, которое собираюсь сделать с этой маленькой куколкой, когда поймаю её.

Я мог бы легко догнать её, но наблюдать, как она спотыкается и падает передо мной, оглядываясь через плечо с чистым и абсолютным ужасом, исходящим из этих ангельских глаз, гораздо более захватывающе.

Её рука скользит по коре ближайшего дерева, и я бросаю в него нож. Вращаясь рядом с её головой, он вонзается в дерево, разбрасывая щепки от прямого попадания. Она хватается за голову там, где он пролетел мимо её волос, прежде чем повернуться и посмотреть на меня, её глаза сузились от отвращения и неверия.

Я бросаю ещё один нож в то же дерево с другой стороны её головы. Она кричит от страха, когда он вонзается ближе к её уху, чем в прошлый раз, её мышцы напрягаются, а спина сталкивается с атакуемой корой. Я топчу оставшиеся кусты, начиная сокращать расстояние между нами.

Её легкие работают с максимальной скоростью, пока она безучастно смотрит на дерево.

– Закончила бегать, куколка? – спрашиваю я, вытаскивая ещё один нож из сумки, висящей у меня на груди, а после швыряю его в дерево прямо над её головой, и она напрягается, ножи очерчивают её силуэт.

Она сжимает рукоять ножа, воткнутого в кору, успешно вытаскивая его из дерева, прежде чем снова начать бежать. Но мне уже надоела охота, и я готов полакомиться своим деликатесом в уединенных пределах моего леса, окружающего нас.

Быстро догоняя её, я валю её на земле, используя вес своего тела, чтобы прижать её сопротивляющееся тело к почве под ней. Грязь взлетает вверх, в то время как она пытается ухватиться за палки и сухую траву рядом с собой, стараясь выбраться. Нож теперь просто вне пределов досягаемости.

Она думает, что готова, но теряет контроль над своим ножом? Даже близко нет. Не настолько, насколько мне нужно, чтобы он была подготовлена.

Я прижимаюсь бедрами к изгибу её сладкой, округлой попки, хватаясь за волосы на затылке, чтобы приподнять её голову. Она задыхается от ужаса, но я знаю по выражению её расширенных зрачков, что это возбуждает её гораздо больше, чем она готова признать.

– О, милая Брайони, – шепчу я, ещё сильнее запрокидывая её голову. – Я мечтал о том дне, когда смогу оттрахать тебя, пока твоё милое личико будет вдавлено в грязь.

Низкий, сдавленный стон вырывается из её горла, когда она всхлипывает.

– Но сначала, – говорю я, выставляя предплечье перед её лицом, демонстрируя порез, который я получил в исповедальне. – Ты залечишь рану, которую сделала.

Её кожа на шее раскраснелась, и влажный пот покрывает её гладким блеском, в то время как черные пряди волос в беспорядке свисают перед её лицом. Её язык высовывается изо рта в тот момент, когда она облизывает рану. Мой член поднимается при виде этого зрелища, от прикосновений её теплого, влажного языка к своей коже, пока я крепко закрываю глаза, прижимаясь своей эрекцией к изгибу её задницы, устраивая ее между её ягодиц.

Мои яйца снова напрягаются, тугие и болезненно твердые, как будто я не кончал в неё совсем недавно. Но это то, что этот ангел делает со мной. Она отдает мне своих демонов и, наивно полагая, что я буду единственным, кто сможет изгнать их из неё, находит способ ещё больше провоцировать моё насилие.

Её розовые, блестящие губы обхватывают мою кожу, целуя порез, и при виде моей крови, размазанной по ее нижней губе, я теряю контроль.

– Руки. За спину.

Положив щеку на холодную землю, она повинуется мне, прижимая запястья к пояснице. Я снимаю ремень и затягиваю его вокруг её изящных маленьких запястий, следя за тем, чтобы кожа сильно впивалась в её плоть.

– Мы не похожи на них, Брайони, – шепчу я, задирая её юбку до поясницы, обнажая мокрые и растянутые трусики, разрывая их на бедре, стягивая вниз по бедру её другой ноги и осматривая мою великолепно выглядящую киску.

Она идеально розовая и блестит от сочетания её возбуждения и последствий нашего предыдущего траха. Её клитор набух и слегка покраснел, и я знаю, что после этого ей понадобится некоторый уход, но я ещё не дошел до того, чтобы сломать её. Пока нет.

