Текст книги "Избранные произведения. Том II"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 88 (всего у книги 127 страниц)

– С меня довольно, – возвестил Малыш в один прекрасный вечер. – Я как следует поразмыслил и решил, что с меня довольно. Надсмотрщиком за рабами я бы еще мог быть, но надсмотрщиком за калеками – это мне не по нутру. Им с каждым днем становится все хуже. Двадцать человек – больше я не могу выгнать на работу. Сегодня вечером я позволил Джексону остаться в постели. Он готов был покончить с собой. Я видел – это ему засело в голову. От работы никакой пользы.

– Я тоже так решил, – ответил Смок. – Мы отпустим всех, за исключением двенадцати человек. А хвойный чай продолжать?

– Никакого толку.

– Я готов согласиться и с этим. Но ведь во всяком случае он и не вредит им.

– Еще самоубийство, – возвестил Малыш на следующее утро. – На этот раз Филипс. Я уже несколько дней ждал этого.

– Мы работаем впустую, – пробормотал Смок. – А что бы ты предложил, Малыш?

– Кто? Я? У меня нет никаких предложений. Пусть все идет как идет.

– Но ведь это значит, что они все перемрут! – запротестовал Смок.

– Кроме Уэнтворта, – буркнул Малыш, который уже давно разделял антипатию своего товарища к этому человечку.

Необъяснимый иммунитет Уэнтворта ставил Смока в тупик. Каким образом он один из всех избежал цинги? Почему Лора Сибли ненавидит его? И вместе с тем юлит перед ним, что-то выпрашивает? Что? Чего он не хотел дать ей?

Смок неоднократно делал попытки застигнуть Уэнтворта врасплох во время обеда. Единственное, что он заметил подозрительного, – это подозрительное отношение самого Уэнтворта к нему. Тогда он взялся за Лору Сибли.

– Сырой картофель излечил бы всех, – сказал он как-то прорицательнице. – Я знаю. Я видел, как он действует.

По ее глазам, загоревшимся сначала верой, а потом ненавистью, он понял, что напал на верный след.

– Почему вы не захватили на пароход хоть сколько-нибудь картофеля?

– Был у нас картофель. Но, поднявшись по реке, мы продали его в форте Юкон очень выгодно. У нас осталось много сушеной картошки – мы знали, что сушеная дольше держится.

– И вы весь свежий продали? – спросил Смок.

– Да. Откуда мы могли знать?

– А не осталось ли двух-трех мешков? Не завалились ли они где-нибудь на пароходе случайно?

Она покачала головой, не совсем решительно, как ему показалось.

– А может быть – все-таки где-нибудь? – настаивал он.

– Откуда я знаю? – раздраженно ответила она. – Я не заведовала провиантом.

– Стало быть, им заведовал Эймос Уэнтворт, – тут же догадался Смок. – Очень хорошо. Ну, а как по-вашему – так, между нами? Не думаете ли вы, что у Уэнтворта где-нибудь припрятан сырой картофель?

– Нет, безусловно, нет. Как бы он мог это сделать?

– А может быть?

Она только пожала плечами.

7

– Уэнтворт – свинья, – был приговор Малыша, когда Смок поделился с ним своими подозрениями.

– И Лора Сибли тоже, – прибавил Смок. – Она убеждена, что у него есть картофель, но скрывает это от других, уговаривая его поделиться с нею.

– А он не дает, а? – Малыш обрушил на человеческую подлость серию изысканнейших проклятий и остановился, чтобы перевести дух.

Вечером, когда в лагере стонали и спали, или стонали и не спали, Смок зашел в неосвещенную хижину Уэнтворта.

– Выслушайте меня, Уэнтворт, – сказал он. – Вот в этом мешке у меня золотого песку на тысячу долларов. Я считаюсь в этой стране богачом и могу себе позволить подобную роскошь. Меня, кажется, тоже начинает пробирать. Суньте мне в руку сырую картофелину – и песок ваш. Получайте!

И Смок вздрогнул, когда Эймос Уэнтворт протянул в темноте руку и схватил золото. Смок услышал, как он рылся под одеялом, и почувствовал, что в руку ему сунули самую настоящую картофелину.

