Текст книги "Переправа (ЛП)"

Автор книги: Джек Кетчам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Харт вытащил "Bинчестер" из ножен, взвел курок и положил поперек седла, и мы отчетливо услышали, как что-то там движется в нашу сторону, не далее чем в двадцати футах от нас. Мы сидели и слушали, а потом Харт резко спрыгнул с седла, сказав, что это не чертова кошка, и мы с Матушкой тоже услышали это – стон и тяжелое дыхание, и когда Харт шагнул к кустам с винтовкой наготове, они практически налетели на него. Две темные фигуры, одна из них пыталась поддержать другую, но не смогла, и обе рухнули на землю прямо перед ним.

Харт рефлекторно отступил назад, и тогда я отчетливо увидел двух женщин. При скудном освещении трудно было сказать, была на них грязь или кровь, но они обе были обнажены – это сразу бросалось в глаза.

Я спрыгнул с лошади, и Матушка тоже.

– Черт! – выругался он.

Вблизи можно было разглядеть, что одна из них – девушка не старше шестнадцати лет, бледная, стройная и рыжеволосая, ее лицо было бледным, окровавленным и искаженным болью, она дышала глубоко и отрывисто.

Вторая напугала меня до чертиков.

Взгляд ее был диким.

По-другому не скажешь. Она смотрела на нас, стоя на коленях, держась за белую девушку, и была одновременно прекрасна и страшна – в ее глазах было что-то холодное и яркое, как у глаз змеи, или свирепое, как у волка, попавшего в капкан, а в широких высоких скулах была видна индейская кровь, но это было гораздо большее, что-то более древнее и примитивное. В ее взгляде можно было увидеть почти совершенно другой мир.

Я увидел, как Харт вздрогнул, когда она подняла на него глаза, и с трудом поверил, что что-то могло заставить его сделать это, а затем понял, что, возможно, было источником свирепости этой женщины.

Ее лицо было рассечено ножом от щеки до подбородка. На спине и бедрах виднелись следы кнута. На внутренней стороне левого бедра была выжжена буква "V", почти зажившая. Запястья и лодыжки были в рваных ранах, как будто ее неоднократно и очень долгое время связывали. Из колотой раны на пояснице сочилась кровь.

И именно она поддерживала белую девушку.

– Господи Иисусе, – сказал Матушка.

Он подошел к ней, наклонился и протянул руку.

– Теперь с вами все будет в порядке, – сказал он. – Успокойтесь. Успокойтесь.

Ее взгляд остановился на Харте, который поднял винтовку, но в остальном не двигался – как будто не хотел приближаться к этой женщине, хотя она была тяжело ранена, но у нее не было времени удивляться ни этому, ни его поведению, – и она подошла к Матушке, стоявшему прямо перед ней. Обнаженная и безоружная, прижимающая девушку к груди, она все еще казалась мне очень опасной.

Матушка взглянул на Харта и нахмурился, а потом посмотрел на меня.

– Помоги мне, Белл, – a ей он сказал: – Отпустите ее, мэм. Вы должны позволить нам забрать ее. Мы о ней хорошо позаботимся, ладно? Я обещаю. Мы позаботимся о вас обеих.

Ее напряженный взгляд постепенно смягчался. Наконец она взяла Матушку за руку и позволила девушке мягко упасть в мои объятия, а Матушке – подхватить ее на руки, что он и сделал с такой легкостью, словно она была ребенком. Он отнес ее к своей лошади и на мгновение усадил рядом с ней, а затем отстегнул одеяло и обернул его вокруг нее.

Я не знал, как справиться со своей задачей. Девушка казалась такой хрупкой, что я боялся, что простое прикосновение к ней может каким-то образом ее убить. У нее была глубокая ножевая рана на груди, из которой постоянно сочилась кровь, и яркая рваная рана на лбу. В конце концов, Харт взял все в свои руки.

– Давай ее сюда, – сказал он.

Он передал мне свою винтовку и забрал девушку.

* * *

До хижины мы добирались добрых три часа, и к тому времени луна была уже полной и яркой. Я вел мустангов сзади, а мексиканка, которую, как я узнал, зовут Елена, ехала на лошади позади Матушки, ее руки едва обхватывали его массивную талию. Рыжеволосая девушка сидела лицом к Харту в седле, и он одной рукой обнимал ее за спину, прижимая к своей груди и придерживая одеяло, а другой рукой держал поводья.