Я ни в коем случае не относился к ней снисходительно, и самое приятное в этом то, что она, кажется, искренне принимает это.

– Мы похожи на себя, – отвечает она, закрывая глаза, когда самые красивые слова слетают с её сочных, покорных губ.

Мы похожи на себя.

– Блять, – бормочу я.

Она – моя навязчивая идея, но более того, она – причина моего, блять, существования. Единственный вид разрушения, которого я жажду. Я позволяю ей владеть тьмой, которой являюсь, позволяю ей властвовать надо мной так, как это может делать только мужчина, страдающий от самой болезненной формы больной любви. Брайони Стрейт принимает правду о том, кто она есть, даже не подозревая об этом.

Приподнимая бедра, она встает передо мной на колени на лесной подстилке, выпячивая свою задницу назад. Я раздвигаю её перед собой, восхищаясь тем, насколько она, блять, идеальна, прежде чем наклонить голову и облизать её восхитительную киску по всей длине.

– О, боже… – стонет она, затаив дыхание. – Эроу.

Я обхватываю её, провожу языком между её набухшими маленькими половым губам, прежде чем раздвинуть их ещё больше и плюнуть на сморщенную дырочку ее задницы, восхищаясь её необузданной красотой.

– Полностью согласен, милая.

Ее киска сжимается и сокращается для меня. Она жаждет меня так, как и должна. Так же, как я жажду её. Я провожу пальцами по её киске, вводя один из них внутрь ее теплого влагалища. Она ахает, двигает бедрами назад, наклоняясь ещё больше.

Я медленно вынимаю палец, глядя вниз на результат сочетания моей спермы и её возбуждения, всё ещё находящуюся внутри неё.

– Ты привыкнешь к этому, – говорю я, поднося палец к губам, чтобы слизать восхитительную смесь. – К моей сперме, постоянно вытекающей из тебя.

Я снова ввожу палец, а она снова двигает бедрами. Вытаскивая его из узкого маленького отверстия с влажным хлопком, после тяну за её связанные запястья на пояснице, поднимая её.

– Открой, – шепчу я у её виска.

Её губы приоткрываются, и она высовывает язык, чтобы попробовать наш деликатес. Обхватывая губами палец, она стонет. Я провожу им по её подбородку, вниз по шее, останавливаясь над её бешено колотящимся сердцем. Хватаюсь за край её белой рубашки, застегнутой на все пуговицы, разрывая её, прежде чем стянуть лифчик и выставить её грудь на обозрение окружающей нас природе.

– Ты маленькая грязная шлюха, – говорю я, сжимая сочную, упругую грудь в ладони, прежде чем шлепнуть по ней сбоку.

Хватаю сзади за шею и снова опускаю её переднюю половину обратно в грязь, используя другую руку, чтобы освободиться от штанов.

– Скажи мне, что ты моя шлюха, Брайони, – говорю я, сжимая свой член в руке и постанывая при виде ее круглой бледной задницы, открытой и готовой передо мной. Предэякулят сочится с моей головки, и я сжимаю челюсти в предвкушении тепла, в которое собираюсь погрузиться.

– Я твоя шлюха, – шепчет она, прижимаясь щекой к земле.

– Громче, – требую я, водя членом вверх-вниз по её клитору, поигрывая набухшим головкой члена. – Прокричи это своим слабым горлышком.

Её киска сокращается, требуя внимания.

– Я твоя шлюха! – кричит она от возбуждения. – Пожалуйста… просто…

Я вхожу в неё только наполовину, заполняя мощным толчком. Она кричит в лесную подстилку, её запястья натягивают ремень. Обхватывая его ладонью, я использую его как якорь, чтобы выйти из неё, а затем снова войти глубже.

Мой рот приоткрывается, когда я погружаюсь глубоко, пока мои яйца не упираются вплотную к ней сзади, и начинаю терять контроль от того, как сильно меня сжимает её киска, чувствуя головокружение и ебаную кашу из эмоций, которые я не готов пока осознавать.

