Текст книги "Гагарин. Человек и легенда"

Автор книги: Джеми Доран

Соавторы: Пирс Бизони
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Необходимо выяснить, где родился космонавт. Он есть в ваших книгах учета?

– Не нужно мне никаких книг! – возбужденно крикнул Бирюков. – У меня тут сам его отец! Соединяю с ним.

Ошеломленный, не готовый к таким событиям, Алексей взял трубку. Не то чтобы он не понял, в чем дело, просто слишком расчувствовался, чтобы говорить.

Чиновники из Гжатска хотели, чтобы Алексей тут же к ним прибыл, но именно сейчас это было почти невозможно – из-за весеннего паводка, затопившего все дороги. Хромота Алексея и общее состояние его здоровья не позволяли ему долго идти пешком, так что Бирюков добился, чтобы отца космонавта посадили на лошадь, на которой он смог бы преодолеть распутицу. Затем его усадили в кузов трактора, который кратчайшим путем двинулся через поля, оставляя в стороне залитые дороги. В конце концов Гагарина-старшего доставили в Гжатск, где он присоединился к Валентину и Борису, которые уже находились в райкоме и отвечали на нескончаемый поток телефонных звонков.

Валентин вспоминал: «Каждому из нас отвели по персональному кабинету и по телефону. Секретарь райкома попросил: „Вы можете рассказать про его биографию? А то мы не справляемся со звонками. Вопросы задают такие, что только вы в состоянии ответить на них“. Мы сели к аппаратам. Звонили беспрерывно, звонили из Москвы, Ленинграда, Киева, Владивостока, звонили из городов, названий которых я прежде никогда и не слыхивал. Звонили из-за границы. Из социалистических стран – Румынии, Польши, Венгрии…» Телефонисткам приходилось ограничивать разговоры двумя-тремя минутами. «В два часа приехали телевизионщики… Здание райкома весь день гудело, как взбудораженный улей».

До этого момента никто в мире не знал о Юрии Алексеевиче Гагарине, летчике, крестьянском пареньке из Смоленской области.

Зоя вспоминала: «Конечно, у нас не было ни минуты отдыха. Отовсюду приезжали журналисты». О да. Откуда ни возьмись – толпа репортеров с фотоаппаратами и диктофонами. Они пытались добраться до Гжатска на «Волгах», «Чайках» и ЗиЛах, но из-за весенней распутицы дороги близ города оказались проходимы лишь для тракторов. Московским корреспондентам пришлось оставить свои машины за несколько сотен метров до гагаринского дома и дальше пробираться пешком, в городских ботинках, по грязи. Некоторые хорошо оснащенные съемочные группы прилетели на вертолетах. В то утро Анна распахнула окна дома, чтобы впустить свежий весенний воздух. Это была ошибка. Кое-кто из журналистов вежливо стучался в дверь, просясь войти, но многие залезали прямо в окна. Дом кишмя кишел журналистами, шарившими в вещах Гагариных, трогавшими, теребившими, хватавшими всевозможные предметы. Действовали они весьма эффективно, вторгались в личную жизнь едва ли не хуже КГБ и вряд ли были вежливее. Они спрашивали, нельзя ли одолжить семейные фотографии, брали их, обещая вернуть в целости и сохранности, но так и не возвратили ни одной. «После этого не было нам покоя, – вспоминает Зоя. – Отовсюду звонили. Хотели выяснить, кто такой Юра, откуда он. Они ничего не знали!»

Конечно, своего телефона у Гагариных не было. Ближайшие доступные аппараты располагались в райкоме, где Алексей и Валентин сражались со звонками. Позже позвонил сам Юрий и сообщил, что у него все в порядке. Анна сумела поговорить с ним вечером. «Но мы, конечно, еще до конца не верили, что все в порядке, пока его не увидели, – вспоминает Зоя. – Знаете, у нас говорят: не пощупаешь – не поверишь».