Смок не стал ждать утра. В лагере было двое безнадежно больных, с минуты на минуту ждали их смерти. Смок и Малыш направились в их хижину. Там они раздавили и растерли в чашке тысячедолларовую картофелину вместе с кожурой и приставшей к ней землей – получилась густая жидкость, и они вливали ее, по нескольку капель на прием, в жуткие черные дыры, бывшие когда-то ртами. Всю долгую ночь они сменяли друг друга, давая больным по каплям картофельный сок.

К вечеру следующего дня в состоянии обоих больных произошла чудесная, просто невероятная перемена. А когда через сорок восемь часов картофельный сок закончился, опасность уже миновала, хотя до полного излечения было еще далеко.

– Слушайте, что я намерен сделать, – сказал Смок Уэнтворту. – У меня есть кое-какое имущество в этой стране, и моя расписка ходит здесь как наличные деньги. Я дам вам по пятьсот долларов за картофелину, на общую сумму до пятидесяти тысяч долларов. Это выходит сто картофелин.

– А золотого песку у вас больше нет? – осведомился Уэнтворт.

– Мы с Малышом наскребли все, что у нас было. Но, говоря откровенно, мы с ним стоим по меньшей мере два миллиона.

– У меня нет картофеля, – сказал наконец Уэнтворт. – Очень бы я хотел, чтобы он у меня был. Та картофелина, что я вам дал, была у меня единственная. Я берег ее всю зиму на тот случай, если схвачу цингу. Я продал ее только для того, чтобы выбраться из этих краев.

Несмотря на отсутствие картофельного сока, оба больные, которых им лечили, продолжали поправляться. Положение же остальных все ухудшалось. На четвертое утро пришлось хоронить три страшных тела. Малыш молча выполнил ужасную работу, которую считал хуже всякой пытки, а потом заявил Смоку:

– До сих пор ты все делал по-своему. Теперь мой черед.

Он ринулся прямо в хижину Уэнтворта. О том, что там происходило, Малыш никогда не распространялся. Когда он вышел оттуда, с его ободранных кулаков сочилась кровь, но зато лицо Уэнтворта долго носило следы основательного избиения, а голова бессильно свисала набок на полупарализованной шее. Последнее находило свое объяснение в черных и синих отпечатках четырех пальцев на одной стороне его горла и одного сине-черного пятна на другой.

Затем Смок и Малыш вместе вторглись в хижину Уэнтворта и, вышвырнув его в снег, перевернули там все вверх дном. Лора Сибли лихорадочно помогала им искать.

– Вы-то, положим, ничего не получите, старуха, хотя бы мы нашли целую тонну, – успокоил ее Малыш.

Но их постигло не меньшее разочарование, чем прорицательницу. Они ничего не нашли, хоть и разрыли весь пол.

– По-моему, его нужно поджаривать на медленном огне, пока он не заговорит, – предложил Малыш.

Смок неодобрительно покачал головой.

– Это убийство, – продолжал Малыш. – Он убивает этих бедняг так же, как если бы он попросту пробил им черепа.

Прошел еще день, посвященный бдительному наблюдению за каждым движением Уэнтворта. Несколько раз, когда он с ведром в руках направлялся к ручью, они как бы случайно приближались к его хижине, и он каждый раз бежал обратно, не набрав воды.

– Картофель спрятан в хижине, – сказал Малыш. – Это так же верно, как то, что Уэнтворт – свинья. Но где? Ведь мы же перерыли ее всю. – Он встал и натянул рукавицы. – Я найду картофель, хотя бы мне пришлось снести всю эту лачугу.

Он взглянул на Смока. Смок сидел с застывшим, отсутствующим взглядом и не слушал его.

– Что с тобой? – гневно спросил Малыш. – Только не говори мне, что ты схватил цингу!

– Стараюсь вспомнить что-то.

– Что?

– Не знаю. В том-то и беда. Во всяком случае, что-то важное… Если бы только вспомнить!

– Слушай, Смок, не раскисай, пожалуйста, – взмолился Малыш. – Подумай обо мне. Плюнь ты на свои размышления. Идем, помоги мне свернуть эту лачугу. Я бы поджег ее, если бы не боялся изжарить нашу картошку.

– Есть! – взревел Смок, вскакивая на ноги. – Как раз это я и старался вспомнить. Где жестянка с керосином? Я с тобой, Малыш! Картофель наш!

– Что я должен делать?

– Смотреть, что буду делать я, больше ничего, – самодовольно усмехнулся Смок.

