Текст книги "Избранные произведения. Том II"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 103 (всего у книги 127 страниц)

– Лучший ткач на фабрике, – сказал матери мастер. – Место останется за ним. С понедельника он может выйти на работу.

– Что же ты не благодаришь его, Джонни? – спросила мать с беспокойством. – Он был сильно болен и все еще не в себе, – извиняясь, объяснила она гостю.

Джонни сидел сгорбившись и не отрывал взгляда от пола. В этом положении он оставался еще долго после ухода мастера. На дворе было жарко, и после обеда он присел на крыльцо. Порой губы его шевелились. Он, казалось, был погружен в бесконечные вычисления.

На следующий день, когда наступила жара, он опять занял свое место на крыльце. На этот раз у него были карандаш и бумага для вычислений, и он мучительно продолжал что-то высчитывать.

– Что идет после миллионов? – спросил он в полдень вернувшегося из школы Вилли. – И как это пишется?

В тот день закончилась его работа. Ежедневно, только уже без карандаша и бумаги, он возвращался на крыльцо. Он был глубоко погружен в созерцание единственного дерева, росшего по ту сторону улицы. Он изучал его много часов подряд и необычайно интересовался тем, как ветер колебал его ветви и заставлял трепетать листья. В течение всей недели он, казалось, углублялся в великое общение с самим собой. В воскресенье, сидя на крыльце, он несколько раз громко рассмеялся, к немалому смущению матери, которая уже много лет не видела его смеющимся.

На следующее утро, до рассвета, она подошла к постели и разбудила его. Он за неделю выспался и открыл глаза без труда, не оказывая сопротивления и не делая попыток уцепиться за одеяло. Он лежал спокойно и говорил спокойно:

– Это бесполезно, мама.

– Ты опоздаешь, – сказала она, думая, что он все еще не проснулся и плохо соображает.

– Я не сплю, мама, и говорю тебе, что это бесполезно. Лучше не трогай меня. Я не собираюсь вставать.

– Но ты лишишься работы! – воскликнула она.

– Я не собираюсь вставать, – ответил он чужим, бесстрастным голосом.

В тот день она сама не пошла на работу. Эта болезнь была хуже всех болезней, какие она до сих пор видела. Лихорадку и бред она могла понять: но это было безумие. Она накинула на него одеяло и послала Дженни за доктором.

Когда тот пришел, Джонни мирно спал, мирно проснулся и позволил пощупать свой пульс.

– С ним все в порядке, – заявил доктор. – Очень изнурен, вот и все. Слишком худ.

– Он всегда был такой, – вставила мать.

– Теперь уйди, мама, и дай мне всхрапнуть.

Джонни говорил мягко и спокойно, и так же мягко и спокойно он повернулся на бок и заснул.

В одиннадцать он проснулся, оделся и прошел на кухню, где застал испуганную мать.

– Я ухожу, мама, – объявил он, – и пришел проститься.

Она закрыла лицо фартуком, опустилась на стул и заплакала. Он спокойно ждал.

– Я так и знала! – рыдала она. – Куда? – спросила она наконец, опустив фартук и глядя на него испуганным взглядом, в котором сквозило некоторое любопытство.

– Не знаю. Куда-нибудь.

Пока он говорил это, дерево на той стороне улицы с ослепительной ясностью предстало перед его внутренним взором. Оно, казалось, притаилось как раз под его веками, и он мог видеть его, когда хотел.

– А твоя работа? – пролепетала она.

– Я никогда больше не буду работать.

– Господи! Джонни! – проскулила мать. – Не говори так.

То, что он сказал, было для нее кощунством. Она была потрясена его словами – словно он восставал против Бога.

– Да что же это такое с тобой стряслось? – спросила она, изо всех сил стараясь говорить строго.

– Цифры, – отвечал он. – Да, цифры. Я порядком над ними попотел всю эту неделю, и вышло очень удивительно.

– Я не понимаю, при чем тут это, – всхлипнула она.