Я оторвался от них, загнал мустангов в загон и изо всех сил погнал Сьюзи, чтобы догнать их у хижины. Матушка уже усадил Елену на шаткие ступеньки, и я увидел, как он протянул руку и осторожно снял девушку с лошади. Она вся истекла кровью. Рубашка и брюки Харта намокли и отливали чернотой.

Ее голова откинулась назад. Руки безвольно повисли. Лицо у нее было бледным, как мрамор, а глаза широко раскрытыми и пустыми. На губах и подбородке запеклась темная кровь.

– Похоже, это случилось довольно давно, – сказал Матушка.

– Так и есть.

– Ты должен был что-нибудь сказать.

– Да, – ответил Харт. – Я попрощался.

Он спрыгнул с лошади, привязал ее и прошел в хижину мимо Елены, чьи глаза, казалось, обвиняли его лично в смерти девушки.

* * *

Это Матушка похоронил девушку, это Матушка промыл и перевязал раны Елены.

Харт и близко к ней не подходил.

Между этими двумя было что-то такое, как будто они знали друг друга в прошлом, хотя, когда я спросил его об этом, он только рассмеялся, и мне совсем не понравилось, как прозвучал его смех.

К тому времени как Матушка закончил с погребением, мы позаботились о лошадях, а Елена спала, завернутая в одеяла, но холодная и потная от лихорадки. Оставалось только гадать, переживет ли она эту ночь. Матушка вошел и положил лопату, а я протянул ему чашку кофе. Он подошел к Харту, который подбрасывал поленья в огонь.

– Кто-то поставил на ней клеймо, – сказал он.

– Я знаю. И на другой тоже.

– Что, черт возьми, ты об этом думаешь?

– Я не знаю, что об этом думать, Матушка.

– Я тоже. Впрочем, ее убило ножевое ранение. Это точно. Я осмотрел рану, она была очень глубокой. Удивительно, что бедняжке удалось продержаться так долго.

– Молодые стремятся жить.

Матушка отхлебнул горячего кофе и оглядел хижину.

– Где ты хочешь это сделать?

– Что именно?

– Где ты будешь спать?

– На полу. Оставим ей шкуры, огонь. Пусть попотеет. У нас достаточно одеял, – Матушка посмотрел на Елену. Он выглядел почти застенчивым. – В моем доме никогда не было женщины, – сказал он. – Никогда.

– У тебя и сейчас ее нет. У тебя есть мексиканка.

– Ты думаешь?

– А разве нет?

Матушка снова посмотрел на нее.

– Нет, Харт. Не могу сказать, что так думаю. Мне просто интересно. Она тебе случайно никого не напоминает?

Затем настала очередь Харта посмотреть на нее.

– Нет, – сказал он, – никого. Ни единой души.

Его голос был ровным и холодным, как никогда раньше. Я подумал, что ложь ему не идет.

* * *

Сначала я решил, что это тоскливый вой койотов разбудил меня ночью, но это было не так. Это была Елена, ее голос, койоты лишь обеспечивали подходящий аккомпанемент к тому странному грубому языку, на котором она говорила, который не был ни английским, ни испанским, а каким-то наречием, которого я никогда раньше не слышал и не хотел бы слышать. Яростный шепот, почти лишенное протяжных звучных гласных песнопение, которое вместо этого было представлено серией коротких прерывистых пауз между взрывными доминирующими согласными, щелкающими, шипящими и лающими, словно взятыми прямо из природы, из дикой местности, из джунглей, здесь, где никаких джунглей не было. Треск и скольжение ядовитых змей, гул пчелиного улья, тявканье койота, шелест листьев в густом воздухе, все это смешалось и повторялось снова и снова, пока она, обнаженная, стояла на коленях перед костром, раскачиваясь вперед и назад, пот струился по ее покрытой длинными шрамами спине. Она подбрасывала в огонь кусочки хвороста. Рядом с ней, прислоненное к поленьям, стояло маленькое распятие, сделанное из веток и перевязанное полосками ткани, возле распятия стояла жестяная тарелка с кукурузной мукой, еще одна – с кофейными зернами, и третья – с двумя разбитыми яйцами.

