Текст книги "Принцесса Монако"

Автор книги: Джеффри (Джефри) Робинсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Альбер воспринимал родительскую опеку примерно так же.

– Я тоже не мог приводить в дом друзей без разрешения родителей. Нужно было непременно спрашивать их, и они всегда желали знать, кто этот друг или подруга. Порой это ужасно раздражало. Но Каролина сломала лед недоверия, и, когда она убедила отца и мать, что нет ничего страшного в том, чтобы приводить в дом гостей, мне тоже стали разрешать.

По крайней мере, в этом отношении Стефании пришлось легче, чем сестре и брату.

– У меня не возникало таких проблем, потому что я пошла в школу в Париже, где жила с матерью. Здесь правила были не такими строгими, как во дворце в Монако. Я почти всегда могла пригласить подружек домой или оставить их ночевать у нас. В Париже все было намного проще и спокойнее.

На вопрос о том, кто из венценосных родителей был строже, дети, смеясь, отвечали примерно одинаково: «Оба были в равной мере строгими».

Тем не менее Каролина и Альбер считают, что единственной из них троих, кому все позволялось и все прощалось, была Стефания.

Стефания была на 7 лет моложе брата и на 8 лет сестры, и, по их словам, пользовалась куда большей свободой в детстве, чем они в ее возрасте. Например, она могла запросто приводить домой подружек.

Альбер рассказывал:

– Стефания очень быстро научилась обводить маму вокруг пальца, а отца, пожалуй, даже больше. Только не говорите ему этого.

Однако сама Стефания придерживается иного мнения:

– Я была самой младшей, поэтому им кажется, что мне уделяли больше внимания, чем им. Альбер и Каролина – почти ровесники, и у них были общие друзья. Они много играли вместе. Я часто бывала дома одна. Потом они уехали учиться, Каролина вышла замуж, и я оказалась единственной из нас троих, кто остался дома с родителями. Вот поэтому они и думают, что я умела обводить родителей вокруг пальца. Но тогда не было никакого соперничества, потому что я была единственным ребенком в доме.

По ее собственному признанию, в то время она считала, что родители чересчур строги с ней.

– Помню, как в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет я думала, что мой отец единственный в мире, кто так сурово относится к собственной дочери. Я всегда спрашивала себя: ну почему родители так жестоко обращаются со мной? Конечно, такие мысли приходят в голову каждому подростку. Лишь позднее я поняла, какое счастливое у меня было детство. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что я вовсе не была хитрой бестией, водившей за нос родителей. Мне просто повезло: у меня были понимающие родители, которые правильно меня воспитывали. Каждый ребенок иной раз думает, что родители чересчур строги с ним. Но когда я вспоминаю детство, то прихожу к выводу, что они делали для меня все, что было в их силах.

И отец, и мать неизменно стремились привить детям традиционные семейные ценности. По ее словам, это было для них главным.

– Нас приучали уважать друг друга, быть честными и, самое главное, уметь общаться друг с другом. Нам внушали, что мы одна семья. Когда у кого-то возникала проблема, мы рассказывали о ней, обсуждали ее, вместо того чтобы держать в себе, втайне от других. Мы так поступаем и по сей день. Мы всегда так поступали.

И Каролина, и Стефания с ранних лет проявляли интерес к музыке, опере и балету, тогда как Альбер увлекался спортом, что также всячески поощряли родители. Отец даже натянул футбольную сетку в саду, чтобы сын мог там играть. Каролина до сих пор увлекается классическим искусством, а Альбер с удовольствием играет в футбол и теннис. И он, и она участвовали в ралли Париж – Дакар. Альбер участвовал в Олимпийских играх в соревновании по бобслею.

Интересы Стефании лежат где-то между искусством и спортом.

– В детстве я занималась балетом, но потом бросила и увлеклась плаванием и гимнастикой. Мне это очень нравилось. Какое-то время я даже тренировалась в составе национальной сборной Франции по гимнастике. Но я не прошла в окончательный состав – у меня слишком высокий рост. Я по-прежнему много читаю, но не могу сказать, что это всегда интеллектуальные книги, какие любит Каролина. Она читает книги по философии и истории. Мне нравятся хорошие любовные истории. Мы с ней любим музыку, но вкусы у нас разные. Я не люблю оперу. С другой стороны, я не уверена, что она выдержала бы целый концерт рок-группы Guns N’ Roses.

Если у троих детей Ренье и Грейс и есть нечто общее, то это знание иностранных языков. С матерью и няней они говорили по-английски, с отцом и домашней прислугой – по-французски. Еще в раннем детстве родители обучили их обоим языкам. Все трое прекрасно говорят по-французски и столь же превосходно по-английски, с легким американским акцентом. Они также говорят по-немецки, по-итальянски и немного по-испански.

Грейс и Ренье, как правило, говорили дома на английском языке. Однако Грейс со временем подтянула свой французский. По ее словам, этого требовали дети. «Всякий раз, когда я делала ошибку, они смеялись надо мной, и мне ничего не оставалось, как выучить язык, чтобы прилично на нем говорить».