Джонни снисходительно улыбнулся, и мать явственно ощутила неловкость оттого, что исчезла былая его раздражительность.

– Я тебе объясню, – сказал он. – Я вконец измучен. Что меня измучило? Движения. Я все время двигался, с самого рождения. Я устал от движения и никогда больше не намерен двигаться. Помнишь, как я работал на стекольном заводе? Я вырабатывал триста дюжин бутылок в день. Теперь я высчитал, что совершал над каждой бутылкой около десяти различных движений; это будет тридцать шесть тысяч движений в день; в месяц – миллион восемьдесят тысяч движений. Скостим восемьдесят тысяч, – он говорил приветливым тоном филантропа, – скостим восемьдесят тысяч; остается миллион движений в месяц, двенадцать миллионов движений в год. У ткацких станков я двигаюсь вдвое больше. Выходят двадцать пять миллионов движений в год, и мне кажется, что я двигался таким манером больше миллиона лет. Ну, на этой неделе я вовсе не двигался. Я целыми часами не шевелился. Знатно было, скажу я тебе, сидеть этак час за часом и ничего не делать. Никогда до сих пор я не был счастлив. У меня никогда не было времени. Я все время двигался. Таким манером нельзя стать счастливым. Так вот, кончено. Я буду сидеть и сидеть, отдыхать и отдыхать, а после опять отдыхать.

– Но что будет с Вилли и с детьми? – спросила она с отчаянием.

– Вот то-то и оно: Вилли и дети, – повторил он.

Но в голосе его не было горечи. Он знал о честолюбивых мечтах матери относительно младшего сына, но мысль об этом его больше не грызла. Ему все было безразлично, и это – тоже.

– Я знаю, мама, что ты думала, когда отдавала Вилли учиться: ты хотела, чтобы он стал бухгалтером. Из этого ничего не выйдет. С меня хватит. Пусть работает он.

– Я не так тебя воспитывала, – заплакала она, собираясь опять спрятать лицо в фартуке, но затем передумав.

– Ты никак меня не воспитывала, – ответил он с печальной нежностью. – Я сам себя воспитал, мама, и я же воспитал Вилли. Он больше меня, и толще, и выше. Когда я был малышом, меня, вероятно, не кормили вдоволь. Когда он появился, я работал и зарабатывал ему на еду. Но теперь этому конец. Вилли может пойти на работу, как я, или пойти к черту – мне все равно. Я устал. Я ухожу. Хочешь, простимся?

Она не отвечала. Фартук опять взвился над ее головой. Она плакала. Он на минуту остановился на пороге.

– Уж, кажется, я делала все, что могла, – рыдала она.

Он вышел из дома и пошел вниз по улице. Тусклая радость вспыхнула на его лице при виде одинокого дерева.

– Не может ничего не делать, – сказал он себе вполголоса, как бы напевая. Он задумчиво поглядел на небо, но яркое солнце сверкало и ослепляло его.

Он прошел большой путь медленным шагом. Он прошел мимо ткацкой фабрики. Приглушенный гул донесся до его ушей, и он улыбнулся. Он никого не ненавидел – даже стучащие и скрипящие машины. В душе его не было горечи, не было ничего, кроме непомерной жажды покоя.

Дома и фабрики постепенно редели, и пустыри попадались все чаще, по мере того как он продвигался к окраине. Наконец город остался позади, и он шел по зеленой тропинке вдоль полотна железной дороги. Он шел не так, как все люди. И он ни на кого из людей не походил. Это было какое-то подобие человеческого существа. Это был искалеченный, хилый кусок жизни, тащившийся, как больная обезьяна, с болтающимися руками, сутулыми плечами, узкой грудью – причудливый и страшный.

Он прошел мимо маленькой железнодорожной станции и улегся на траве под деревом. Весь день он пролежал там. Иногда он дремал, причем мышцы его судорожно сжимались во сне. Проснувшись, он лежал без движения, следя за птицами или глядя на небо сквозь нависавшие над ним ветки дерева. Раз или два он громко рассмеялся, но без всякого отношения к тому, что он видел или чувствовал.