Она сделала набег на наши запасы бесшумно, как призрак.

В этом мерцающем свете можно было поверить, что она – дух, обретший плоть. Какой-то древний индейский демон, призывающий своих собратьев.

Со времен Кортеса прошло триста лет. Ацтеки, майя, тольтеки, мешика. Все исчезли. Или нет?

Я вспомнил дикость в ее глазах, когда мы впервые ее увидели. Интересно, что сейчас в этих глазах?

Она потянулась к тарелке с кукурузной мукой и бросила муку в огонь. В дыму я почувствовал запах кукурузного хлеба. Она начала дрожать. Отложив тарелку, она взяла кофейные зерна, сделала то же самое, и теперь я чувствовал запах утреннего кофе. Дрожь усилилась. Ее голова моталась из стороны в сторону. Качание перешло в движение вверх-вниз. Песнопение ускорилось. Она снова потянулась к тарелке.

Я не удивился, почувствовав запах жареных яиц, как будто они готовились на сковороде.

Она раздвинула ноги, и внезапный эротический заряд застал меня врасплох, потому что в одном этом движении прояснилось все, что я видел и слышал, и я понял, что она призывает какую-то жизненную силу перед огнем. Я мог представить мужчину, который был там все это время и только в этот момент раскрылся под ней, толкаясь вверх беззвучно и невидимо, пока она толкалась вниз.

Что-то заставило меня обернуться и украдкой взглянуть на Харта и Матушку. Матушка спал, отвернувшись к дальней стене.

Глаза Харта были открыты. Он наблюдал.

Она застонала, содрогнулась и затихла. Ее голова упала вперед, а затем и все тело, так что она на мгновение встала на четвереньки, тяжело дыша, а затем бросилась в сторону, на одеяла. Я закрыл глаза и притворился спящим.

Настоящий сон долго не приходил.

Глава 7

Она рассказала нам, что помнит тот день, когда в полной мере осознала весь ужас того, что с ними произошло. Не только изнасилования и унижения, тесные зловонные спальные помещения или работа во дворе с мулами, козами или курами, или в саду под палящим солнцем, или в душной прачечной, или на кухне. Все они были стреножены, как лошади. Не было только кнута.

Она вспомнила, как впервые оказалась в xасиенде.

* * *

Она пробыла там всего пять дней. Последние два дня она не видела свою сестру, Селин, и это ее мучило. Она набирает ведро воды из колодца. Вода нужна на кухне.

Мария, средняя сестра, с тонкими губами, суровая и мрачная, манит ее с крыльца.

– Займешься этим позже, – говорит она. – Иди сюда. Елена ставит ведро и идет мимо обугленных остатков одного костра, потом другого. Ей трудно подниматься по ступенькам со связанными лодыжками. Мария нетерпелива. – Поторопись, сучка, – говорит она.

Снаружи xасиенда старая и убогая. Внутри же она видит богатство Валенсуров. Короткий коридор ведет в огромную комнату через дубовые двустворчатые двери. Золотые люстры висят под блестящими, искусно выполненными потолками из перфорированного олова, мраморные камины, изысканно украшенные шкафы, полки с боковыми башенками из можжевельника, дуба и красного дерева, расписные книжные полки, картины из пряжи и коры с изображением обезьян, змей и ящериц, золотые маски солнца и маски ягуара, огромные позолоченные зеркала. И повсюду изображения волка.

В железных статуэтках, в обожженной глине, в камне. В красках и вышивке.

Волк – это их нагуаль ^[8] . Животное, с которым они связывают свою судьбу.

Она следует за Марией через огромную комнату со всеми этими сокровищами, мимо полированной дубовой лестницы, разделяющей два коридора: один ярко освещен и устлан роскошным ковром, его стены увешаны картинами и цветущими красно-желтыми кактусами в горшках, другой – обшарпанный, темный и пустой. Их путь лежит через этот последний коридор, и уже сейчас она встревожена тем, что слышит. Они проходят мимо шести небольших комнат без дверей, расположенных в шахматном порядке, по три с каждой стороны. Первая пуста, кроме односпальной кровати с темным от пятен матрасом. Во второй в углу плачет молодая мексиканка в накинутом на плечи ребозо ^[9] . Ее запястья скованы перед ней.

