Текст книги "Смок Беллью. Смок и Малыш. Принцесса"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

В тот же вечер, сидя у огня, печальная, как на похоронах, Вана в первый раз разоткровенничалась.

«Не уезжай, – говорила она мне, а старая Палома кивала в знак согласия. – Я покажу тебе то место, где мой брат достал самородок». – «Слишком поздно», – ответил я. И сказал ей, почему.

– Ты сказал ей, что я зову тебя в Небраску? – заметила миссис Джонс холодным, бесстрастным тоном.

– Полно, Сара! Зачем бы я стал ранить сердце индейской девушки! Конечно, я не сказал ей этого.

Да, она и Палома поговорили по-индейски, и затем Вана сказала мне: «Если ты останешься, я покажу тебе самый большой самородок, – отца всех самородков». – «А как он велик, – спросил я, – будет с меня?» – Она засмеялась. «Больше тебя, – говорит она, – много, много больше». – «Ну, таких не бывает», – сказал я, но Вана стала уверять, что сама видела его, и Палома подтвердила ее слова. Послушать их, так выходило, что в одном этом самородке были заключены миллионы. Палома никогда не видела его сама, но слышала о нем. Это была тайна племени, недоступная ей, потому что сама она была наполовину индианка.

Джулиан Джонс остановился и вздохнул.

– И они уговаривали меня до тех пор, пока я не соблазнился…

– Шлюхой, – тотчас же прощебетала миссис Джонс.

– Нет, самородком. Правда, благодаря ферме тетки Элизы я был достаточно богат, чтобы перестать трепаться по железной дороге, но все же недостаточно богат, чтобы отказаться от больших денег… Я поверил этим двум женщинам. «Да, я могу стать вторым Вандербильтом или Морганом», – думал я. И я начал выпытывать тайну у Ваны, но она не хотела указать место. «Пойдем со мной, – говорила она. – Мы вернемся сюда через две недели и принесем столько золота, сколько сможем взять с собой». – «Мы возьмем с собой осла или нескольких ослов», – предлагал я. Но она была против этого, да и Палома поддерживала ее. Это было опасно, индейцы могли захватить нас.

Мы пустились в путь вдвоем в лунную ночь. Шли только по ночам, а днем прятались в лесах. Вана не позволяла зажигать костер, и я ужасно тосковал по кофе. Мы взобрались на высокий хребет Андов, покрытый снегом, и снег очень затруднял ходьбу. Хотя девушка хорошо знала дорогу, нам пришлось потратить на переход целую неделю. Я знаю общее направление нашего пути, потому что у меня был карманный компас; я нашел бы и теперь дорогу туда. Мы все время шли к одной вершине, которую нельзя не узнать. Ошибиться невозможно. Другой такой вершины нет во всем мире. Если мы с вами поедем в Квито, я оттуда прямо проведу вас к ней.

Но подняться на нее было нелегко, и нет такого человека, который влез бы на нее ночью. И мы должны были взбираться днем, но не дошли до вершины, как солнце село. Я мог бы несколько часов подряд рассказывать вам об этом последнем подъеме, но не стоит. Самая вершина была плоская, как бильярдный стол, величиной в пол-акра, и на ней почти не было снега. Вана сказала мне, что сильные ветры сдувают снег.

Мы выбились из сил, у меня началось головокружение – горная болезнь, и я вынужден был прилечь. Когда взошла луна, я обошел вершину. Нигде я не заметил и признаков золота. Когда я спросил Вану, где же золото, она засмеялась, захлопала в ладоши. А у меня опять сделался приступ горной болезни, и я сел, чтобы прийти в себя.

«Ну, пойдем, – сказал я, когда почувствовал себя лучше, – перестань дурачиться и скажи, где этот самородок». – «Он ближе к тебе, чем я сейчас, – ответила она, причем ее большие глаза стали задумчивы. – Все англичане одинаковы. Золото – твоя любовь, а не женщина».