Я трахаю её лицом в грязь, как и намеревался. В этом лесу, при дневном свете, как ебаное животное. Трахаю её до тех пор, пока она не вытянет худшее из меня, мерзкое, тревожное унижение и неуважение, которые я считаю необходимым применить, чтобы уничтожить последнюю частичку чего-то хорошего в ее маленьком чистом сердце.

Мне хочется заставить её плакать. Хочется, чтобы она почувствовала всё сразу и утонула в потоке эмоций. Хочется, чтобы это захлестнуло её, пока она не сломается. Я хочу задушить ту жизнь, которую она знала, и вдохнуть в неё совершенно новую. Хочу спасти её душу, полностью уничтожив её.

– Ах… я сейчас…

Я быстро выхожу, не доставляя ей удовольствия оргазма прямо сейчас. Я ещё не закончил пачкать её.

Раздвигая ее обеими руками, я снова плюю на её тугую маленькую попку, распределяя жидкость по мягкой белой плоти её великолепных изгибов, прежде чем прижать большой палец к отверстию.

– Нет, пожалуйста… – она напрягается.

Я знаю, она боится пробовать. Боится делать грязные вещи, о которых они не говорят. Но Брайони лучше всего справляется, если я подталкиваю ее к тем вещам, которые, как мне известно, в глубине души она хочет попробовать, удовольствиям, которых она ещё даже не понимает. Я возвращаю головку своего члена в нее, позволяя ей поглотить кончик, прежде чем войти глубже. Когда мой большой палец сильнее прижимается к её отверстию, она начинает натягивать ремень, бормоча бесполезную чушь в землю.

– Заткнись, блять, и сосредоточься на моем члене, – стону я, в то время как она напрягается вокруг меня, ее мышцы сжимаются и разжимаются.

Она выдыхает сквозь сжатые губы, нервозность написана на ее испуганном, покрытом грязью лице. Наконец она вздыхает, кивает, успокаиваясь.

– Вот так. Расслабься ради меня, – с придыханием говорю я. – Хорошая девочка.

Её горло тихо гудит от моей похвалы.

– Я хочу, чтобы ты кончила на моем члене, пока я буду трахать твою задницу пальцами.

Когда её киска снова сжимается вокруг меня, я почти теряю самообладание. Её возбуждают грязные слова, которые я использую, когда говорю с ней свысока; она получает удовольствие только от моего грязного рта.

Я медленно погружаю палец глубоко в ее тугую дырочку, мне нужно поднять лицо к небу и сделать вдох, чтобы взять себя в руки. Из неё вырывается дикий, глубокий горловой стон, который подразумевает прекрасное сочетание боли и удовольствия.

– Выбрось всё из головы, – рычу я, пытаясь взять себя в руки, чувствуя, как она медленно расслабляется. – Найди свой рай прямо здесь, со мной.

Снова набирая темп, я ввожу большой палец на глубину одной костяшки, в то время как звуки влажного, неряшливого секса эхом отражаются от деревьев вокруг нас, в то время как я дико трахаю её.

– Боже, да, – стонет она, и я наклоняюсь над ее спиной, используя ладонь, чтобы прижать её лицо к земле. Она щурит глаза, когда пыль и песок попадают ей в рот. – Я близко. Очень близко.

– Быстрее, – тороплю я. – Давай, малышка, я, блять, схожу с ума.

Наконец она замолкает, содрогаясь вокруг меня, когда ее стенки сжимаются и разжимаются, пульсируя в прекрасном совершенстве. Её попка сжимает мой большой палец, втягивая его глубже, пока она бьется в конвульсиях подо мной, издавая дикие крики, рассекающие тишину леса подобно острому лезвию.

Я кончаю в ней, освобождаясь, прежде чем выйти и выплеснуть остатки своей спермы горячими волнами на её сморщенное отверстие. Наши бешеные вздохи вторят друг другу, когда блаженное ощущение распространяется по моим расслабленным конечностям. Переводя дыхание, я смотрю на нее, лежащую лицом вниз, на её бедра, дрожащие после оргазма, который пронзил всю её изнутри. Моя сперма стекает струйкой по ее набухшим половым губам в грязь. Собрав остатки своего оргазма, я медленно заталкиваю их в ее попку, наслаждаясь ощущением тугого сфинктера вокруг моего пальца, прежде чем снова наклониться к ней.

– Я принадлежу тебе, Брайони. Точно так же, как каждая частичка тебя будет принадлежать мне.