Через несколько минут, при слабом зеленоватом мерцании северного сияния, приятели крались к хижине Эймоса Уэнтворта. Осторожно и бесшумно облили они керосином балки, обратив особое внимание на дверную и оконную рамы. Потом чиркнули спичкой и стали наблюдать, как разгорается пламя.

Они увидели, как Уэнтворт выскочил из хижины, дико уставился на пламя и нырнул обратно.

Не прошло и минуты, как он появился вновь, – на этот раз медленно, согнувшись пополам под тяжестью мешка, вид которого не оставлял сомнений относительно своего содержимого. Как два голодных волка, кинулись на него Смок и Малыш. Слева и справа обрушились на него два удара. Он упал под тяжестью своего мешка, который Смок тотчас же схватил обеими руками. В то же мгновение Уэнтворт обвил его колени и поднял к нему бледное, перекошенное лицо.

– Дайте мне дюжину, только дюжину! – взвыл он. – Полдюжины – берите себе остальное! – Он оскалил зубы и, охваченный слепой яростью, нагнул голову, чтобы укусить Смока за ногу, но тут же передумал и снова начал молить. – Только полдюжины! – скулил он. – Только полдюжины! Я собирался отдать его вам завтра. Да, завтра! Так я решил. В них – жизнь! Жизнь! Только несколько штук!

– Где другой мешок? – рявкнул Смок.

– Я все съел, – честно признался Уэнтворт. – Этот мешок – все, что осталось. Дайте мне хоть несколько штук. Можете взять остальное.

– Сожрал! – взвизгнул Малыш. – Целый мешок! А те бедняги подыхали без картофеля! Вот тебе! И еще! И еще! И еще! Свинья! Боров!

После первого же удара Уэнтворт оторвался от колен Смока. Второй удар опрокинул его в снег. Но Малыш продолжал бить его ногами.

– Ногти на пальцах обломаешь, – заметил Смок. Это было все, что он нашел нужным сказать.

– Я работаю пяткой, – ответил Малыш. – Обрати внимание. Я вгоню ему ребра в брюхо. Ну-ка получай! Жалко, что на мне мокасины, а не сапоги. Ах ты, боров!

8

В ту ночь в лагере никто не спал. Смок и Малыш обходили хижины, вливая чудотворный картофельный сок, по четверть ложки на прием, в жалкие, изуродованные рты больных. Они продолжали работать весь следующий день, сменяя друг друга.

Больше не было умирающих. Самые безнадежные больные начали быстро поправляться. На третий день люди, неделями не встававшие с коек, выползли с костылями на свежий воздух. В тот день солнце, уже два месяца клонившееся к северу, в первый раз приветливо улыбнулось над хребтом ущелья.

– Ни одной штуки! – говорил Малыш скулящему Уэнтворту. – Цинга вас даже не коснулась. Вы съели целый мешок и застраховали себя от цинги на добрых двадцать лет. Познакомившись с вами, я начал понимать Бога. Я всегда удивлялся, почему он позволяет жить сатане. Теперь я понимаю. Он позволяет ему жить точно так же, как я позволяю жить вам. И все-таки это вопиющая несправедливость!

– И вот мой совет, – сказал Смок Уэнтворту. – Эти люди быстро поправляются. Через неделю мы с Малышом тронемся в путь, так что защищать вас будет некому, когда они примутся за вас. Снимайтесь отсюда. До Доусона восемнадцать дней пути.

– Собирай пожитки, Эймос, – прибавил Малыш. – Не то моя расправа покажется тебе безделицей рядом с тем, что сделают с тобой эти выздоравливающие.

– Джентльмены, выслушайте меня, молю вас, – хныкал Уэнтворт. – Я чужой в этих краях. Я не знаю здешних дорог. Я заблужусь. Позвольте мне ехать с вами. Я дам вам тысячу долларов, если вы позволите мне ехать с вами.

– Ладно, – злорадно ухмыльнулся Смок. – Если Малыш согласится.

– Кто? Я? – Малыш выпрямился с величайшим усилием. – Я – ничтожество. Я – червяк, гусеница, брат головастика, мухин сын. Я не боюсь и не стыжусь ничего, что ползает и копошится на земле. Но путешествовать с этой ошибкой мироздания? Отойди, человек! Меня тошнит.

И Эймос Уэнтворт удалился, один как перст, волоча сани с продовольствием, рассчитанным до Доусона. Не успел он пройти милю, как его нагнал Малыш.