Я ничего не ответил. Не рассказывать же про Сару. Но Вана, казалось, сбросила с себя уныние и начала смеяться и дразнить меня. «Ну, как он тебе нравится?» – спросила она. – «Кто нравится?» – «Самородок, на котором ты сидишь».

Я подпрыгнул, точно это была докрасна раскаленная плита. Вонзился взглядом: простая скала. Я почувствовал, что сердце мое упало. Или она помешалась, или устроила все это ради шутки. Она дала мне топорик и велела ударить по скале. Я начал стучать топором, и вдруг полетели желтые осколки от каждого удара. Клянусь Моисеем, это было золото!

Джонс внезапно поднялся во весь рост и протянул длинные руки к югу. Это движение вселило ужас в сердце лебедя, который подошел к нам с дружелюбными намерениями. В своем быстром отступлении он столкнулся с толстой старой дамой, которая, вскрикнув, уронила свой мешок с горохом. Джонс сел и продолжал:

– Золото, говорю вам, такое чистое и мягкое, что я мог отсекать от скалы его куски. Оно было покрыто чем-то вроде краски или лака, сделанного из асфальта или чего-то в этом роде. Не было ничего удивительного в том, что я принял его за простую скалу. Самородок равнялся десяти футам в ширину и суживался к концам, как яйцо. Вот, взгляните.

Он достал из кармана кожаный футляр и вынул из него какой-то предмет, завернутый в папиросную бумагу. Развернув, он подал мне кусок мягкого золота величиной с монету в десять долларов. Я мог разглядеть сероватое вещество, которым он был покрыт с одной стороны.

– Я отколол это от одного конца скалы, – продолжал Джонс, завертывая кусок золота в бумагу и пряча его в кожаный футляр.

Я только что положил его в карман, как сзади меня послышался громкий голос, более похожий на треск, чем на голос. Я обернулся и увидел того худого старика с орлиным клювом, который как-то раз приходил к Ване. С ним было около тридцати индейцев – все молодые и сильные.

Вана упала на колени и начала стонать, но я сказал ей: «Встань и помирись с ними ради меня». – «Нет! нет! – закричала она. – Это смерть. Прощай, amigo»…

Здесь миссис Джонс вздрогнула, а ее муж резко сократил свой рассказ.

– Ну, коли так, будем драться с ними, – сказал я ей.

Вана послушно встала. Она дралась, как фурия, кусая, царапая, работая и зубами, и когтями, как настоящая кошка. Я же не терял времени и работал вовсю топориком и своими длинными руками. Но индейцев было слишком много, а я не мог даже прислониться к какой-нибудь стене спиной. Когда я очнулся после удара по голове… вот пощупайте-ка это!

Сдвинув шляпу, Джулиан Джонс провел моей рукой по своим желтоватым волосам, по тому месту, где чувствовалась впадина дюймов трех в длину, уходившая в самую кость черепа.

– Когда я очнулся, то увидел Вану, распростертую на скале, и старика с орлиным клювом, который бормотал что-то, точно совершал религиозный обряд. В руке он держал каменный нож, тонкий, острый, из какого-то похожего на агат камня, – индейцы делают из него наконечники для своих стрел. Я не мог шевельнуться – меня держали индейцы, да и слаб я был… И… словом, они убили ее этим каменным ножом, а меня не удостоили этой чести, не хотели убивать «белого» на священной вершине. Они сбросили меня ногой, как падаль.

А все же я не достался хищным птицам! Как сейчас вижу перед собой освещенные луной снежные горные цепи, когда я летел вниз. Да, сэр, лететь мне пришлось бы футов пятьдесят, но я задержался на пути, попав в снежный сугроб в расщелине горы. Когда я очнулся (спустя много часов, так как был уже день), то увидел, что нахожусь в настоящей снеговой пещере, или тоннеле, промытом водою тающих снегов. В том месте, где я упал, выдвигалась скала. Немного в ту или другую сторону – и я бы погиб. Я спасся каким-то чудом.