Она слегка стонет, её веки опускаются, и я знаю, что больше всего на свете ей нужен отдых.

Когда ремень снят с её запястий, её руки падают на землю рядом с ней. Она полностью измотана. Я истощил свою бедную куколку эмоционально, умственно и физически до полного изнеможения. После того, как я снова натягиваю штаны, я наклоняюсь и беру ее на руки.

Ее маленькое запачканное личико прижимается к моей груди, в волосах застряла веточка. Она дарит мне неприкрытую уязвимость, которой я так жажду. Я всегда надеялся, что она будет той, кто мне нужен, что ее сила, стойкость и интеллект перевесят токсичных мужчин, пытающихся исказить её невинный разум. Но то, что она отдает мне в ответ, крайне неожиданно. Сейчас я существую только для нее. Я, блять, убью Брайони, если она когда-нибудь попытается бросить меня, а затем закончу свою жалкую гребаную жизнь прямо рядом с ней. Вот так просто.

Я несу ее до своей хижины, и её мягкая маленькая ручка касается кожи моей шеи.

– Покажи мне, – шепчет она, её ангельские голубые глаза распахиваются, чтобы сфокусироваться на мне. Пальцы касаются черной краски на моем лице, размазывая её от подбородка к шее. – Я готова.

Слова, такие простые, но в них заключено многое.

Пути назад нет. Как только Брайони увидит меня, она либо примет правду и нашу совместную судьбу, ведущую к разрушению, либо я буду вынужден завершить работу, которую никогда не собирался заканчивать.

34. Чудовищные лица

Его руки, обнимающие меня, говорят на совершенно другом языке, нежели слова его тела в лесу. Ладони прижимают меня к нему в новом, неожиданном объятии. Утешительном. Почти нежном и заботливом.

Эроу несет меня в ванную комнату одной из самых странных хижин, которые я когда-либо видела.

Я бы даже не назвала это хижиной. Слово «хижина» для меня подразумевает что-то старое, деревенское и теплое. А это изящная оболочка модерна. Благодаря линейной архитектуре экстерьер может похвастаться высоким уровнем мастерства, что отражается и на интерьере. Ничего, кроме черных стен, гранитных полов, мебели, которая практически лежит на полу пол из-за своей низкой высоты, и панорамных окон, выходящих на полностью скрытый лес позади нас под ними.

Это похоже на убежище миллиардера, а не бездомного преследователя, который трахает свои завоевания в лесу, вдавливая их лицом в землю.

То, что мы там сделали, было животным. Органически первобытным. Необузданная страсть его неослабевающей потребности всколыхнула мою внутреннюю женственность, превратив ее в ураган желания. Я нуждалась в том, чтобы он заявил свои права на меня в своем лесу, и жаждала того, чтобы он кончил на меня, как на какую-то помеченную собственности. Мне стало ясно, что подчинение во время секса возбуждает меня. Мне нравилось чувствовать себя принадлежащей кому-то и приниженной, чтобы открыться этому ощущению полного освобождения. Для женщины, которая ежедневно ведет войны за равенство, это было, как не странно, очищающее чувство.

Оргазм, который я испытала там, в этой грязи, противоречит всему, чего я должна была хотеть от секса и близости, и все же он ужасает меня, потому что теперь я не могу воспринимать этот акт иначе. Стать одной плотью – вот что Он задумал для нас. Секс – это форма поклонения, и то, что мы сделали, было ничем иным, как почитанием этой новообретенной религии, которую мы создали. Я не хочу ничего другого, кроме как этого вида первобытной страсти, этого покалывающего позвоночник требование его тела в самой глубине моего.

Усталость берет верх, и мои веки тяжелеют. Он усаживает меня на столешницу просторной и элегантной ванной комнаты, включает одну из самых больших душевых кабин, которые я когда-либо видела, и возвращается ко мне с маленьким белым полотенцем для рук.

Он собирается снова поднять меня, но я хватаю его за предплечье, останавливая. Над черным гранитным полом поднимается пар, и я поворачиваюсь спиной к Эроу, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Правая сторона моего лица, та, которой меня прижимали к земле, покрыта грязью. В моих волосах запуталась листва, и я замечаю его размазанную кровь возле моего рта. Моя рубашка разорвана, и грудь вываливается за край лифчика. Юбка вся в грязи, а колени черные от влажной почвы. Я выгляжу опустошенной и потрепанной в своем отражении. Что далеко от красоты, и все же, с румянцем на щеках, припухшими губами и животом, скрученным от нескончаемого вожделения, я никогда не чувствовала себя более неземной.