– Эй, ты, пойди сюда, – приветствовал он Эймоса. – Поближе! Так. Вытряхивай!

– Я не понимаю… – пискнул Уэнтворт, содрогаясь при воспоминании о двух затрещинах, полученных им от Малыша.

– А тысячу долларов, это ты понимаешь? Тысячу долларов, которую Смок заплатил тебе за ту картофелину? Ну, пошевеливайся!

Уэнтворт молча передал ему мешок.

– Я надеюсь, что тебя укусит хорек, и ты сдохнешь от водобоязни, – было напутственное слово Малыша.

Яичная афера

1

Морозным зимним утром Люсиль Эрол вошла в доусонский магазин А. С. Company и подозвала Смока Беллью к прилавку с галантерейными товарами. Приказчик в это время открыл дверь в склад, и, несмотря на то что большая печка была раскалена докрасна, Люсиль поспешно надела снятые было рукавицы.

Смок тотчас же повиновался ее зову. Во всем Доусоне не было мужчины, которому не польстило бы внимание Люсиль Эрол, эстрадной певицы в маленькой труппе, дававшей вечерние представления в оперном театре «Палас».

– Умереть можно со скуки, – пожаловалась она кокетливо-капризным тоном, как только они обменялись рукопожатием. – Целую неделю нечего делать. Маскарад, который собирался устроить Скиф Митчел, отложен. Ни крупицы золотого песка в обращении. Фойе в театре пусты. Из Штатов уже две недели нет почты. Все забрались в свои берлоги и завалились спать. Надо что-нибудь предпринять. Необходимо оживить город – и мы с вами можем это сделать. Если кто-нибудь вообще может расшевелить наших горожан, так это только мы с вами. Знаете, я порвала с Уайльдом Уотером.

Два видения почти одновременно возникли перед мысленным взором Смока. Одним из них была Джой Гастелл; другим – он сам, распростертый на пустынной снежной дороге, под холодной полярной луной, чисто и со знанием дела подстреленный упомянутым Уайльдом Уотером. Явное нежелание Смока заняться встряской Доусона в компании с Люсиль Эрол не укрылось от внимания певицы.

– Пожалуйста! Мне безразлично, что вы об этом думаете! – сказала она и надула губки. – Если я вешаюсь вам на шею, то вам бы следовало выказать больше внимания ко мне.

– У некоторых людей от неожиданной радости бывал разрыв сердца, – пробормотал Смок, неумело изображая восторг.

– Лжец, – кокетливо отпарировала она. – Вы больше всего на свете боитесь этого. Так вот, мистер Смок Беллью, я не намерена влюбляться в вас, а если вы вздумаете влюбиться в меня, то вам придется иметь дело с Уайльдом Уотером. Вы ведь знаете его. Кроме того я… я, в сущности, вовсе и не порывала с ним.

– Продолжайте ваши шарады. Может быть, я и догадаюсь, что вы задумали.

– Тут нечего догадываться, Смок. Я прямо скажу вам, в чем дело. Уайльд Уотер думает, что я порвала с ним, понимаете?

– Так что же – порвали вы с ним или нет?

– Да нет же, конечно! Но пусть это останется между нами. Он думает, что я порвала с ним, – я подняла такой шум, словно в самом деле бросаю его навсегда. Впрочем, он только этого и заслуживает.

– А при чем тут я? – осведомился Смок.

– То есть как при чем? Вы загребаете кучу денег, мы поднимем Уайльда Уотера на смех, мы встряхнем Доусон, а самое главное, самое существенное – Уайльд Уотер чуточку притихнет. Ему это необходимо. Он… как бы это сказать… он слишком буйный. А все потому, что он огромный детина, и у него столько заявок, что он им счет потерял.

– И потому, что он помолвлен с очаровательнейшей женщиной во всей Аляске, – вставил Смок.

– Да, и поэтому тоже. Но ведь это еще не причина беситься. Вчера его снова прорвало. Усеял пол бара «М и М» золотым песком. Не меньше чем на тысячу долларов. Взял, развязал мешок и начал швырять золото под ноги танцорам. Вы, конечно, уже слышали?

– Да, сегодня утром. Хотел бы я быть уборщиком в этом учреждении. И все-таки я ничего не понимаю. При чем тут я?

– Послушайте, он чересчур необуздан. Я расторгла нашу помолвку, и теперь он ходит и шумит, словно у него и вправду разбито сердце. Вот тут и завязка истории. Я люблю яйца.