Во многих опубликованных рассказах утверждается, что спуск Гагарина на Землю прошел гладко, без серьезных происшествий. Сам Гагарин всегда предусмотрительно отстаивал собственную версию событий. В его официальном повествовании о полете «Дорога в космос» содержится почти неуловимый намек на некоторые проблемы: «Произошло автоматическое включение тормозного устройства… Невесомость исчезла, нарастающие перегрузки прижали меня к креслу. Они все увеличивались и были значительнее, чем при взлете. Корабль начало вращать, и я сообщил об этом „Земле“. Но вращение, обеспокоившее меня, быстро прекратилось, и дальнейший спуск протекал нормально»6.

«Вращение, обеспокоившее меня…» Для Гагарина единственной возможностью сказать правду о функционировании «Востока» в течение полета был его доклад на заседании Государственной комиссии. Как всегда, председательствовали Королев, Келдыш и Каманин. Решено было, что нецелесообразно посвящать «чужих» в какие-либо важные технические детали. И, разумеется, Гагарину незачем было сообщать миру, что Первый космонавт мог погибнуть.

Перед самым возвратом в атмосферу главные соединительные элементы, связывавшие приборный отсек с шаром, отделились нормально, однако соединительный кабель с толстым пучком проводов, снабжавших шар энергией и информацией, отошел не совсем чисто. Несколько минут шар и задний модуль оставались соединенными друг с другом, точно ботинки с перепутавшимися шнурками. Страшная пара, кувыркаясь, неслась к Земле шаром вперед.

Тяжесть шара специально была распределена неравномерно, чтобы более толстый слой теплоизоляции за спиной Гагарина помог шару развернуться самостоятельно и встретил обжигающий напор земной атмосферы. Но такое положение теперь занять не удавалось: приборный отсек мешал нормальному обтеканию и нужному распределению массы. «Корабль начал быстро вращаться… Получился кордебалет, – докладывал Гагарин на закрытом заседании Государственной комиссии. – Я ждал разделения. Разделения нет… При выключении ТДУ все окошки на ПКРС погасли… [13]13
  ТДУ – тормозная двигательная установка. ПКРС – прибор контроля режима спуска.


[Закрыть]Затем вновь начинают загораться окошки на ПКРС… Разделения никакого нет… Я решил, что тут не все в порядке… Начинается замедление вращения корабля; причем по всем трем осям. Корабль начал колебаться примерно на 90° вправо и влево… Ощущал колебания корабля и горение обмазки. Я не знаю, откуда потрескивание шло: или конструкция подтрескивала, расширялась ли тепловая оболочка при нагреве, но слышно было потрескивание. В общем, чувствовалось, что температура была высокая»7.

Шар раскалился при возврате в атмосферу, и его окружил ионизационный слой, сквозь который не могли пробиться радиосигналы. Судя по всему, Королев и его наземные службы управления до конца осознали эту проблему лишь после того, как Гагарин приземлился.

Нагрев в атмосфере наконец прожег соединительный кабель, и приборный отсек отделился, но в результате шаром выстрелило по касательной, как из рогатки, и он снова тошнотворно завертелся. В какой-то момент скорость вращения стала настолько невыносимой, что Гагарин начал терять сознание: расплывались показания на приборах, в глазах потемнело.

Вероятно, Государственная комиссия провела обсуждение этой проблемы слишком поздно, и инженеры не успели провести необходимую модификацию техники перед экспедицией Германа Титова. Так или иначе, во время своего полета 6 августа он столкнулся с похожими трудностями. После полета Гагарин описывал неполадку с разделением совершенно спокойно и безмятежно, однако Титов замечал, что, если его собственный опыт чего-то стоит, Первый космонавт неминуемо должен был задаться вопросом: «Что прочнее, капсула или другой модуль? Что сломается первым? Включаешь все записывающие устройства и передатчики, чтобы отправить сообщение на случай, если не выживешь. Видишь, как вращается маленький глобус, часы по-прежнему идут, а значит, информация до сих пор поступает по кабелям от приборного отсека. Капсула вращается очень быстро. Потом – мощное сотрясение. Отсеки врезаются друг в друга. Только вот нужно ли все это, а?.. Страшно ли было? Интересный вопрос. Меня там могло испепелить живьем, ну и что? Такое случалось».