– Ибо мы – Его творение¹⁰… – цитирует он возле моего уха, глядя в мои глаза в отражении перед нами. – Твоя красота – моя удавка.

– Прелесть обманчива и красота мимолетна, но женщина, что боится Господа, достойна хвалы¹¹, – парирую я, вытаскивая веточку из волос.

Его глаза не отрываются от моих, пока я рассматриваю размазанную по его лицу краску.

– Теперь ты это видишь? – спрашивает он, обходя меня, чтобы взять полотенце для рук. Он смачивает его водой в раковине рядом со мной, прежде чем выжать его и снова встать позади меня. Его руки упираются в столешницу по обе стороны от меня, в то время как он наклоняется надо мной, его подбородок практически покоится на моем плече, когда он говорит мне на ухо. – Как они пытаются укротить дикую природу в тебе? Как они сосредоточены на том, чтобы сохранить Его собственное природное творение в его самой чистой, самой изысканной форме? Мы созданы по Его образу и подобию, разве нет?

Он берет полотенце и вытирает грязь с моей щеки. Я смотрю на себя. Передо мной женщина, созданная по Его образу и подобию. Та, кто ищет свободы в выражении своего тела, в открытии своей души другому. Да, между нами нет супружеского союза, но разве от этого то, что мы делаем, становится менее ценным? Неужели мы боготворим все то, от чего сам Господь просит нас отказаться? Неужели мой Бог ревнивый Бог?

– Ибо как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие¹², – произношу я, слова слетают с моих губ после долгих лет изучения Слова Божьего. Но эти слова: непослушание, послушание; они наполняются новым смыслом, новым пониманием, когда человек за моей спиной смотрит на меня.

Эроу читает меня в моем отражении.

– Никогда не соглашайся с дисциплиной людей, которые ограничивают свободу мысли. Это поощряет безнравственность, а не уменьшает её. Они предполагают утопию, а не ожидают реализма. Твоя религия – это созданный человеком институт, который использует страх и запугивание для поддержания власти над тобой. Но истинная сила заключена в тебе, Брайони. Она заключена в тебе и во мне. Ибо мы – жители этой земли, а не какая-то призрачная мечта людей, которые были до нас.

Я сглатываю, пока он проводит теплой тканью по моей щеке, заглядывая в мои глаза в зеркале. Эта неизбежная, всеобъемлющая истина давит на меня своим весом. Всё, что он заявляет, исходит от человека, презираемого именно теми учениями, которые он исповедует. Но где же здесь вера? Я могу не соглашаться со всеми учениями моей школы и религии, но я непоколебимо верю в нечто большее, в то время как этот человек потерял всякое подобие веры.

– Есть правильное и есть неправильное. Есть добро и есть зло, – продолжает он. – Но их определения искажены для тех, кто обладает способностью творить свою собственную судьбу. Слова искажены для них. Они подчинены тому, что им нужно, чтобы крепко удерживать власть над наивностью. Но в этой жизни, Брайони, обездоленные либо ломаются, либо строят себя заново из своих собственных разбитых на осколки костей. Слабые погружаются во тьму настолько глубоко, что существование становится вторичным по отношению к раскрытию прагматичных истин.

Мои ноги дрожат, а желудок неприятно скручивает от слов, исходящих из его измученной души. Он раскрывает версию своей собственной истории, каким-то образом эффективно согласовывая ее с моей, потому что, как он предполагает, мы одно целое.

– И в чём заключена эта истина, Эроу? – осторожно спрашиваю я.

Он вздыхает, мощные мышцы его груди натягивают толстовку, а челюсть напрягается под краской. Схватив полотенце со стойки, куда он положил его передо мной, я поворачиваюсь к нему лицом. Его карие глаза прожигают мои насквозь, пока он продолжает склоняться надо мной. Он снимает свою толстовку одной рукой, позволяя ей упасть на пол рядом с нами, прежде чем снова посмотреть на меня. Его волосы – это беспорядок темных, переплетенных локонов, свободно свисающих на лоб. Одной рукой я отодвигаю их назад, а после обхватываю ладонями его покрытое черной красной лицо.