– Их больше нет! – в отчаянии воскликнул Смок. – Что делать? Что делать?

– Подождите.

– Но что значат яйца и аппетит для вашей истории? – спросил он.

– Все, если вы только будете слушать.

– Слушаю, слушаю, – пропел он.

– Так слушайте же, ради Бога! Я люблю яйца. В Доусоне они – редкость.

– Верно. Это я тоже знаю. Больше всего их в ресторане Славовича. Порция ветчины с одним яйцом – три доллара. Порция ветчины с двумя яйцами – пять долларов. Иначе говоря – два доллара яйцо в розницу. Только богачи, Эролы и Уайльды Уотеры могут позволить себе такую роскошь.

– Он тоже любит яйца, – продолжала она. – Но не в этом дело. Их люблю и я. Я завтракаю ежедневно в одиннадцать утра у Славовича. И постоянно съедаю два яйца. – Она выразительно помолчала. – Предположите, только предположите, что кто-нибудь скупает все яйца.

Она замолчала. Смок посмотрел на нее восхищенным взглядом и в глубине души одобрял выбор Уайльда Уотера.

– Вы не слушаете, – сказала она.

– Продолжайте, – ответил он. – Я сдаюсь. Так что же будет?

– Вот глупый! Вы ведь знаете Уайльда Уотера. Как только он увидит, что я тоскую по яйцам, – а я читаю в его душе, как в открытой книге, и умею делать тоскующий вид, – что он, по-вашему, сделает?

– Говорите, говорите!

– Он, разумеется, побежит к тому, кто скупил яйца. Он скупит всю партию, сколько бы она ни стоила. Картина: я прихожу в одиннадцать часов к Славовичу. За соседним столом сидит Уайльд Уотер. Он будет ходить туда, как на службу. «Два яйца в мешочке», – говорю я официанту. «К сожалению, мисс Эрол, яиц больше нет», – отвечает лакей. Тогда начинает говорить Уайльд Уотер медвежьим своим голосищем: «Официант, шесть яиц всмятку». И тот отвечает: «Слушаюсь, сэр» и несет яйца. Картина: Уайльд Уотер искоса поглядывает на меня, а я становлюсь похожей на негодующую ледяную сосульку и начинаю пробирать официанта. «К сожалению, мисс Эрол, это – собственность мистера Уайльда Уотера. Он скупил все яйца, мисс». И вот вам картина: Уайльд Уотер торжествует и старается изо всех сил сделать невинное лицо, съедая свои шесть яиц.

И еще картина: сам Славович приносит мне два яйца в мешочке и говорит: «Привет от мистера Уайльда Уотера, мисс». Что же мне остается делать? Мне остается только улыбнуться Уайльду Уотеру, и тогда, разумеется, все начинается сначала. И в результате он будет думать, что сделал чрезвычайно выгодное дело, скупив всю партию яиц хотя бы по десять долларов за штуку.

– Дальше, дальше! – настаивал Смок. – При чем же тут я?

– Глупенький! Вы-то и скупите яйца! Вы начнете скупать их сегодня же, сейчас же. Вы можете купить все яйца в Доусоне по три доллара за штуку и продать их Уайльду Уотеру по любой цене. Потом мы расскажем правду. Весь город будет смеяться над Уайльдом Уотером. И он, пожалуй, умерит свой пыл. Мы же с вами поделим славу. Вы заработаете кучу денег, а Доусон будет покатываться со смеху. Конечно, если эта спекуляция кажется вам рискованной, то я могу дать вам денег на покупку яиц.

Этого Смок не мог вынести. Будучи простым смертным, да еще уроженцем Запада, со своеобразными понятиями насчет денег и женщин, он с негодованием отверг предложенный ею песок.

2

– Эй, Малыш! – окликнул Смок своего компаньона, быстро шагавшего по другой стороне главной улицы, с бутылкой, в которой была какая-то замерзшая жидкость. – Где ты пропадаешь все утро? – прибавил он, подойдя к Малышу.

– У доктора, – ответил тот, показывая бутылку. – С Салли что-то неладно. Я осматривал ее вчера за вечерней кормежкой. У нее вылезли все волосы на морде и на боках. Доктор говорит…

– Это неважно, – нетерпеливо перебил его Смок. – Дело в следующем…

– Какая муха тебя укусила? – с негодованием спросил Малыш. – Ты хочешь, чтобы Салли ходила облезлой по такой мерзкой погоде?