Третья тоже пуста, если не считать паутинного лабиринта из тяжелых цепей, свисающих с потолка. Прямо напротив нее четвертая комната, такая же, но обитаемая. В центре комнаты, покачиваясь, висит на паре наручников женщина примерно возраста Елены. Женщина, похоже, без сознания, возможно, мертва. Ее грязная серапе ^[10] разорвана посередине. Ноги всего в нескольких дюймах от пола, а лицо в крови от недавних побоев.

У пятой двери Мария едва не сталкивается с толстым мексиканским солдатом, который выходит из комнаты, заправляя рубашку в брюки. Он кротко кивает и поспешно отходит в сторону. Проходя мимо него, Елена заглядывает в комнату и видит обнаженную молодую женщину с ярко-рыжими спутанными волосами, которая рыдает, раскинувшись на кровати.

Хуже всего, безусловно, в шестой комнате. Она прислушивалась к звукам, доносящимся оттуда, с тех пор как они вошли в коридор.

Там кого-то ужасно избивают.

И тут она видит знакомых мужчин – Густаво, плосколицего индейца-полукровку, который привез ее сюда, и Фредо, толстяка, с которым ехала ее сестра. В руках у Фредо короткий шипованный хлыст. Они стоят по обе стороны стола. Привязанная к ножкам, на столе распласталась лицом вверх молодая девушка, в точности похожая на Селин цветом кожи и телосложением, и Елена останавливается как вкопанная, уверенная, что это Селин, абсолютно уверенная в этом, и в ярости и страхе перед кровавой бойней почти вбегает в комнату, несмотря на подкашивающиеся ноги. Угроза смерти не останавливает ее, пока девушка не поворачивает голову и по багровому родимому пятну в форме почки на шее она видит, что это вовсе не Селин, а чья-то сестра, которой суждено пережить такое.

– Иди за мной, – говорит Мария.

Шлюха.

Путы натирают лодыжки, она с трудом идет за Марией, поднимается по задней лестнице, которая, вероятно, когда-то предназначалась для прислуги, и выходит во второй коридор. Звуки, которые она слышит сейчас, это не совсем крики, но это звуки сильного страдания, их издает женщина. Мария ждет ее у входа и сердито приглашает войти, и теперь она слышит еще и плач ребенка. Елена входит вслед за ней.

Комната освещена дюжиной ароматических свечей. Они не совсем забивают запахи сырой плоти, нечистого пота и мочи, исходящие от лежащей на кровати женщины. Женщина только что родила, и старая карга, Ева, держит плачущего ребенка на руках. Он завернут в тонкое белое полотенце. Ева смотрит на него, беззубо улыбаясь, а она думает, что любой бы при виде ее заплакал. Ее сестра, Люсия, с приплюснутым как у мопса лицом, убирает послед. Позади них в тени стоит Пэдди Райан.

– Мальчик или девочка? – спрашивает Мария.

Люсия пожимает плечами.

– Мальчик, – говорит она.

– Как и предсказывала Ева, – говорит Мария. – Очень жаль.

Она поворачивается к Елене.

– Возьми, – говорит она.

У Елены нет ни малейшего желания приближаться ни к этому мерзкому существу, ни к ребенку, но она делает то, что ей говорят, и умудряется при этом не коснуться желтых когтистых рук старухи.

– Ты готов, Райан? – спрашивает Мария.

– Да, – отвечает он.

Она снова поворачивается к Елене.

– Иди с мистером Райаном.

Райан ведет ее обратно тем же путем, которым она пришла сюда, и теперь она не желает заглядывать ни в одну комнату, несмотря на крики девушки и удары хлыста. Плач ребенка не прекращается, и, похоже, она ничего не может сделать, чтобы остановить его. Райан ведет ее через двор к голому холму, и они начинают на него взбираться. Она никогда раньше не поднималась на этот холм, но знает, как его называют – «Garanta del Diablo» – Глотка Дьявола. Она видела черные клубы дыма, которые постоянно разносит отсюда ветер.