Он неохотно позволяет мне прикоснуться к себе. Наслаждаясь своим дискомфортом, он поднимает подбородок. Я чувствую, что он пытается совершить невозможное. Подчиниться мне.

Изучаю его осторожными глазами, медленно стирая краску, его пристальный взгляд ни на секунду не отрывается от моего. Затем напряжение нарастает, энергия комнаты вокруг нас заряжается, когда он позволяет мне вымыть его, смывая остатки с брови, где виден этот большой шрам. Я продолжаю проводить полотенцем по его губам, вглядываясь в них, когда его теплое дыхание покидает приоткрытые губы, напряжение возрастает с каждым движением моей руки. Не останавливаюсь, пока его лицо не становится достаточно чистым, чтобы я могла разглядеть его полностью.

Воздух словно забрали у меня. Как будто невидимый сорняк пробирается в мое тело, обвивается вокруг легких, сжимает их, лишая меня кислорода. Как такое может быть?

– Ты… – я качаю головой, мое лицо искажается от искреннего замешательства.

Теперь я вижу это. Сходство поразительное.

– Но, у-у него есть только один…то есть у тебя есть… – я снова качаю головой, прищуривая глаза, прежде чем моргнуть и снова посмотреть ему в лицо. – Сэйнт – твой…

Во рту у меня пересохло, как в пустыне, пока я пытаюсь смириться с тем, что стоящий передо мной мужчина – практически вылитая копия самого богатого, самого могущественного человека.

Кэллума Вествуда.

Отца Сэйнта.

Мужчины, который не мог смириться с мыслью, что церемония его сына будет проходить одновременно с церемонией женщины.

Человека, который практически финансирует город, церковь и всех, кто здесь живет, благодаря своему богатству и высокому статусу.

Своему вылизанному и безупречному статусу.

Длинные пряди темных волос, зачесанные назад, волевой подбородок, эти высокие, четко очерченные скулы, изгиб носа – всё это напоминает этого злого, властного человека. Всё, кроме потрясающих изумрудных и янтарных переливов в этих пугающих карих глазах.

– Единокровный брат, – как всегда небрежно произносит он, по-прежнему глядя прямо сквозь меня. – Технически говоря.

– Но тогда это означало бы…

– Распутство. Внебрачная связь. Да, дорогая, тот самый престижный мужчина трахнул женщину, которая не была его женой, и обрюхатил её.

У меня отвисает челюсть, и я теряю дар речи.

– Можешь ли ты представить себе более отвратительное преступление для человека с такой репутацией? – говорит он, снова наклоняясь вперед. – Потому что я могу вспомнить несколько других.

Шрамы на его лице. Порез от глаза до верхней части скулы, шрам возле губы и тот, что вдоль челюсти. Неровные шрамы, которые кричат о неправильном заживлении.

– Что он с тобой сделал?

– Это самое интересное, – осторожно отвечает он, изучая мои глаза. – Он ничего мне не сделал.

– Ч-что ты… имеешь в виду?

– Такие мужчины, как он, не пачкают руки в преступлениях, которые они совершают. После них не остается следов, достойных восхищения.

– Твоя мама… – начинаю я, и моя рука внезапно начинает дрожать. – Где…

– Мертва, – категорично отвечает он.

Тон, которым он это произносит, говорит о ярости, затаенной в клетке, которая копится под поверхностью из-за долгих лет сдерживаемых мучений. Тон, который может означать только причинно-следственную связь. Кэллум убил его мать?

Он отталкивается от столешницы, прежде чем запустить пальцы в волосы на макушке. Его обнаженная грудь вздымается от мощного вздоха, мышцы пресса напрягаются, и я вижу, как снова сжимается его челюсть. Мне тяжело это осознать. Как никто ни о чем не знает?

Как Эроу смог проскользнуть сквозь трещины и остался человеком, скрытым в тени? И как Кэллум Вествуд мог подвергнуть свою плоть и кровь такому вопиющему пренебрежению, в то время как его другой сын, Сэйнт, живет как король, ожидающий своего царства?