Наконец Гагарин услышал, как мимо его шара со свистом проносится более плотный воздух, и стремительное вращение аппарата слегка замедлилось. В обугленный иллюминатор он видел бледно-голубое небо. Это его потрясло, но он знал, что в любую секунду с ним могут случиться новые беды. На высоте семь километров произошел отстрел крышки люка над его головой. Шум был чудовищный. Казалось, кабина стала такой открытой, такой обнаженной. Судя по опубликованному рапорту Гагарина о полете, в эту безумную секунду он подумал: «Не я ли это катапультировался?»

Рапорт не совсем согласуется с воспоминаниями Владимира Яздовского, одного из руководителей предстартовой подготовки и члена группы наземного контроля. По его словам, Гагарин включил катапультирование сам.

Вся процедура должна была осуществляться автоматически. Когда датчики зарегистрируют, что атмосферное давление соответствует высоте семь километров, Гагарина вместе с креслом выбросит из шара, а на четырехкилометровой высоте отделятся двигательный блок катапультного кресла и купол большого парашюта, чтобы дальше космонавт более плавно спускался на своем личном парашюте, меньшего размера. Если кресло само не отстрелится от шара вовремя, у пилота имелась возможность вызвать катапультирование самостоятельно, однако ему разрешалось делать это лишь по веским причинам8.

Когда в плотных слоях атмосферы шар начал замедлять свое падение и жар спал, восстановилась радиосвязь Гагарина с наземными службами. По словам Яздовского, «он сообщил, что перегрузки по-прежнему очень большие и что они его тащат в разные стороны. Мы ответили: „Держись“. Мы уговаривали его не катапультироваться слишком быстро, но он сделал это сравнительно рано, на неизвестной высоте».

Похоже, на Земле не знали о трудностях с разделением, которые Гагарину пришлось перед этим пережить, и не понимали, почему он жалуется на чрезмерное вращение и перегрузки. Возможно, Гагарину не хватило времени объяснить подробнее; или же он осознавал, что ему не следует обсуждать неполадки с разделением по голосовой связи, чтобы не подслушали западные станции слежения. Переговоры Гагарина с Землей на завершающей стадии полета не опубликованы, однако историк Филип Кларк считает, что после того, как приборный отсек отделился, шар еще долго мог вращаться с невыносимой скоростью. Решение Гагарина катапультироваться пораньше не обязательно было вызвано паникой. Возможно, он считал, что вращение капсулы помешает отстрелу кресла, а значит, чем раньше он совершит попытку выбраться, тем лучше.

Во всяком случае, катапультирование и приземление Гагарина прошли гладко. Как только прогорели ракетные заряды кресла, раскрылся большой парашют, призванный замедлить его падение. Затем отделилось само кресло, как и было запланировано, и Гагарин стал более плавно снижаться – уже на собственном парашюте.

Когда на Байконуре утро, в Вашингтоне ночь. В 1:07 по североамериканскому восточному времени радарные станции США зафиксировали пуск ракеты Р-7, а пятнадцать минут спустя станция слежения на Алеутских островах обнаружила явные признаки прямых переговоров с космонавтом. Советник Белого дома по науке Джером Уиснер позвонил Пьеру Сэлинджеру, пресс-секретарю Кеннеди, и сообщил ему новость. Сэлинджер уже подготовил заявление, с которым предстояло выступить президенту. Несколько часов назад тот отправился спать с дурным предчувствием. Уиснер спросил, разбудить ли его, как только русские запустят свою ракету. «Нет, – устало ответил глава государства, – сообщите мне утром»9.