Но я дорого заплатил за спасение. Прошло больше двух лет, пока ко мне вернулась память. Я помнил только, что я Джулиан Джонс, что я был занесен в черный список во время большой забастовки и что я должен жениться на Саре. Больше я не помнил ничего, и когда Сара пыталась расспрашивать, у меня начинала болеть голова. В голове у меня было неладно – я сознавал это сам. Но однажды, когда я сидел на крыльце домика отца Сары в Небраске, в лунный вечер, Сара вышла ко мне и подала этот кусок золота. Кажется, она только что нашла его в порванной подкладке чемодана, который я привез с собой из Эквадора… А я уже два года не помнил, что был когда-то в Эквадоре. Я смотрел на этот кусок при лунном свете, вертел его в руках и старался вспомнить, откуда он мог попасть ко мне. И вдруг точно кто стукнул меня по голове – и память вернулась ко мне… Вана, распростертая на большой золотой скале, старик с орлиным клювом, размахивающий каменным ножом, и все… все, что случилось с того времени, как я оставил Небраску, и до того момента, когда я полз по снегу, выбираясь из трещины в горе. А что было потом, не помнил совершенно. Когда Сара сказала, что я ее муж, я не хотел ее слушать. Пришлось призвать всю семью и священника, который венчал нас, чтобы убедить меня в этом.

Позднее я написал Сэту Менерсу – его тогда еще не убила железная дорога, – он заполнил много пробелов в моей памяти. Я покажу вам его письма. Однажды, писал он, совершая свою очередную поездку, он увидел меня ползущим у линии железной дороги. Я не мог стоять, а только полз. Сначала он принял меня за теленка или большую собаку. Во мне не было ничего человеческого, писал он, я не узнал его и ничего не понимал. Насколько я могу сообразить, Сэт подобрал меня дней через десять после истории на горной вершине. Чем я питался в эти дни, я не знаю. Может быть, я не ел совсем.

В Квито я попал к докторам и Палома ухаживала за мной (это она, вероятно, положила золото в мой чемодан), пока все не убедились, что я лишился рассудка; тогда меня отправили в Небраску. Во всяком случае так Сэт пишет мне об этом. Я же ничего не знаю о себе самом. Но Сара знает. Она переписывалась с железнодорожными властями, прежде чем меня отправили на пароходе.

Миссис Джонс кивнула утвердительно. Затем она вздохнула и проявила явные признаки того, что хочет идти.

– Я не могу работать с тех пор, – продолжал ее муж. – И не могу придумать, как мне добраться до того самого самородка. У Сары есть деньги, но она не дает мне из них ни одного пенни.

– Он никогда не поедет в ту сторону… – сказала она.

– Но, Сара, ведь Вана умерла… ты знаешь это, – воскликнул Джулиан Джонс.

– Я об этом ничего не знаю, – ответила она решительно, – знаю только, что там не место женатому человеку.

Она плотно сжала губы и пристально посмотрела невидящим взором туда, где вечернее солнце начинало пылать перед закатом. Я с минуту смотрел на ее личико – беленькое, пухленькое и упрямое – и признал ее безнадежной.

– Но как же вы объясните, что там оказалась такая масса золота? – спросил я Джулиана Джонса. – Золотой метеор, что ли, упал с неба?

– Нисколько, – покачал он головой. – Туда принесли его индейцы.

– На такую высоту? И такой огромный самородок? – возразил я.

– Совсем не огромный, – улыбнулся он. – Я сам не раз ломал голову над этим вопросом, после того как ко мне вернулась память. Когда я, наконец, догадался, я почувствовал себя безнадежным идиотом, так все это было просто.

Он подумал немного и сказал:

– Им не пришлось тащить туда самородок.

– Но ведь вы только что сказали, что его туда втащили.

– И да и нет, – ответил он загадочно. – Конечно, никогда не поднимали они на вершину этот чудовищный самородок, но они носили туда золото постепенно, по частям.

Он подождал, пока не увидел по моему лицу, что я понял.