Когда сумерки скрылись в вечерней тьме, у станции с грохотом остановился товарный поезд. Пока паровоз отводил несколько вагонов на запасный путь, Джонни подполз к поезду. Он открыл боковую дверь пустого товарного вагона и неуклюже, с трудом вскарабкался внутрь. Затем задвинул дверь. Свисток. Джонни лежал и в темноте улыбался.

Гадкая женщина

Лоретта отправилась в Санта-Клару, потому что рассталась с Билли. А Билли не мог этого понять. Сестра его рассказывала, что он всю ночь ходил взад и вперед по комнате и плакал. Лоретта тоже не спала всю ночь и большую часть ее проплакала. Дэйзи это знала доподлинно, ибо на ее груди Лоретта выплакала свое горе. Знал это и муж Дэйзи, капитан Китт: слезы Лоретты и утешения Дэйзи отчасти и его лишили сна.

А капитан Китт не любил жертвовать сном. Кроме того, он вовсе не хотел, чтобы Лоретта выходила замуж – за Билли или кого-нибудь другого – безразлично. Капитан Китт считал, что Дэйзи нуждается в помощи младшей сестры по хозяйству. Но вслух он этого не высказывал. Вместо этого он настаивал на том, что Лоретта еще слишком молода, чтобы думать о замужестве. Поэтому-то капитану Китту и пришла в голову мысль отправить Лоретту погостить к миссис Хемингуэй. Там уж не будет никакого Билли.

Лоретта не успела прожить и недели в Санта-Кларе, когда убедилась, что идея капитана Китта была хорошей идеей.

Во-первых – хотя Билли и отказывался в это верить, – она не собиралась выходить замуж за него, а во-вторых – хотя капитан Китт и отказывался этому верить, – она не собиралась покидать Дэйзи.

Прожив две недели в Санта-Кларе, она окончательно уверилась в том, что не хочет выходить за Билли; но была далеко не так уверена в том, что не желает покидать Дэйзи. Не то чтобы она стала меньше любить Дэйзи, но… у нее появились сомнения.

В день приезда Лоретты в мозгу миссис Хемингуэй начал слагаться неясный план. На второй день она сказала своему мужу, Джеку Хемингуэю, что Лоретта невероятно невинное юное создание и что если бы не ее милое простодушие, то ее положительно можно было бы назвать дурой. В доказательство этого миссис Хемингуэй рассказала своему супругу несколько случаев, которые его заставили разразиться хохотом. На третий день план миссис Хемингуэй принял определенные очертания. Тогда-то она написала письмо, обозначив на конверте: «М-ру Эдварду Бешфорду, Афинский Клуб, Сан-Франциско».

«Дорогой Нед» – так начиналось письмо. Когда-то, до ее замужества, он безумно был влюблен в нее в течение трех недель. Она же связала себя с Джеком Хемингуэем, претендентом более ранним, да к тому же владевшим ее сердцем; но это не очень огорчило философски настроенного Неда Бешфорда. Он только прибавил этот опыт к обширному фонду собранных таким же путем данных, из которых сфабриковал свою философию. В плане художественного вкуса и темперамента он был эллином – усталым эллином. Он любил приводить цитаты из Ницше в знак того, что он тоже пережил долгую болезнь, следующую за пламенными поисками истины, и вышел из нее слишком опытным, слишком мудрым, слишком глубоким, чтобы когда-нибудь снова впасть в безумие юношей с их любовью к истине. «Поклоняться видимости, – часто цитировал он, – верить в формы, в оттенки, в слова, в целый сонм видимостей!» Эту оригинальную цитату он всегда заканчивал словами: «Эти греки были поверхностны… в силу самой своей глубины!»