В 5:30 по вашингтонскому времени мир узнал об успешном приземлении Гагарина и его встрече. Один прыткий репортер позвонил на флоридский космодром НАСА и спросил, сможет ли Америка догнать русских. Руководитель пресс-службы Джон Пауэре по прозвищу Коротышка в тот момент как раз на несколько часов задремал на своей тесной служебной койке. Вместе со многими другими сотрудниками НАСА он вкалывал по шестнадцать часов в сутки, готовя астронавта Алана Шепарда к первому полету на аппарате «Меркьюри». Звонок телефона в предрассветной тишине вызвал у Коротышки раздражение и застал его врасплох. «Это еще что?! – проорал он в трубку. – Мы все спим!» Наутро газетные заголовки гласили: «Русские отправили человека в космос. Наша пресс-служба заявляет: США спят».10

Днем 12 апреля президент Кеннеди провел пресс-конференцию в Вашингтоне. Обычно на публике он был самоуверен и красноречив, но на сей раз, казалось, уверенности в нем поубавилось. Его спросили:

– Господин президент, один из членов конгресса сегодня заявил, что устал от вечного отставания США от русских в области космоса. Каковы наши перспективы, догоним ли мы их когда-нибудь?

– Все устали, а я больше всех. Дайте нам время. Сначала будут приходить дурные вести, но потом – хорошие. Надеюсь, мы будем осваивать другие сферы, в которых сможем стать первыми, и не исключено, что это принесет всему человечеству более долгосрочную выгоду. Но сейчас мы отстаем11.

Глава 7
Возвращение домой

Королев, Мозжорин и баллистики из ОКБ-1 точно знали, в каком направлении двинется шар Гагарина, ворвавшись в атмосферу и устремившись к Земле. Но они не знали, как далеко пролетит аппарат в этом направлении. ЭВМ Келдыша давали расчеты траектории лишь с точностью до нескольких километров. В бескрайнем космосе этого более чем достаточно. Однако для «Востока», возвращающегося на родину, эти километры были весьма существенны: одно дело – благополучно сесть в чистом поле, другое – проломить крышу и уничтожить всех, кто находится под ней. Маршрут возвращения «Востока» выбирали с большой тщательностью, постаравшись, чтобы на его пути оказалось как можно меньше зданий. В сценариях спуска предпочтение отдавалось обширным лугам, лесистым равнинам и полям.

В наши дни российские капсулы приземляются в бескрайних (и, как предполагается, необитаемых) степях Казахстана, не так уж далеко от того места, откуда они когда-то впервые взлетели. Хорошо отработанная процедура обнаружения аппарата и встречи экипажа осуществляется уже несколько десятилетий. А тогда, в 1961 году, Королев и его сотрудники, составлявшие план космической экспедиции, были не очень-то готовы сбросить своего Первого космонавта в никуда. Гагарин приземлился неподалеку от того района, где он, член Саратовского аэроклуба, когда-то впервые поднялся в воздух на стареньком Як-18. Точное место его посадки: Саратовская область, 26 километров к юго-западу от города Энгельса, возле деревни Смеловка.

С земли невозможно было увидеть ни отстрел крышки люка, ни внезапный выброс катапультного кресла Гагарина: все это происходило на семикилометровой высоте. Однако тракторист Яков Лысенко услышал где-то в небе над головой отчетливый хлопок. Конечно, Яков посмотрел вверх. Спустя двадцать секунд до него долетело слабое эхо взрыва люковых зарядов. За это время Гагарин со своим аппаратом успел спуститься на три километра, приближаясь к земле под раскрытыми парашютами. Теперь его уже можно было различить невооруженным глазом. Впрочем, не исключено, что на самом деле Лысенко слышал другой хлопок, раздавшийся несколько ближе к земле, когда на высоте четырех километров отцепился стабилизирующий парашют шара и раскрылся другой купол. «Если над тобой пролетает самолет или что-то такое, можно услыхать грохот, но я-то никакого самолета не видал, – говорит Лысенко. – Моторы не ревели. Я стоял и глядел, и вот я увидел в воздухе шар. Ну, не то чтоб шар, а так, спускалось что-то на парашюте. Я подумал: летчик из самолета».