Теперь я понимаю ненависть, ревнивые аспекты, которые он в тебе таил. Ему приходилось сидеть и смотреть, как его единокровный брат живет жизнью, которая ему была ему недоступна. И они убили его маму? Я могу только представить, какие ужасы ему довелось пережить.

Голова кружится, а тело немеет, и я заваливаюсь набок. Эроу проскальзывает между моих бедер, подхватывает меня и снова усаживает прямо, его лоб внезапно морщится от беспокойства.

– Брай, – шепчет он, обхватывая меня сзади за шею одной рукой, а другой обнимая за талию.

Темнота угрожает поглотить меня, но после нескольких глубоких вдохов она исчезает из моего поля зрения. Я ошеломлена этим осознанием. Еще один человек, на которого меня заставляют равняться как на воплощение морального совершенства, – разбитый и разваливающийся замок привилегий. Преданность своей церкви, городу, преданность своей семье. Бесконечная, блять, ложь.

Он протягивает мне стакан, наполненный водой.

– Выпей.

Я держу его двумя трясущимися руками, медленно отпиваю, прежде чем поставить рядом с собой. Он осторожно наблюдает за мной, изучая мои движения, прежде чем мои глаза пробегают по его покрытому татуировками и шрамами телу. Так много посланий нацарапано на его плоти. Его собственное библейское откровение; истории о борьбе и силе, охватывающие мышцы, поднимающиеся и опускающиеся с каждым вдохом, в мире, в котором он боролся за выживание. Мир, который не позволил бы этим неоспоримым истинам жить дальше. Мой взгляд возвращается к распустившейся розе на его шее, прежде чем снова найти его лицо.

Это жутковато – видеть его отца в его же чертах лица. Замечать сходство с Сэйнтом в его полных губах, нижняя из которых выступает чуть сильнее верхней. Я начинаю задаваться вопросом, знает ли Сэйнт о своем брате. Знает ли он вообще. Так много вопросов проносится в моей голове.

– Сколько тебе лет? – невнятно произношу я в своем дезориентированном состоянии.

Это заставляет его губы изогнуться в улыбке. Настоящей, неподдельной улыбке, которая буквально растворяет все негативные мысли, которые у меня когда-либо были об этом человеке. Это красивая улыбка. Жаль, что он когда-либо испытывал потребность скрывать её масками и тенями.

– И это первый вопрос, который ты задаешь мне после того, что я тебе рассказал? – его бровь приподнимается, а часть его темных волос снова падает ему на глаза.

Я поднимаю руку и снова убираю их назад, чтобы видеть его целиком. Не думаю, что когда-нибудь почувствую себя достаточно удовлетворенной, глядя на произведение искусства, которым он является. Он просто ошеломляет. Сшит из ткани модельной красоты, покрытой его собственными изящными чертами. Он сжимает мое запястье, как будто мое прикосновение причиняет ему боль, и отводит мою руку, в то время как его сильная челюсть снова сжимается, а ноздри раздуваются.

Возможно, у нас и были близкие отношения в интимном плане, но очевидно, что этот мужчина понятия не имеет, как принимать нежные объятия. Он знает, что такое контроль. Знает силу, но ничего не знает о любви. Не в её самой чистой, органичной форме. Он знает любовь, отфильтрованную болезненной одержимостью. Болью. Местью.

– Двадцать девять.

Мои глаза обшаривают каждую его часть, как будто, просто изучив и приняв его, я смогу понять невозможное. Я знала, что он, должно быть, старше меня, но не на столько. Могу только представить ужасы этого мрачного откровения. Насколько пагубным это было бы для всей династии Вествудов. Стойкость и целеустремленность Эроу позволили ему выжить, но, кроме сложностей мести, что на самом деле заставило этого человека выжить?

– Где ты был всё это время? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Я вижу, как он сглатывает, когда подходит ближе ко мне, мои ноги раздвигаются на столешнице, чтобы ему было удобнее. Его ладонь опускается мне за спину, а другая ложится на мою шею сбоку. Он снова возвышается надо мной, напряженность его взгляда парализует меня, опускает взгляд на мои губы, прежде чем высунуть язык и облизать свои собственные. Огненные глаза загораются передо мной, втягивая меня в свою лихорадку.

– Искал тебя, – шепчет он у моих губ, словно нет другой причины для его существования. – Дьявольская кукла.