– Салли может подождать. Послушай-ка…

– Не может она ждать, говорю я тебе! Ты становишься жестоким к животным! Салли замерзнет! Чего ради ты в такой горячке?

– Сейчас все расскажу, Малыш. Но только сделай мне одно одолжение.

– Пожалуйста, – галантно сказал немедленно успокоившийся Малыш. – В чем дело? К черту Салли! Весь к твоим услугам.

– Я хочу, чтобы ты купил мне яйца.

– Ну, конечно, и одеколон, и рисовую пудру, и что еще? А несчастная Салли пусть облезает, как черт знает что? Послушай, Смок, если тебе так хочется вести светский образ жизни, так ты уж покупай себе яйца сам.

– Я и буду покупать их. Только я хочу, чтобы ты мне помогал. Молчи и слушай, Малыш. Слово предоставляется мне. Иди прямо к Славовичу. Плати ему до трех долларов за штуку и купи у него все яйца, какие есть.

– Три доллара? – застонал Малыш. – А я только вчера слышал, что у него на складе лежит семьсот штук яиц. Две тысячи сто долларов за куриный помет! Слушай, Смок, что я тебе скажу. Немедленно беги к врачу. Он займется тобой. Он вкатит тебе на первый раз всего-навсего унцию чего-нибудь такого – и дело с концом. А я тем временем отнесу домой бутылку.

Но Смок схватил приятеля за плечо.

– Смок, я для тебя готов на все, – серьезно запротестовал Малыш. – Если бы ты застудил себе голову и переломил себе обе руки, то я бы дни и ночи дежурил у твоей постели и утирал бы тебе нос. Но будь я проклят во веки веков, если я выброшу две тысячи сто хороших звонких долларов на куриный помет!

– Доллары не твои, а мои, Малыш. Я хочу сделать дело. Я намерен скупить все яйца в Доусоне, в Клондайке и Юконе. И ты должен помочь мне. У меня нет времени рассказывать тебе суть дела – отложим это пока. Но если хочешь, можешь войти в долю, твоя половина. Факт тот, что нужно купить яйца. Лети к Славовичу и покупай.

– А что я скажу ему? Он ведь поймет, что я не собираюсь их съесть.

– Не говори ничего. Пусть скажут деньги. Он продает яйца в вареном виде по два доллара за штуку. Предложи ему по три доллара за сырое яйцо. Если он начнет расспрашивать, скажи ему, что ты собираешься разводить кур. Словом, мне нужны яйца. Принимайся за дело; разнюхай и скупи все яйца, какие есть в Доусоне. Валяй! И не забудь, что у маленькой женщины с лесопилки – у той, что шьет мокасины, тоже имеется дюжины две.

– Ладно, Смок, пусть будет так, как ты говоришь. Но больше всего, кажется, у Славовича?

– Да. Лети! Вечером посвящу тебя в подробности.

Но Малыш потряс бутылкой.

– Сперва я отнесу домой лекарство для Салли. Яйца могут подождать. Если их еще не съели, то их и не съедят, пока я займусь бедной хворой собакой, которая неоднократно спасала жизнь и тебе и мне.

3

Никогда еще ни один товар не скупался с такой быстротой. В три дня все яйца в Доусоне, за исключением нескольких дюжин, перешли в руки Смока и Малыша. Смок оказался более сговорчивым покупателем. Он не краснея признался, что купил у некоего старика из Клондайк-сити двадцать два яйца по шесть долларов за штуку. Большинство же яиц скупил Малыш, причем немилосердно торговался. Женщине, шьющей мокасины, он заплатил всего по два доллара за штуку и хвастался тем, что надул Славовича, забрав у него всю партию в семьсот пятьдесят яиц по весьма умеренной цене – два с половиной доллара за штуку. Зато он жаловался на маленький ресторанчик по ту сторону улицы, который умудрился содрать с него по два доллара семьдесят пять центов за жалкие сто тридцать четыре яйца.

Несколько дюжин, которые им еще не удалось купить, находились у двоих. С женщиной-индианкой, жившей в хижине за госпиталем, вел переговоры Малыш.

– Сегодня я покончу с ней, – заявил он на четвертый день. – Вымой посуду, Смок. Я буду дома через несколько минут, если не рассыплюсь от ее болтовни. Эх, если бы это был мужчина, с ним бы я столковался! Но проклятые женщины – прямо ужасно, как они умеют выматывать душу из покупателя!