– А потом, конечно, сплавили золото в одно целое. Вы знаете, что первые испанцы, основавшиеся в Эквадоре, были под предводительством вождя своего Пизарро шайкой разбойников и головорезов. Они прошли по чужой стране, как чума, убивали индейцев, как скотину. Вы знаете, что у индейцев было золото. Так вот то, что испанцы не отняли у них, они и спрятали в виде того огромного слитка на вершине горы, и золото ждет там меня… и вас, если только вы захотите поехать туда со мной.

Но здесь, у лагуны Дворца Изящных Искусств, так и оборвалось мое знакомство с Джулианом Джонсом. На мое согласие финансировать предприятие он обещал прийти ко мне в отель на другой день, захватив с собой письма Сэта Менерса и письма администрации той железной дороги. Мы должны были выработать план действий. Но он не пришел. В тот же вечер я позвонил по телефону в его отель и узнал, что Джулиан Джонс и его жена уехали днем, взяв с собой свой багаж.

Может быть, миссис Джонс увезла его насильно и спрятала в Небраске? Я помню, когда мы прощались, на ее лице промелькнула улыбка, напомнившая мне хищную, лукавую улыбку Моны Лизы.

Комментарии

Сборник рассказов, посвященных Смоку Беллью, печатался в журнале «Космополитен Мэгэзин» в 1911–1912 годах и в конце 1912 вышел отдельным изданием в Нью-Йорке.

Эти годы принято считать годами духовного кризиса писателя и ослабления литературного потенциала его творчества.

Дело в том, что имидж Джека Лондона в сознании рядовых потребителей искусства неизменно связывался с Клондайком, и этого требовали у него издатели, не желавшие рисковать. Вот и приходилось в который раз возвращаться к дорогим ему Доусону, берегам Дайи или Юкона, собачьим упряжкам и северным индейцам. Но литературное творчество, как и всякий другой вид искусства, нуждается в постоянной подпитке свежими конкретно-чувственными впечатлениями. Отсюда необходимость прибегать к обкатанным ситуациям и представленным уже конфликтам, и даже – к пейзажным зарисовкам, характерным для прежних произведений.

Существенной поддержкой в этой его теме служили писателю путевые дневники, которые он вел в своей деревянной избушке в устье реки Стюарт, в 70 милях от Доусона. Из дневников мы хорошо знаем, как четверо товарищей – Д. Лондон, Ф. Томпсон, Д. Гудман и М. Слоупер преодолевали чертовы пороги в водовороте Бокс-Каньона и на «Гриве» Белой лошади, как чудом они спаслись, а потом, взбодрившись, начали помогать и другим, рискуя собственной жизнью. Немало незадачливых авантюристов-золотоискателей сложили свои жизни и в каньонах Юкона и на озере Линдерман, сколько лодок их ушло на дно или застряло навеки в ледяных торосах… Отчаянным и молодым парням (двое из них – Гудман и Томпсон были воистину «сухопутными моряками»), никогда не державшим в руках руль, удалось-таки на своих прочных и кое-как сколоченных лодках из сырой древесины добраться до своей «земли обетованной», пусть даже изрядно простуженными и обмороженными. В дневнике это представлено как рискованное и вполне благополучное путешествие задорных парней, которое высоко оценили даже аляскинские старожилы, высыпавшие на берег наблюдать за картиной ледостава.

В цикле рассматриваемых рассказов много обстоит и видится совершенно по-другому. Да, Кристофер (Крит) Беллью, затем получивший многозначительное прозвище Смок, двадцатисемилетний, но не знающий практической жизни молодой человек, решил, поддавшись агитации (а скорее не выдержав упреков и насмешек собственного видавшего виды дяди Джона), попробовать себя на Аляске, испытать свой характер и одновременно сбежать из хлопотной газетки, где он работал на «общественных началах», набивая карман своему приятелю. В таком повествовании явно ощутим педагогический (воспитательный) уклон.

Ко времени написания цикла Лондон уже сложившийся социолог социалистического толка, потому он обнажает (пусть и не всегда последовательно) острейшие социальные противоречия между самими старателями и проводит своего героя через более тяжелые испытания, чем тот поначалу предполагал пройти.