Недалеко от вершины она останавливается, чтобы перевести дух, и бросает взгляд в сторону xасиенды. Все три сестры стоят на крыльце и наблюдают за ними. Ребенок наконец-то перестал плакать. Райан исчез из виду. Солнце нещадно палит. Она продолжает путь.

На вершине он ждет ее, стоя у похожей на стену пирамиды из почерневших черепов. Стена высотой с него самого.

В воздухе висит густой смолистый дым, поднимающийся из-за его спины.

Некоторые черепа очень маленькие, но все они человеческие.

Она начинает плакать.

– Неси его сюда.

– Ты не можешь этого сделаешь! – говорит она.

Его голос тих и бесстрастен. Когда он улыбается, шрам на его щеке сокращается.

– Еще как могу. Неси его сюда. Иначе вы оба останетесь здесь. Решать тебе.

– Это же ребенок!

– Мальчишка нам здесь ни к чему. Так уж сложилось, – oн достает револьвер и взводит курок. – Выбирай, – говорит он.

Она подходит достаточно близко, чтобы заглянуть в яму, футов шести-семи в поперечнике, и видит угрюмый красно-синий огонь внутри, железный совок на длинной ручке, лежащий рядом, и закрывает глаза, когда Райан берет у нее ребенка и слышит, как тот снова начинает плакать, возможно, от потери, и она тоже плачет, когда Райан говорит ей, что теперь она может вернуться к своей работе, и она уже на полпути вниз, медленно спускаясь с холма, когда плач ребенка резко прекращается, и она слышит только ветер в холмах и блеяние коз во дворе.

Слезы наворачиваются у нее на глаза весь день – ей кажется, что она потеряла собственного ребенка или брата, – и прекращаются только тогда, когда поздно вечером, лежа на койке, она заглядывает сквозь щели в деревянной стене в спальню и видит Селин с группой других людей, бросающих песок в костер; ее младшая сестра выглядит усталой, она вся в синяках. Но живая.

Глава 8

– Вставай, Белл. Она исчезла, черт возьми!

Это сказал Матушка, ворвавшийся в хижину.

– Что? Что происходит?

– Она забрала мою лошадь, черт возьми. Она забрала треклятого чалого.

– Как...?

– Мою лошадь и "Bинчестер" Харта. Снаряжение и седло тоже.

Он пинком отбросил ее одеяла в угол.

– Это сделала девушка?

– Господи, Белл. О ком, черт возьми, ты думаешь, я говорю? О мексиканке! Чертова женщина!

Я не мог поверить, что у нее хватило сил оседлать лошадь и ускакать. Не с такими ранами. Потом я вспомнил, что видел прошлой ночью.

– Где Харт?

– Снаружи. На твоем месте я бы проверил свою одежду, посмотрел, чего не хватает. Ты у нас самый маленький, и я сомневаюсь, что она ускакала отсюда голой. Мне нравился этот конь, черт возьми.

Он был прав. В моем рюкзаке не хватало рубашки и брюк. Не самое лучшее из того, что у меня было, но и не самое худшее. Это было ничто по сравнению с лошадью Матушки или винтовкой Харта, но и этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя преданным ею. Если бы она попросила, я бы отдал их добровольно. Но она не попросила.

Харт сидел на крыльце в сапогах и теплых кальсонах, курил сигарету и вертел в руках кости. Я сел рядом с ним с чашкой кофе, глядя в загон на двух новых беспокойных мустангов. День уже был жарким и ясным. Я прихлебывал кофе и думал.

– Прошлой ночью, Харт? У костра?

– Да. А что?

– Черт, да откуда мне знать. Даже не знаю, что сказать. Это было просто потрясающе, ты не находишь? Она...

– Она исцелялась, Белл. Исцелялась по старинке. Как тебе это понравилось?

– Если честно? Мне не понравилось. По правде говоря, она меня напугала.

Он улыбнулся, но в его улыбке не было ни капли юмора.

– У тебя хорошие инстинкты, сынок. Если у тебя когда-нибудь будут серьезные отношения с мексиканкой, держись за эти инстинкты крепко.

Он встал, выбросил сигарету и повернулся к хижине.

– И что мы будем делать?

Он остановился, и, казалось, на мгновение задумался.