Лысенко кинулся в Смеловку – поднимать тревогу. Для храбрости он собрал друзей, и они двинулись через поля туда, где, как он наблюдал, сел «пилот». Гагарин, похоже, очень обрадовался встрече с простыми людьми. «Мы подошли, а он уже шел к нам, – рассказывал Яков. – Он был очень бодрый и довольный, после удачного-то приземления. На нем был летный костюм, или как там это называется. Он нам сказал: „Давайте знакомиться, братцы. Я первый человек в мире, который побывал в космосе, Юрий Алексеевич Гагарин“. Он всем пожал руки. Я представился, и он попросил: „Ребята, не уходите. Сейчас вот-вот прибудет начальство. Они приедут на машине, их будет полно, но вы побудьте тут. Давайте-ка снимемся на память“. Но о нас, понятно, все забыли. Приехали не то из города, не то из гарнизона, сразу посадили его в машину. Он просил нас не уходить, но его увезли, и больше мы его не видели».

С устрашающей быстротой, откуда ни возьмись, появилась официальная группа встречающих. Генерал Стученко все утро осматривал небеса с помощью радара ближнего радиуса действия. Гагарина и его спускаемый аппарат обнаружили задолго до того, как они упали на землю, и Стученко тут же рассредоточил силы согласно обстановке. «Военные прилетели на самолете. Некоторые даже высаживались на парашюте, – вспоминал Лысенко. – Просто какая-то армия интервентов. Нам не разрешили подходить близко. Какие-то они все были странные».

Может, Лысенко и не самый многомудрый человек, ведь он простой тракторист, но он отлично выражает геополитическое значение увиденного в тот день: «Советский Союз объявил, что запустили космический корабль, первый в мире. На нем полетел Юрий Алексеевич Гагарин. Радовалась вся страна. Какая это была обида для заграницы. Америка – мощная страна, но и они все-таки не смогли стать первыми. Как говорится, важно, кто первым перебежит болото. Вот как я это понимаю».

Лысенко и его приятели не были единственными людьми, наблюдавшими посадку первого космонавта. Гагарин ясно пишет об этом в своем официально одобренном рассказе о приземлении:

Ступив на твердую почву, я увидел женщину с девочкой, стоявших возле пятнистого теленка и с любопытством наблюдавших за мной… Я ведь все еще был в своем ярко-оранжевом скафандре, и его необычный вид немножечко их пугал… «Свой, товарищи, свой!» – ощущая холодок волнения, крикнул я, сняв гермошлем. «Неужели из космоса?» – не совсем уверенно спросила женщина. «Представьте себе, да», – сказал я 1.

«Холодок волнения». Каждый тогда в Советском Союзе знал о судьбе американского шпиона Гэри Пауэрса, сбитого над русской территорией в мае прошлого года. Может быть, этот пилот в оранжевом – еще один иностранный шпион, спустившийся на парашюте с подбитого самолета? Некоторые западные историки космоса утверждают, что какие-то колхозники даже двинулись на Гагарина с поднятыми вилами и опустили их, лишь разглядев большие красные буквы «СССР», красовавшиеся на лбу белого гагаринского гермошлема, а Ярослав Голованов рассказывает: «Когда увидели гагаринский оранжевый скафандр, женщины перепугались, все же помнили ту прошлогоднюю историю с Пауэрсом. Они стали спрашивать: „Куда вы идете? Что вы задумали?“ Они подумали: а вдруг он шпион?»

Информация ТАСС о полете прозвучала по радио практически одновременно с реальным спуском Гагарина. По всей вероятности, колхозники действительно поначалу встретили его с определенным беспокойством – ведь некоторые из них, видимо, ушли из дома на работу рано утром и не слышали по радио сообщений о космическом полете…

Кому же все-таки выпала возможность первым встретить космонавта? Лысенко с товарищами или женщине с ребенком, о которых упоминает сам Гагарин? «А, я и позабыл, – поправляется Лысенко. – Все верно, когда мы пришли туда, где он сел, жена местного лесника, Тахтарова, сажала картошку со своей внучкой, у них там рядом был участок. Когда он приземлился, нас там не было. Она испугалась и хотела убежать. А потом уж он нас увидел.

В тот же день на этом месте, примерно там, где ноги Гагарина, вернувшегося из космоса, впервые коснулись земли, поставили нехитрый столбик с табличкой:

НЕ ТРОГАТЬ

12.04.61

10 ч. 55 м.