Он был довольно молодым эллином, усталым и разочарованным. Женщины вероломны и лживы, думал он… в минуты рецидивов, когда он спускался до пессимизма с идеальных высот философского спокойствия. Он не верил в женскую правдивость; но, верный своему германскому учителю, он не срывал с них воздушного флера, прикрывавшего их вероломство. Он довольствовался тем, что воспринимал их как «видимости», и извлекал из этого все возможные удовольствия. Он был поверхностен… в силу самой своей глубины!

«Джек от души приглашает Вас погостить, – писала миссис Хемингуэй, – а также рекомендует захватить с собой рыболовные снасти». Миссис Хемингуэй написала еще многое другое. Она сообщала ему, что наконец в состоянии показать ему абсолютно правдивую, чистую и невинную женщину. «Еще никогда ни один более прямодушный, незапятнанный, женственный бутон не алел на этой планете» – такова была одна из тех многочисленных фраз, в которые она облекла свое приглашение. А мужу она заявила с торжеством:

– Если я на этот раз не женю Неда… – не разглашая страшную альтернативу, которую она отказывалась выразить и даже вообразить.

Вопреки всем предположениям, Лоретта не чувствовала себя в Санта-Кларе очень несчастной. Правда, Билли писал ей ежедневно, но его письма приводили ее в меньшее отчаяние, чем его присутствие.

Кроме того, жертва – разлука с Дэйзи – оказалась менее тяжкой, чем она ожидала. Впервые в жизни ее не затмевала блестящая и зрелая красота Дэйзи. При столь благоприятных обстоятельствах Лоретта быстро выдвинулась на передний план, в то время как миссис Хемингуэй скромно отошла в глубину сцены.

Лоретта начала убеждаться, что она не является лишь бледной звездой, сияющей отраженным светом. Совершенно неосознанно она стала центром небольшого круга событий. Когда она садилась за рояль – всегда кто-нибудь переворачивал страницы нот и выказывал предпочтение тем или иным песням. Если она роняла платок – всегда находился кто-либо, чтобы его поднять. Ее всегда сопровождали во время прогулки. Кроме того, она научилась закидывать крючок с мухой в тихие прудки и под коряги и не запутывать в кустарнике шелковую лесу.

Джек Хемингуэй не очень любил обучать новичков и ловил рыбу больше особняком, либо вовсе не ловил; таким образом, он предоставил Неду Бешфорду достаточно времени, чтобы воспринять Лоретту как видимость. Как таковая, она удовлетворяла всем требованиям философии Неда. Ее голубые глаза глядели по-мальчишески прямо, и он любовался ими, забывая содрогнуться перед коварством, которое, согласно его философии, таилось в их глубине. Она обладала грацией стройного цветка, нежностью красок и линий тонкого фарфора, и всем этим он наслаждался вполне, не думая о Жизненной Силе, клокочущей под всем этим, и забыв про Бернарда Шоу, в которого верил.

Лоретта расцветала. Она быстро развивала свою индивидуальность. Она открыла в себе собственную волю, собственные желания, не связанные на вечные времена с волей и желаниями Дэйзи. Джек Хемингуэй ее баловал, Алиса Хемингуэй лелеяла, Нед Бешфорд преданно ей служил. Они потворствовали ее прихотям, смеялись ее проказам, в то время как она развивала в себе милые замашки тирана, скрытые во всякой красивой и изнеженной женщине. Окружающие действовали как снотворное средство на ее прежнее желание всегда жить при Дэйзи. Это желание теперь уже не мучило ее, как во дни ее дружбы с Билли. Чем чаще она видела Билли – тем больше убеждалась, что не может жить вдали от Дэйзи. Чем чаще она видела Неда Бешфорда – тем больше забывала свою настоятельную потребность в Дэйзи.

Нед Бешфорд, со своей стороны, тоже кое о чем забывал. Он смешивал поверхностность с глубиной, спутывал видимость с реальностью, пока не слил их воедино. Лоретта была не похожа на других женщин. В ней не было ничего замаскированного. Она была реальна. Все это он высказал миссис Хемингуэй, которая с ним согласилась и в то же время заметила, как веки ее мужа на мгновение сомкнулись в недвусмысленном подмигивании.