Следует отметить, что в цикле о Смоке Беллью впечатляет собирательный образ американской толпы. Она – то достаточно наглая и нахрапистая, то хитрая и коварная, то почти обезумевшая от несчастий, свалившихся на ее голову, – жалкая и беспомощная. «Золотая лихорадка» кажется на фоне такого изображения соотечественников Д. Лондона еще очень мягким определением. Через изображение толпы писатель стремится дать как бы общее представление о пестром и своеобразном американском национальном характере, складывающимся как бы на глазах под влиянием не только и благополучия и просвещения, но и под воздействием нелепых слухов, стремления к наживе, животных страстей и каких-либо интуитивных, подсознательных факторов.

Индейцам здесь уделяется гораздо меньше места, хотя они присутствуют и как фон повествования, и как отдельные личности, и как голодная орава, способная на все.

Наибольшую ценность для художника, как и прежде, имеют веселые душевные люди, попадающие в самые нелепые и опасные ситуации, но не теряющие своего человеческого облика, полные задора, стремления все увидеть, все испытать, через все пройти, сохраняя в целостности и сохранности свой неисчерпаемый оптимизм и свое неизменное искрометное чувство юмора. Лондон как бы создавал новые типы смелых молодых людей, своего рода образцы для подражания в литературе XX века.

Американский образ жизни приучил граждан присматриваться к окружающим их вещам с единственной целью – улучшить не столько систему, сколько свое материальное положение. И Смок приобрел в окрестностях Доусона завидную популярность, которая затем ему очень пригодилась. Это тоже типичная особенность американского характера…

В рассказах раскрывается психология американского воинствующего предпринимателя, а в целом так называемый пресловутый американский характер. Чтобы получить представление о таком характере, надо знать законы, по каким разрешается поступать здесь людям, по каким – нет. Это своеобразное, нередко весьма остроумное, пособие по страноведению – от Джека Лондона.

В цикле «Смок и Малыш» воссоздается страсть американского обывателя к наживе. Помешательство на деньгах захватывает и духовную часть американского общества. Обычные грешные и непритязательные люди – такие как Малыш – оказываются от природы добрее, честнее, привлекательнее, чем всяческие экзотические святоши. И религия, и медицина, и наука давно превратились в способ частного обогащения узкого круга «посвященных», делающих деньги на наивности своих ближних и дальних.

Любопытна история жизни типичного американца, которую писатель излагает в одном из рассказов, чтобы заострить восприятие остальных событий и приключений из жизни основных героев.

Мужание самого Смока связано не только с его собственным характером, он, разбогатев на Клондайке, пытается заниматься и благотворительной деятельностью, спасая от голодной смерти целое племя индейцев. Кстати, эти голодные индейцы, напавшие на наших героев и готовые съесть живьем и их самих, и ездовых собак, изображены весьма убедительно. Эти групповые, коллективные сцены у писателя выполнены на уровне высокого мастерства. Они в форме группового, корпоративного портрета как бы раскрывают подноготную Клондайка и связаны с противоречивой поступью американской цивилизации.

Счастливая и грустная история, описанная в «Тайне женской души», история любви и самопожертвования органично вписывается в общее повествование благодаря достаточно плодотворному художественному приему, позволяющему держать читателя на крючке интереса к сюжету.

Небольшой цикл рассказов и повестей писателя под названием «Красное божество» вышел в свет в 1918 году после ухода автора из жизни. Центральным, а в других изданиях и титульным его произведением является небольшая повесть «Принцесса». Здесь речь идет о персонажах, «бывших когда-то людьми».

В повествовании эксплуатируется потребность постаревшего или опустившегося до предела человека вспомнить о своей прошлой – благополучной, цивилизованной – жизни и особенно о прекрасной женщине, любившей его до беспамятства. Неплохо, чтобы эта женщина была еще и знатной леди, а лучше всего принцессой. Принцесса в рассказах «толкучки»-воплощение всех добродетелей и символ красивой жизни. Таких рассказов писатель наслушался в полную меру, то путешествуя со своей «толкучкой» по товарным вагонам-холодильникам как хобо, то направляясь с «армией Келли» как борец за социальную справедливость на Вашингтон.