моск. врем.

Через два дня там был установлен более солидный каменный обелиск с надписью: „Здесь приземлился Ю. А. Гагарин“. Но никакие памятные знаки не отметили, куда упал его опустевший корабль. Гагарин катапультировался на большой высоте и потому успел отдалиться от спускаемого аппарата и приземлился в двух километрах от него. В современных документах нет ясности по этому вопросу. Зафиксировать место падения капсулы означало бы раскрыть секрет – тот факт, что Первый Космонавт приземлился отдельно от аппарата, на своем собственном парашюте. Однако сведения, хоть и не вполне официальные, о падении капсулы имеются. Считается, что она упала на берегу одного из притоков Волги, – на лугу играли дети, и они увидели, как в опасной близости от плотины опускается шар. Он выбил вмятину в мягкой земле. Сегодня она ничем не отличается от тысячи таких же углублений в податливой почве окрестных полей.

Две школьницы, Тамара Кучалаева и Татьяна Макарычева, подбежали посмотреть на удивительный предмет. „Мы должны были сидеть в школе на уроке, но все мальчишки убежали. Они видели, как по небу летит какой-то шар, – рассказывает Татьяна. – Он был огромный. Он упал, подскочил, снова упал и замер, так и лежал на боку. Там, куда он ударился в первый раз, [в земле] появилась большая дырка. Мальчишки побежали и забрались в эту яму. Они нашли там много тюбиков с космической едой, притащили их в школу и сказали нам, что приземлился космический аппарат“.

Работая над книгой, я встретился с Тамарой Кучалаевой и Татьяной Макарычевой. Две спортивные, привлекательные женщины были несколько удивлены, что их ностальгический поход по холмам и долинам в поисках места приземления космического аппарата оказался не очень-то легким. „Вот сегодня мы сюда дошли и уже устали, но вы себе представить не можете, как быстро мы в детстве бегали! – говорила Тамара. – Мы услышали новости по радио и все запрыгали от восторга“. Мальчики гордо раздавали найденные тюбики космической еды. А Татьяна вспоминала: „Некоторым повезло, им достался шоколад. – А другим – картофельное пюре. Помню, я попробовала и выплюнула. Если бы нам эти штуки сегодня предложили, мы бы отказались“.

К тому времени дети (и многие взрослые) уже вовсю лазили вокруг и внутри шара в поисках сувениров. Наконец прибыл армейский отряд для охраны объекта, но солдат оказалось слишком мало. Тамара рассказывала: „Они нас пытались испугать. Кричали: „Уходите, уходите! Может взорваться!“ Но их угрозы на нас совершенно не действовали“.

У жителей Саратовской области была возможность собрать кое-какие памятные сувениры. Гагарин освободился от парашюта, как только приземлился, потому что немного беспокоился, как бы ветер не сшиб его с ног. Вскоре этот парашют пропал, а более крупный купол, на котором спускался шар, изорвали на кусочки охотники за сувенирами. Тяжелая крышка люка тоже где-то приземлилась, как и отделяемый приемопередатчик и другие компоненты аварийного запаса, а также крышка второго люка, закрывавшая парашютный отсек шара.

Все эти предметы пережили любопытные приключения, прежде чем их нашли. Вот, к примеру, история с лодкой-плотом. Если бы шар опускался в океан, Гагарин мог бы оставаться в аппарате вплоть до самого приводнения, потому что удар о воду был бы гораздо слабее удара о землю. Однако не существовало никакой гарантии, что шар продержится на воде длительное время. Космонавту пришлось бы как можно быстрее забираться на надувной спасательный плот. В действительности он опустился на территорию России в полном соответствии с планом, так что нетронутый плот остался внутри шара. Видимо, кто-то взял его без спросу и через пару дней отправился с ним порыбачить на одном из притоков Волги. Вскоре в этот район прибыло большое подразделение КГБ и потребовало, чтобы местные жители вернули всё оборудование, похищенное из „Востока“, в том числе и плот. О, прибывшие просили „очень вежливо и вполне дружелюбно“: они пригрозили, что, если пропавшее снаряжение не будет немедленно возвращено, всех жителей Смеловки арестуют. Тракторист Лысенко вспоминал, как все забегали: „Может, что-то и порвали, а что-то пропало. Может, лучше никому не говорить… Парнишки нашли лодку. Явились кагэбэшники и говорят: „Государственная собственность. Мы ее должны забрать“. Они заходили во все дома. На всех давили“.