В эти дни Лоретта получила от Билли письмо, несколько отличающееся от остальных. В сущности, оно – как и все его письма – было патологическим. Это был длинный перечень симптомов и страданий: нервность, бессонница, сердечные перебои. Затем следовали упреки, такие, каких он ей до сих пор никогда не делал. Они были достаточно резки, чтобы заставить ее расплакаться, и достаточно справедливы, чтобы вызвать на ее лице трагическое выражение. С трагическим лицом она и спустилась к первому завтраку. Это заставило Джека и миссис Хемингуэй призадуматься и обеспокоило Неда. Супруги взглядами искали у него объяснения, но он покачал головой.

– Я выясню это сегодня вечером, – сказала миссис Хемингуэй своему мужу.

Но Нед застал Лоретту после полудня в большой гостиной. Она попыталась отвернуться. Он поймал ее руки, и она взглянула на него; ресницы ее были влажными, а губы дрожали. Он поглядел на нее молчаливо и нежно. Ресницы ее стали еще влажнее.

– Ну-ну, не плачьте, крошка, – сказал он ласково.

Он покровительственно обнял ее за плечи. И она прижалась к его плечу, как усталый ребенок. Он затрепетал – трепетом, необычным для эллина, преодолевшего долгую болезнь поисков истины.

– О Нед, – рыдала она на его плече. – Если бы вы только знали, какая я гадкая!

Он снисходительно усмехнулся и глубоко вдохнул воздух, пропитанный ароматом ее волос. Он подумал о своем светском знании женщин и вдохнул еще раз. Казалось, будто она излучает идеальную нежность детства, – «дуновение светлой души», как выразился он мысленно.

Тогда он заметил, что ее рыдания усиливаются.

– Что случилось, крошка? – спросил он ласково и совсем по-отечески. – Не обидел ли вас Джек? Или горячо любимая сестрица не написала вовремя?

Она молчала, и он почувствовал, что непременно должен поцеловать ее волосы и что он ни за что не отвечает, если такое положение вещей будет продолжаться дальше.

– Расскажите мне все, – проговорил он мягко, – и посмотрим, что можно сделать.

– Я не могу. Вы будете меня презирать. О Нед, мне так стыдно!

Он недоверчиво рассмеялся и легко коснулся губами ее волос – так легко, что она не заметила.

– Дорогая крошка, забудем все, что бы там ни было. Я хочу сказать вам, как я люблю…

Она испустила громкий крик, весь исполненный радости, но затем простонала:

– Слишком поздно!

– Слишком поздно? – повторил он с изумлением.

– О, зачем я это сделала? Зачем я это сделала? – стонала она.

Он ощутил быстрый холодок, пробежавший по спине.

– Что такое? – спросил он.

– О… я… он… Билли… Я такая гадкая женщина, Нед. Я знаю, вы навсегда перестанете со мной разговаривать.

– Этот… хм… этот Билли, – начал он запинаясь. – Это ваш брат?

– Нет… он… я не знала. Я была так молода. Я ничего не могла сделать. О, я с ума сойду! Я с ума сойду!

Тут Лоретта почувствовала движение его плеча, а обнимающая рука вдруг обмякла. Он мягко отстранился от нее и столь же мягко усадил ее в глубокое кресло, где она спрятала лицо в ладонях и снова зарыдала. Он свирепо щипал ус, потом придвинул другое кресло и сел.

– Я… я не понимаю, – сказал он.

– Я так несчастна, – всхлипывала она.

– Почему несчастны?

– Потому что… он… он хочет, чтобы я вышла за него замуж.

Лицо его вмиг прояснилось, и он, успокаивая, коснулся своей рукой ее руки.

– Это не может ни одну девушку сделать несчастной, – заметил он мудро. – То, что вы его не любите, еще не причина… вы, разумеется, его не любите?

Лоретта потрясла головой и плечами, бурно изображая отрицание.

– Что? – Бешфорду хотелось добиться полной уверенности.