– Ну, у Матушки есть другие лошади, а у меня нет другого «Bинчестера». Так что, думаю, мы поедем за ней.

Я подумывал о том, чтобы предложить ему свою винтовку. Так сильно мне не нравилась перспектива этого предприятия. Но я этого не сделал.

Мы ехали по ее следам все утро и в полдень, мимо цветущей юкки и "масляной древесины"^[11], колючей груши и высокого сагуаро, через густой кустарник, по траве и совиному клеверу. Мы видели пару рогатых зайцев в период течки и ястребов, пролетающих над землей. На сухой пыльной местности ее следы были очень четкими. Для Матушки и Харта, если не для меня.

– Скажи мне, какого черта она это сделала? – спросил Матушка.

– Матушка, ты же знаешь, какого черта, – сказал Харт. – Возвращается туда, откуда пришла.

Уже поздним вечером мы нашли ее, прислонившуюся к корявому дереву, с привязанным рядом чалым и "Bинчестером" Харта, лежащим у нее на коленях. Она выглядела плохо, измученной – почти так же, как и тогда, когда мы впервые ее увидели, – и некоторые ее раны снова начали кровоточить под моей рубашкой и повязками Матушки. Она ничего не сказала, когда мы остановили лошадей, и только свирепо смотрела на Харта, наблюдая, как он слез со своего черногривого коня, подошел к ней, взял винтовку и засунул ее в ножны, а затем наклонился к ней и крепко сжал ее лицо в ладонях.

У нее там был глубокий порез, и ей, должно быть, было очень больно, но она ничего не сказала.

– Ты должна кое-что вспомнить, женщина, – сказал он. – Твоя подружка умерла на мне прошлой ночью. Это имеет для тебя значение? Тебе есть до этого дело? Не думаю. Значит, так ты благодаришь за помощь?

Он сжал сильнее. Кровь просочилась сквозь повязку под его большим пальцем.

– Эй, Харт, – сказал я. – Боже, Харт!

Она была воровкой, но ей было больно, и она была женщиной, и я уже почти спустился со Сьюзи, когда Матушка протянул руку и остановил меня.

– Оставь, сынок.

– Не вмешивайся, Белл, – сказал Харт, а затем обратился к ней: – Теперь ты будешь со мной разговаривать? А то мне уже порядком надоело, как ты смотришь на меня исподлобья, если ты понимаешь, о чем я. Ты обворовала меня, обворовала Матушку и Белла, и я хочу знать, почему, и если ты не начнешь говорить со мной в ближайшее время, я могу просто забрать чалого и оставить тебя под этим чертовым деревом на съедение волкам и койотам. Потому что я вижу перед собой круглую дуру, которая занимается черт знает чем.

Он отпустил ее и отошел в сторону. Наконец она кивнула.

– Можно мне попить воды? – спросила она.

Это были первые английские слова, которые мы от нее услышали.

– Черт возьми, – сказал Матушка, – ты можешь даже поужинать. Мы все поужинаем. А потом поговорим. Ты не против, Харт?

– Я согласен, Матушка.

– Как тебя зовут, черт возьми? – спросил он, и она ему сказала.

* * *

Мы посадили ее на лошадь и поехали в лучах быстро заходящего солнца к известному нам ручью, где мустанги любили принимать водные процедуры по вечерам. Она сказала нам, что хочет искупаться, что от этого ей станет гораздо лучше, и никто не пытался ее отговорить. Харт сказал, что пойдет с ней. Сказал, что надо напоить лошадей и наполнить фляги. Мне это показалось не совсем приличным, но и его тоже никто не пытался отговорить. Даже она. Я мог только догадываться, что она не очень любит уединение.

Матушка предусмотрительно взял с собой свежие бинты, чтобы заменить их после купания.

Мы смотрели, как они спускаются по склону к ручью: Харт вел наших лошадей, а Елена – ту, что украла у Матушки, а затем принялись собирать скудно росший вокруг кустарник для костра.

– В чем его проблема, Матушка? – спросила я, когда мы уже почти закончили.

– Чья? Харта? Ты про его отношения с мексами?

Я кивнул.