Журналисту Ярославу Голованову есть что добавить к этому рассказу: „В конце концов особисты нашли свое сокровище, и бедному рыболову оставалось только юлить: „Вы уж извините, но лодка-то сдулась, да и порвалась“. Ребята из КГБ решили развеять измышления рыболова: „Лодка в отличном состоянии. Нигде не порвана“, – заявили они“.

Судя по всему, сотрудникам КГБ не хотелось сообщать начальству, что кто-то из местных забавлялся с историческими реликвиями из снаряжения Первого Космонавта, прежде чем им, сотрудникам, удалось все собрать.

Гагарину пришлось исполнять общественный долг, едва его ноги коснулись земли при посадке. Пожилую женщину и ее внучку требовалось успокоить, заверив, что он не вражеский шпион. Колхозным парням из Смеловки – сказать, что он действительно не хочет, чтобы их забыли, ведь они отнеслись к нему очень дружелюбно. А теперь всё вокруг заполонили военные, и к нему подошел майор Гасиев, возглавлявший поисковую команду. Гагарин лихо отдал честь и произнес:

– Товарищ майор! Космонавт Советского Союза старший лейтенант Гагарин выполнил…

– Да ты уже майор!.. Пока летал, тебе присвоили звание „майор“, – объявил Гасиев, улыбаясь. Равные по званию дружески обнялись, и Гасиев конечно же засыпал его вопросами2.

Теперь следовало оформить рекорд высоты. Спортивный комиссар Иван Борисенко сообщил Гагарину, что космонавту нужно подписать некоторые документы. В 1978 году Борисенко писал о том, как „подбежал к спускаемому аппарату, возле которого стоял улыбающийся Гагарин“. Едва ли: капсула упала в двух километрах, поэтому Борисенко, по всей видимости, встретился с космонавтом на месте его самостоятельного приземления или же на каком-то другом поле близ Смеловки, а рядом стоял большой вертолет, готовый доставить Гагарина в Энгельс, на авиабазу. Таким образом, уже вскоре после приземления Первый Космонавт беспечно подмахнул целую стопку беззастенчивого борисенковского вранья3.

В вертолете Гагарин вежливо и с энтузиазмом отвечал на все вопросы, которыми его забрасывали сопровождающие военные. На что похожа Земля из космоса? А каково это – в невесомости? Он начинал понимать, что повсюду его будут спрашивать почти об одном и том же. Но вдруг он ненадолго притих. По словам Голованова, космонавт сказал: „А вот Луну так и не удалось посмотреть. Но это не беда – посмотрю в следующий раз“4. И он приободрился и стал отвечать на новые вопросы.

Генерал Стученко встретил Гагарина на летном поле в Энгельсе и сразу же, как свидетельствует Голованов, перед космическим путешественником встала новая сложная социальная проблема.

– Юрий Алексеевич, в боях за освобождение Гжатска был только один командир. Вы ведь меня помните?

– Нет, не помню. – Неудачный ответ. Стученко явно огорчился, и Гагарину пришлось быстро соображать, как поправить положение. – Я хочу сказать, лица вашего не помню. Но я помню, что командир был. Так это вы? Как здорово! Значит, вы мой двойной крестный отец. Один раз вы меня спасли от фашистов, а теперь вы меня встречаете из космоса!

Этот отклик оказался более удовлетворительным. Стученко спросил:

– Как вы смотрите на то, чтобы мы послали в Москву самолет за вашей женой? Валентину привезут сюда, и вы сможете полететь домой вместе.

Еще одно неудобство: как отказаться от столь любезного предложения, исходящего от старшего по званию, да еще от генерала.