– Нет! – воскликнула она горячо. – Я не люблю Билли! Я не хочу любить Билли!

– Итак, если вы его не любите, – резюмировал Бешфорд уверенно, – то у вас нет основания быть несчастной, оттого только, что он сделал вам предложение.

Она вновь зарыдала и сквозь рыдания крикнула:

– В том-то и дело! Я хотела бы полюбить его! О, я хотела бы быть мертвой!

– Но, дорогое дитя, вы волнуетесь из-за пустяков. – Другая его рука тоже улеглась на ее руку. – Женщины поступают так каждый день. Оттого, что вы переменили мнение или не знали своего мнения… оттого, что вы – простите мне слишком резкое выражение – пококетничали с мужчиной…

– Кокетничала! – Она подняла голову и поглядела на него затуманенными от слез глазами. – О Нед, если бы это было все!

– Как? – спросил он глухим голосом, а руки его медленно сползли с ее рук. Он собрался было продолжать, но замолчал.

– Но я не хочу выходить за него, – протестовала Лоретта.

– Ну не выходите, – посоветовал он.

– Но я должна выйти за него.

– Должны выйти?

Она кивнула головой.

– Это сильно сказано.

– Я это знаю, – согласилась она, стараясь приобрести власть над своими дрожащими губами. Затем она заговорила спокойнее. – Я гадкая женщина, ужасно гадкая женщина. Никто не знает, какая я гадкая… кроме Билли.

Наступила пауза. Лицо Бешфорда было серьезно, и он странно поглядел на Лоретту.

– Он… Билли… знает? – спросил он наконец. Несмелый кивок и загоревшиеся щеки послужили ответом.

Он некоторое время советовался с собой, словно пловец, готовящийся нырнуть.

– Расскажите мне. – Он сказал это очень твердо. – Вы должны рассказать мне все.

– А сумеете ли вы… когда-нибудь… простить меня? – спросила она его тихим, слабым голосом.

Он поколебался, глубоко вздохнул и… вошел в воду.

– Да, – оказал он с отчаянием. – Я прощу. Начинайте.

– Некому было мне сказать, – начала она. – Мы так часто бывали вместе. Я тогда не знала ничего о жизни.

Она остановилась, чтобы обдумать. Бешфорд нетерпеливо кусал губы.

– Если бы я только знала…

Она снова остановилась.

– Хорошо. Продолжайте… – торопил он.

– Мы бывали вместе почти каждый вечер.

– С Билли? – спросил он с яростью, которая заставила ее вздрогнуть.

– Да, разумеется, с Билли. Мы так часто бывали вместе… Если бы я только знала… Некому было мне сказать… Я была так молода…

Ее губы раскрылись, как бы для того, чтобы продолжать, и она с беспокойством взглянула на него.

– Подлец!

С этим возгласом Нед Бешфорд вскочил на ноги – отнюдь не как утомленный эллин, а как разгневанный юнец.

– Билли не подлец, он хороший человек, – защищала его Лоретта с твердостью в голосе, поразившей Бешфорда.

– Не собираетесь ли вы сказать мне, что вина всецело лежит на вас? – произнес он саркастически.

Она кивнула.

– Что?!! – заорал он.

– Я виновата во всем, – упрямо повторила она. – Я не должна была ему позволить. Я заслуживаю наказания.

Бешфорд перестал шагать взад и вперед, и когда он заговорил, голос его прозвучал покорно.

– Хорошо, – сказал он. – Я не порицаю вас, Лоретта. Вы поступили весьма честно. Но Билли прав, а вы не правы. Вы должны выйти замуж.

– За Билли? – спросила она приглушенным, далеким голосом.

– Да, за Билли. Я возьму это на себя. Где он живет? Я заставлю его.

– Но я не хочу выходить за Билли! – воскликнула она с отчаянием. – О Нед, вы этого не сделаете!

– Сделаю, – отвечал он непреклонно. – Вы должны. И Билли должен. Вы понимаете?