– Черт, Харт хорошо знает мексов. Большинство из них все еще наполовину индейцы, понимаешь. Так что ты должен показать им свои яйца. Заставить их уважать тебя. Иначе они вполне могут перерезать тебе глотку ночью только потому, что им понравился блеск твоих сапог. Ты знаешь, что Харт был погонщиком во время кампании Уина Скотта в Пуэбле?

Я сказал, что не знаю. На самом деле я был удивлен и сказал ему об этом – что я сам был со Скоттом, и Харт знал об этом, как и он. Так почему же они мне ничего не сказали?

– Черт возьми, я тоже там был, – сказал Матушка. – Я тебе об этом не рассказывал.

– Почему?

– Потому что ты не спрашивал, Белл. Во всяком случае, там мы с Хартом и познакомились. Летом 47-го, сразу после того, как Санта-Анна надрал Скотту задницу в Серро-Гордо, перед самым наступлением на Мехико.

– Ты был там в гарнизоне? В Пуэбле?

– Нет. В обозе снабжения. Это было страшное время для всех, независимо от того, где кто находился.

– Я знаю. Санта-Анна рыскал по округе в поисках войск и денег, а мы просто сидели и ждали подкрепления и заполняли проклятые госпитали. В течение нескольких месяцев мы ежедневно теряли в гарнизоне по дюжине человек от жары и дизентерии, и нам оставалось только заворачивать их в испачканные дерьмом одеяла, в которых они умерли, и сбрасывать в ямы снаружи. Скотт обладал ослепительным военным умом. Ублюдок не переставал муштровать парней, которым повезло получать половину пайка. И вот, в ожидании, когда 9-й полк Новой Англии, кажется, пополнит его чертовы ряды, он уничтожает солдат на плацу. Сумасшедший сукин сын.

– Но ты так и не увидел худшего, Белл.

– Я видел Мехико.

– Согласен, это было ужасно. Но хуже всего были партизаны. Я был в обозе снабжения, как я уже сказал. Харт был погонщиком. Мы насмотрелись на этих сукиных детей и видели, что они вытворяли. Сначала они обчистят тебя до нитки, а потом просто убьют ради удовольствия. Вырежут человеку сердце, язык, оторвут член и привяжут к ветке, на которой висит его тело. Это должно было напугать других до усрачки, и поверь мне, так оно и было.

У нас уже было достаточно сухого можжевельника и кустарника, поэтому мы начали собирать камни для костра.

– Хочешь послушать рассказ? О Харте тех времен?

– Конечно.

Мне хотелось узнать о Харте как можно больше. Он по-прежнему оставался для меня загадкой. О Матушке я кое-что знал. Он был родом из Миссури, никогда не был женат, его отец был пресвитерианским проповедником шотландско-ирландского происхождения и давно умер от пьянства. Его сестра и два брата остались на востоке. А Харт сказал мне только, что бывал то тут, то там. Любые сведения о Харте были для меня очень желательны.

– Ну, это было за пару месяцев до нашей встречи, а я узнал об этом незадолго до этого. Харт перегонял скот и большую крытую повозку, полную соленой говядины и сухарей, через арройо, в нескольких милях к северу от Пуэблы. Он нанялся на эту работу за три доллара в день, неплохие деньги, верно? Впереди ехал парень по имени Чарльз Берри – именно он рассказал мне обо всем этом, так что ты должен знать, что это не выдумка, – парень из Род-Айленда, можно сказать, предприимчивый, который рассчитывал заработать кругленькую сумму на американской кавалерии. Кроме Харта были еще два погонщика и пятьдесят голов говядины.

– И вот этот мекс спускается в арройо. Парень невысокий, одетый как настоящий музыкант – высокие сапоги с большими серебряными шпорами, большое белое сомбреро, бриджи из черной кожи, белая рубашка, красный шелковый пояс вокруг талии, уздечка и седло отделаны серебром, – и он подъезжает, улыбаясь, на прекрасном гнедом жеребце, и Берри думает: Здесь не может быть никаких проблем, у этого мексиканца на лице написано, что он землевладелец. Он останавливает повозку, и они начинают болтать. Харт пасет скот и наблюдает за происходящим, и вскоре он видит, что мекс больше не улыбается и показывает вверх. Он видит, что Берри смотрит в ту сторону, поэтому он тоже смотрит, и действительно, там, наверху стоят семь или восемь человек, наставив на них армейские карабины. Они еще немного разговаривают, но на этот раз уже не так непринужденно, и Берри слезает с повозки и идет к Харту и погонщикам.