– Большое вам спасибо за заботу, товарищ генерал, но, боюсь, не получится. Валя сейчас сидит с нашей новорожденной дочкой.

Эта часть разговора тоже прошла вполне безоблачно. Стученко проводил Гагарина в офицерскую казарму базы, откуда тот мог позвонить родным и рапортовать об успешном полете Первому секретарю КПСС по специальной защищенной линии. Космонавт говорил очень осторожно, отлично зная, что каждое его слово зафиксируют для потомства. „Советский человек в космосе“, брошюра ТАСС, отпечатанная сразу же после полета, полностью воспроизводит этот диалог5.

– Я рад слышать вас, дорогой Юрий Алексеевич.

– Никита Сергеевич, счастлив доложить вам, что первый космический полет успешно завершен.

Хрущев какое-то время продолжал официозную беседу, но не мог удержаться от обычных вопросов.

– Скажите, Юрий Алексеевич, как вы чувствовали себя в полете, как протекал этот первый космический полет?

– Я чувствовал себя хорошо… Во время полета я видел Землю с большой высоты. Были видны моря, горы, большие города, реки, леса.

А теперь – главное удовольствие для Хрущева.

– Мы вместе с вами, вместе со всем нашим народом торжественно отпразднуем этот великий подвиг в освоении космоса. Пусть весь мир смотрит и видит, на что способна наша страна, что может сделать наш великий народ, наша советская наука.

Гагарин должным образом разделил его чувства:

– Пусть теперь все страны догоняют нас!

– Правильно! Пусть капиталистические страны догоняют нашу страну!

По словам Федора Бурлацкого, одного из ближайших помощников Хрущева, на того произвела большое впечатление жизнерадостность Гагарина и энтузиазм, звучавший в его ответах. Он искренне хотел поскорее увидеть молодого человека в Москве, чтобы вместе с ним два дня отмечать это событие – пышно и широко.

– Спасибо, Никита Сергеевич, – сказал Гагарин в завершение. – Еще раз благодарю вас за большое доверие, оказанное мне, и заверяю, что и впредь готов выполнить любое задание Советской Родины.

Может быть, он думал о Луне. В конце концов, Сергей Павлович Королев перед самым стартом вложил в его руку копию вымпела лунной станции и заметил: возможно, когда-нибудь он подберет оригинал…

Остановка в Энгельсе стала недолгой передышкой. Он сделал необходимые звонки, а затем сел в более мощный самолет – Ил-14 и отправился в Куйбышев, лежащий примерно в 350 километрах к северо-востоку от Саратова. Там он день-два отдохнет, а утром четырнадцатого полетит в Москву.

Через час после того, как ракета Гагарина оторвалась от стартовой площадки, Титов, Ивановский, Галлай, Каманин и большая делегация Байконура погрузилась на борт самолета Ан-12, направлявшегося в Куйбышев. В списке пассажиров больше всего было заметно отсутствие Королева. Он все еще следил за переговорами между далекими наземными станциями и слушал сообщения с судов, отслеживавших финальную фазу орбитального движения „Востока“ и его спуск. (Позже они с Олегом Ивановским вылетели в Саратовскую область, чтобы проконтролировать вывоз шара.)

Настроение у Титова было странное, возможно, даже несколько угрюмое. Он рассказывал: „Мы сели на территории Куйбышевской военно-воздушной базы, там же располагался большой авиационный завод, где выпускали пассажирские самолеты. Потом на Ил-14 прилетел Юра. Его привезли из-под Саратова. Вокруг него толпились генералы, а я был всего лишь старший лейтенант с очень маленькими звездочками. Но мне интересно было узнать, каково это – быть в невесомости? Юра спускался по трапу, и я всех растолкал. Они на меня уставились: „Что это за полоумный лейтенантик?“ Мы, все прочие космонавты, были людьми, так сказать, засекреченными [никому не известными]. Но тут я добрался до Юры. „Как там невесомость?“ – спросил я. „Нормально“, – ответил он. Так мы впервые встретились после его полета“.