Лоретта спрятала лицо в мягкую спинку кресла и разразилась бурным потоком рыданий.

Сначала Бешфорд, как он ни прислушивался, мог уловить только:

– Но я не хочу покидать Дэйзи! Я не хочу покидать Дэйзи!

Он сердито зашагал взад и вперед, но потом остановился, прислушиваясь с любопытством.

– Как я могла знать? У-у… у-у… – плакала Лоретта. – Он мне не сказал. А никто другой никогда не целовал меня. Мне и не снилось, что поцелуй – это что-то такое ужасное… пока… у-у… он не написал мне. Я только сегодня получила письмо.

Его лицо просияло. Казалось, будто заря на нем взошла.

– Так вы плачете об этом?

– Н-нет…

Его сердце упало.

– Так о чем же вы плачете? – спросил он безнадежным голосом.

– Потому что вы сказали, что я должна выйти за Билли. А я не хочу выходить за Билли. Я не хочу расставаться с Дэйзи. Я не знаю, чего я хочу. Я хочу умереть.

Он напрягся для последнего усилия.

– Послушайте, Лоретта, будьте благоразумны. Так что насчет поцелуев? Вы мне не все рассказали.

– Я… я не хочу рассказывать вам все.

Во время наступившего молчания она глядела на него умоляюще.

– Должна я рассказать? – пролепетала она наконец.

– Вы должны, – сказал он повелительно. – Вы должны рассказать мне все.

– Ну хорошо… так я должна?

– Вы должны.

– Он… я… мы… – начала она, путаясь, и вдруг выпалила: – Я позволила ему, и он меня поцеловал.

– Продолжайте, – в отчаянии приказал Бешфорд.

– Это все, – отвечала она.

– Все? – Бесконечное недоверие прозвучало в его голосе.

– Все? – В ее голосе звучал не менее бесконечный вопрос.

– Я… хотел сказать… хм… ничего хуже этого не случилось? – Он чувствовал себя подавленным собственной неуклюжестью.

– Хуже этого? – Она откровенно недоумевала. – Точно может быть что-нибудь хуже! Билли сказал…

– Когда он сказал это? – отрывисто спросил Бешфорд.

– В письме, которое я получила сегодня утром. Билли говорит, что мои… что наши… наши поцелуи – это нечто ужасное, если мы не поженимся.

У Бешфорда закружилась голова.

– Что еще говорит Билли? – спросил он.

– Он говорит, что если женщина позволила мужчине поцеловать ее, то она всегда выходит за него замуж. А если она этого не делает, то это ужасно. Таков обычай, говорит он. А я говорю, что это скверный, гадкий обычай, и мне он не нравится. Я знаю, что я отвратительна, – прибавила она, – но я ничего не могу поделать.

Бешфорд рассеянно вынул сигару.

– Позволите мне закурить? – спросил он, чиркая спичкой.

Затем он пришел в себя.

– Простите, – воскликнул он, бросая спичку и папиросу. – Я не хочу курить. Я совсем не то хотел сказать. Я хотел сказать…

Он склонился над Лореттой, взял ее руки в свои, затем уселся на ручку кресла и нежно обнял ее.

– Лоретта, я дурак. Это я хотел сказать. И еще кое-что. Прошу вас, будьте моей женой.

Наступило молчание. Он тревожно ждал.

– Ответьте же мне, – торопил он.

– Я согласна… если…

– Так продолжайте же. Если… что?

– Если я не должна буду выйти за Билли.

– Вы же не можете выйти за нас обоих! – почти закричал он.

– И нет такого обычая… как… как говорит Билли?

– Нет, нет такого обычая. Итак, Лоретта, хотите вы быть моей женой?

– Не сердитесь на меня. – Она притворно надула губки.

Он заключил ее в свои объятия и поцеловал.

– О, я хотела бы, чтобы такой обычай существовал, – говорила она слабым голосом между двумя поцелуями, – потому что тогда я должна была бы выйти за вас, Нед… дорогой… правда?