– Ребята, – говорит он, – они хотят забрать наши товары и скот, и я не вижу, как мы можем их остановить. Думаю, мы сейчас просто уедем подальше, и значит, останемся живы. Харт, я поеду с тобой.

– Харт подсаживает его на лошадь, и они уезжают, и Берри чувствует себя счастливым, что у него все еще есть язык и член, не говоря уже обо всем остальном. Когда наступает вечер, они находятся в полумиле от этого места. Местность здесь такая же, наполовину прерия, наполовину кустарник. Они находят воду для лошадей и устраиваются на ночлег, рассчитывая добраться до Пуэблы к полудню. И тут Харт выступает со своим предложением. Он говорит, что все обдумал и если Берри согласится выложить пятнадцать долларов сверх трехдолларового жалованья в день, то он вернет ему стадо и повозку с соленой говядиной и сухарями в придачу. Все, что им нужно сделать, – это оставаться здесь три, а может, и четыре ночи. Просто оставаться на месте и ждать его.

– Ну конечно, – говорит Берри.

– Харт одалживает двуствольное ружье у другого погонщика, заряжает его картечью, седлает лошадь и едет обратно тем же путем, каким они сюда приехали.

Мы разложили камни плотным широким кругом, Матушка подогнал их по своему вкусу, а затем начал укладывать внутрь трут и дрова.

– Он нашел стадо уже за полночь. Животные расположились на поляне. Харт уже две недели провел с этим стадом, так что животные его знают, привыкли к нему и не подняли шума из-за его присутствия. Поэтому он просто ложится среди них. Ложится прямо посреди коров, лицом к звездам, с ружьем на груди. Он ждет, а коровы переминаются с ноги на ногу. И вскоре один из мексиканских пастухов подъезжает достаточно близко, Харт стреляет, и на этом пастуху конец. Коровы естественно приходят в движение. Они топчутся, фыркают и ужасно нервничают из-за выстрела из дробовика, пороха и запаха крови, и Харт чувствует, что вот-вот начнется паника, но пока до этого не доходит. И вот второй пастух едет навстречу выстрелу, проклиная своего приятеля и, без сомнения, недоумевая, что, черт возьми, заставило его совершить такую глупость, как выстрел посреди стада, а Харт встает и стреляет из второго ствола, выбивая его прямо из седла. Затем уходит в кусты напротив их лагеря. Потому что тогда, конечно же, начинается давка. И пока мексиканцы бегают вокруг, гоняются за своими пони, седлают их, а затем загоняют их до пены, пытаясь остановить эту чертовщину, Харт просто делает из свернутого валиком одеяла достаточно удобную подушку и ложится, чтобы немного поспать.

– На следующий вечер то же самое. Вот только на этот раз второй всадник оказался умнее, как только он застрелил первого. Поэтому Харту приходится выслеживать его в толпе полубезумных коров, потревоженных стрельбой две чертовы ночи подряд. Харт все же до него добрался. На третью ночь ему удалось убить только одного, но это нормально, потому что из восьми всадников в живых осталось только трое, они не успели далеко продвинуться из-за облавы, устроенной Хартом, и были полностью деморализованы, Поэтому на следующий день Харт решает, что этого вполне достаточно, и когда они спускаются вниз по старому руслу реки, он настигает их с дробовиком в руке и говорит мексу, который управляет повозкой, что это именно он застрелил его товарищей и что тот может либо вернуть скот и повозку, либо он разберется с ними прямо здесь и сейчас. На следующий день он возвращается туда, где его ждут Берри и остальные со всеми коровами, кроме четырех. Берри сказал, что надо отдать должное мексиканцам – они мерзкие сукины дети, но неплохие пастухи, раз после трех давок потеряли всего четыре головы. Харт уже выдохся, поэтому Берри посылает двух других парней за повозкой с припасами, и они находят ее там, где Харт ее оставил, хотя ничто не мешало мексам забрать хотя бы ее.