Смок вернулся домой после обеда и нашел Малыша растянувшимся на полу и растирающим хвост Салли какой-то мазью, причем лицо его выражало подозрительное безразличие.

– Как дела? – беззаботно спросил Малыш.

– Никак, – ответил Смок. – А что у тебя слышно?

Малыш торжествующе кивнул в сторону небольшой корзинки с яйцами, стоявшей на столе.

– Семь долларов штучка! – прибавил он, после того как минуту втирал мазь.

– А я под конец дошел до десяти, – сказал Смок, – и тогда парень признался мне, что уже продал все, что у него было. Это очень скверно, Малыш. Очевидно, впутался еще кто-то. Эти двадцать восемь яиц могут доставить нам массу неприятностей. Видишь ли, весь успех дела зависит от того, сумеем ли мы забрать все яйца до единого…

Вдруг Смок замолчал и уставился на своего компаньона. С Малышом произошла поразительная перемена: под маской равнодушия в нем бурлило страшное возбуждение. Он закрыл банку с мазью, медленно и тщательно вытер руки о шерсть Салли, прошел в угол комнаты, взглянул на градусник, вернулся обратно и заговорил тихим, ровным и сверхвежливым тоном:

– Пожалуйста, будь добр, повтори, сколько яиц тот человек отказался продать тебе?

– Двадцать восемь штук.

– Гм, – пробормотал Малыш и небрежным кивком выразил свою признательность. Затем со смутным беспокойством посмотрел на плиту. – Кажется, нам придется поставить новую плиту, Смок. В этой так нелепо устроена духовка, что лепешки вечно подгорают.

– Оставь духовку в покое, – рассердился Смок, – и скажи мне, в чем дело.

– Дело? Ах, вы хотите знать, в чем дело? В таком случае, покорнейше прошу вас обратить ваши дивные глаза на сию корзину, помещающуюся на столе. Изволите видеть?

Смок кивнул.

– Так, а теперь я скажу вам одну вещь, всего только одну вещь. В этой корзине лежат считанные, проверенные, не более и не менее как двадцать восемь яиц, стоящие, каждое в отдельности, ровно семь больших, толстых, круглых долларов. Если вы жаждете дальнейшей, подробной информации, то я с радостью и полной готовностью пойду вам навстречу.

– Продолжай, – сказал Смок.

– Так вот, тот дядя, с которым ты торговался, – жирный тупой индеец, не так ли?

Смок кивнул и продолжал кивать при каждом дальнейшем вопросе.

– У него недостает полщеки на одной стороне лица – там, где его цапнул медведь. Прав я? Он торгует собаками, да? Зовут его Джим Рваная Щека? Не так ли? Ну, что?

– Ты хочешь сказать, что мы натолкнулись…

– Друг на друга. Вот именно. Эта женщина – его жена, и живут они на холме за госпиталем. Я мог бы получить эти яйца по два доллара за штуку, если бы ты не сунулся.

– И я тоже, – рассмеялся Смок, – если бы не ты. Но это пустяки. По крайней мере мы знаем, что скупили весь товар. А это самое главное.

В течение следующего часа Малыш выводил что-то огрызком карандаша на полях газеты трехлетней свежести. И чем бесконечней и неразборчивей становились его иероглифы, тем большей радостью озарялось его лицо.

– Вот оно где! – сказал он наконец. – Недурно, ей-богу. Дай-ка, я скажу тебе итог. В нашем распоряжении в данный момент находится ровно девятьсот семьдесят три яйца. Обошлись они нам ровно в две тысячи семьсот шестьдесят долларов, считая золотой песок по шестнадцать долларов за унцию и не учитывая потраченного времени. А теперь слушай. Если мы спустим яйца Уайльду Уотеру по десять долларов за штуку, то заработаем, за всеми вычетами и прочим, чистых шесть тысяч девятьсот семьдесят долларов. Это прямо как на скачках! Мы с тобой вроде букмекеров[48]48
  Букмекер – агент при тотализаторе на скачках.


[Закрыть]. И я участвую в половине. Давай ее сюда, Смок.

4

В одиннадцать часов вечера Смока разбудил Малыш. От его меховой парки валил пар, свидетельствовавший о крепком морозе, а руки его были холодны как лед, когда он прикоснулся к щеке Смока.