Условий для такого «толкучечного» жанра рассказа в непритязательном обществе собственно два: рассказ должен быть занимательным и в меру возможностей достоверным.

Сборник посмертных произведений Джека Лондона, составленный уже его друзьями-издателями, вышел после ухода писателя из жизни и назывался «Красное божество». Это рассказ, насыщенный той же южной экзотикой, картиной непролазных и вечно гниющих джунглей Меланезии (часть островов Полинезийского архипелага), а также совершенно примитивными дикарями, не знающими ружья и пороха, но охотящимися за человеческими головами и живущими по законам джунглей. Однако в этом повествовании немало необычного.

Здесь представлен редкий для писателя тип ученого биолога Бэссета, который охотится за самой большой в мире бабочкой (размах ее крыльев до 33 сантиметров), бабочкой, которую можно сбить только из ружья. Но из ружья приходится отбивать нападение людоедов – охотников за головами из дикого племени…

Сборник тематически разнообразен, и в еще одном из рассказов писатель возвращается к излюбленной Клондайской эпопее. Речь идет об известном уже событии – покорении самим писателем в конце 1897 года Чилкутского перевала, порогов Белой лошади и озера Линдерман. Но событие это поднято как бы на новую художественную высоту. Основным героем его является пионер калифорнийской еще лихорадки 1849 года семидесятилетний дедушка Джон Таруотер, нажившийся тогда в этом южном крае и основавший селение и тракт собственного имени. Но к этому времени проходимцы-крючкотворы отняли все его богатство. И старик, несмотря на все свои «ревматизмы» и другие болячки, по существу без гроша в кармане отправляется на Аляску. Никто из его родных, ни сын, ни дочь не верят в успех такого предприятия, считая его обычной старческой блажью и уж никак не субсидируя эту выходку отца семейства… Сюжет как будто читателю уже известен. Чтобы восстановить и свое состояние и доброе имя, Таруотер направляется в Доусон в 1897 году. По пути он примыкает к молодежной компании и немало ей помогает и в работе, и в устройстве быта. Развлекает всех и своей песней полувековой давности – «Как аргонавты в старину, спешим мы, бросив дом».

Но старатели здесь попроще, чем друзья Джека, никакими высокими материями они не увлечены и по своему развитию – на порядок ниже.

В целом этот цикл рассказов Джека Лондона интересен синтезом северной и южной экзотики. Писатель тут более социален и психологичен. Окружающий мир предстает у него во внутренних противоречиях как бы однотипных персонажей. Хороши эти рассказы еще и тем, что здесь немало и приключений, и фантазии научно-мистического свойства. Во многих случаях Джек Лондон предлагал интереснейшие проблемы, пытался как художник разрешить многие загадки, волнующие человечество и поныне.

notes

1

Смок (smoke) – здесь: прокопченный.

2

Рабочие на золотых приисках, работающие не по найму, а за свой счет.

3

По Фаренгейту.

4

Парка – широкая верхняя одежда из меха, которую обычно носят эскимосы и другие жители полярных стран.

5

Скво – женщина.

6

Папуз – ребенок.

7

Букмекер – агент при тотализаторе на скачках.

8

Вяленое на солнце мясо, нарезанное узкими и длинными полосками. Способ сохранять мясо, принятый у североамериканских индейцев.

9

Пандемониум – собрание всех злых духов; храм, посвященный всем демонам.

10

Гаргантюа – главный герой знаменитого произведения Рабле под тем же названием. Это имя стало прозвищем жадного и обжорливого человека.

11

В рыцарские времена солонка ставилась посредине стола; по одну сторону, т. е. «выше», сидели хозяева и почетные гости; «ниже» – сидела свита и менее почетные гости.

12

Веслейанство – по имени основателя секты Джона Веслея (1703–1791); обычно этих сектантов называют методистами.

13

По Фаренгейту.

14

Желтая лихорадка.

15

Послеобеденный отдых.