– Что еще? – проворчал Смок. – У Салли вылезла последняя шерсть?

– Нет, не то. Я просто хочу сообщить тебе приятные новости. Я говорил со Славовичем. Вернее, Славович говорил со мной, потому что он начал. Он сказал мне: «Малыш, я хочу поговорить с вами насчет яиц. Я держал всю эту историю в секрете. Никто не знает, что я вам их продал. Но если вы задумали спекуляцию, то я могу предоставить вам блестящую возможность». И он не соврал, Смок. Как бы ты думал, что он предложил мне?

– Ну, ну, дальше!

– Так вот. Может быть, это звучит неправдоподобно, но блестящая возможность – это Уайльд Уотер Чарли. Он ищет яйца. Он является к Славовичу, предлагает ему по пять долларов за яйцо и, прежде чем тот успевает рот раскрыть, набавляет до восьми. А у Славовича ни одного яйца. Слово за слово, Уайльд Уотер заявляет Славовичу, что если он узнает, что Славович припрятал их где-нибудь, то он раскроит ему череп. Славовичу приходится сказать, что он продал яйца, но что покупатель пожелал остаться неизвестным. Теперь Славович просит, чтобы мы позволили ему сказать Уайльду Уотеру, кто купил яйца. «Малыш, – говорит он мне, – Уайльд Уотер зарвался, вы можете содрать с него по восьми долларов». – «Восемь долларов, – нет, бабушка! – кричу я ему. – Он будет молить меня, чтобы я уступил их ему по десять». Словом, я сказал Славовичу, что ночью подумаю и наутро дам ответ. Разумеется, мы позволим ему сказать Уайльду Уотеру, кто купил яйца. Так?

– Так, Малыш. Утром первым делом беги к Славовичу. Пускай говорит Уайльду Уотеру, что дело сработали мы.

Через пять минут Малыш снова разбудил Смока:

– Смок! А Смок!

– Да?

– Ни центом меньше десяти?

– Ну конечно, о чем говорить! – сонно ответил Смок.

Утром Смок снова встретил в магазине Люсиль Эрол.

– Дело идет, – сообщил он ей ликующим тоном. – Уайльд Уотер был у Славовича и пытался купить яйца либо вырвать их у него силой. А Славович сказал ему, что все яйца купили мы с Малышом.

Глаза Люсиль Эрол загорелись восторгом.

– Иду завтракать! – воскликнула она. – Попрошу официанта подать яйца, а когда их не окажется, сделаю такую жалобную мину, что камень – и тот смягчится. А вы-то ведь знаете, что у Уайльда Уотера сердце из чего угодно, только не из камня. Он купит всю партию, если даже она обойдется ему в один из его рудников. Я знаю его. Но вы не спускайте ни полцента. Только десять долларов могут удовлетворить меня. И если вы уступите ему, Смок, то я никогда не прощу вам этого.

Когда Смок вечером пришел в хижину, Малыш поставил на стол миску с бобами, кофейник, кислые лепешки, масло, жестянку сгущенных сливок, блюдо с копченой олениной и ветчиной, миску компота из сушеных персиков и крикнул:

– Обед на столе! Только посмотри сначала, что делает Салли.

Смок отложил в сторону сбрую, которую чинил, открыл дверь и увидел, что Салли и Брайт мужественно отбивают нападение шайки соседских собак, прибежавших чего-нибудь раздобыть. Увидел он и еще кое-что, заставившее его поспешно прикрыть дверь и броситься к плите. Он поставил горячую сковородку, на которой только что жарилось мясо, снова на плиту, бросил на нее изрядную порцию масла, достал яйцо, разбил его и выпустил на сковородку. Когда он потянулся за вторым яйцом, к нему подскочил Малыш и судорожно вцепился в его руку.

– Эй, ты! Что ты делаешь? – крикнул он.

– Яичницу, – объяснил Смок, разбивая второе яйцо и стряхивая с себя руку Малыша. – Что с тобой?

– Может, тебе нездоровится? – робко осведомился Малыш, когда Смок разбил третье яйцо и нетерпеливо отпихнул товарища локтем. – Ты уже загубил яиц на тридцать долларов.

– И собираюсь загубить на шестьдесят, – был ответ Смока, хладнокровно разбивавшего яйцо. – Отойди, Малыш. Сюда поднимается Уайльд Уотер. Он будет здесь через пять минут.