14
У себя дома

В 1957 году Грейс и Ренье наняли молодую англичанку по имени Морин Кинг, которая стала няней Каролины. Когда родился Альбер, она взяла на себя заботы и о нем.

Примерно в это же время Грейс наняла в качестве личного секретаря молодую американку Филлис Блюм.

Эти две женщины оказались родственными душами.

Из поездки в Соединенные Штаты Ренье привез несколько дорогих белых рубашек к вечернему костюму, которыми очень гордился. Морин порой даже чаще положенного утюжила их в маленькой комнатке рядом с кабинетом Филлис.

Ренье обожал эти рубашки и постоянно напоминал Морин о том, что они требуют чрезвычайно бережного обращения. Как-то раз Морин и Филлис решили разыграть князя: нашли старую простыню, прожгли в ней дырки утюгом и стали ждать возле гладильной доски, когда Ренье придет проверить работу Морин.

Когда князь в очередной раз просунул голову в дверь, Морин якобы гладила прожженные остатки его рубашки. Женщинам это показалось очень смешным.

Но как только Ренье убедился, что прожжена простыня, а не его рубашка, то посмеялся вместе с ними.

В 1964 году умер отец Ренье. Через полгода ушел из жизни отец Грейс.

В июле 1967 года во время посещения выставки Expo-67 в Монреале у Грейс случился третий выкидыш. Они с Ренье хотели еще одного ребенка, но этому не суждено было случиться.

На смену 60-м годам пришли 70-е. Началось десятилетие, которое войдет в новейшую историю как период расцвета княжества.

У Грейс и Ренье были прекрасные отношения: это проявлялось даже в том, как непринужденно они держались на публике. Достаточно взглянуть на их фотографии. Вот они в винтажном автомобиле участвуют в ралли Лондон – Брайтон. Поскольку Грейс все время мерзла, она немного схитрила. Проехав бо́льшую часть пути в современном автомобиле, она пересела в машину мужа «дион-бутон» 1903 года выпуска у финишной черты. На другом фото супруги одеты в маскарадные костюмы: Ренье с накладной лысиной и огромными черными усами, Грейс в толстощекой резиновой маске, волосы уложены в косы под соломенной шляпкой.

Они воспитывали детей так, чтобы те чувствовали себя одинаково комфортно и на официальных церемониях в Монако, и играя в футбол в летнем лагере в Пенсильвании.

– Вряд ли существует универсальная система воспитания детей, – сказала Грейс в интервью женскому журналу, когда ее попросили дать совет на все случаи жизни. – Самое большее, что вы можете сделать, – прислушиваться к детям и надеяться на лучшее. Не помешает чувство юмора, ну и, конечно, побольше любви.

Ни один человек, видевший их вместе, не усомнился бы в ее искренности.

Несмотря на опыт общения с прессой (у Грейс в Голливуде, у Ренье – когда он считался самым завидным женихом в Европе), лишь после того, как они объявили о помолвке, состоялось их боевое крещение.

Они не были готовы к обрушившемуся на них вниманию. Во время бесконечных пресс-конференций им приходилось отвечать на одни и те же вопросы.

В самом начале, давая первые интервью о предстоящей женитьбе, Ренье держался бодро, однако терпение его быстро иссякло. Вскоре он просто не знал, куда ему деться от репортеров. Это хорошо заметно в сохранившихся кадрах кинохроники, сделанных накануне свадьбы. Создается впечатление, что он хочет стать невидимкой.

Грейс, похоже, это понимала и старалась его оградить от всего.

На одной пресс-конференции, когда Ренье был совершенно измотан, какой-то фотограф уговорил их сделать несколько снимков. Когда Грейс согласилась, фоторепортер услышал, как Ренье пробормотал себе под нос: «Но я же не заключал контракта с MGM».

Затем последовал медийный кошмар – свадьба.

Княжество буквально трещало по швам от наплыва журналистов и фотографов. Бар в Hôtel de Paris превратился в неофициальный пресс-центр. Администрация отеля вынуждена была поставить столы и стулья прямо в фойе, загородив вход.

Кругом царил хаос.

Частично проблема заключалась в том, что все свадьбы похожи. Есть жених, есть невеста, есть гости, которые плачут от счастья. Потом начинается застолье с выпивкой и угощением, где встречаются друзья и знакомые. Они поздравляют новобрачных, желают им счастья и приятного медового месяца.

Обычно этим дело и ограничивается.

Возможно, если бы Ренье нанял толкового пресс-атташе, хватило бы нескольких пресс-релизов, чтобы репортеры получили нужные им сведения о том, кто присутствовал на свадебных торжествах и как они были одеты, сколько яиц пошло на выпечку свадебного торта и как счастливые молодожены танцевали до утра.

Когда один фотограф попытался сфотографировать на ступеньках Hôtel de Paris Рэндольфа Черчилля, тот пустил в ход кулаки. Об этом раструбили газеты, забыв упомянуть о том, что царившая в отеле неразбериха довела приезжих до нервного срыва.

Газеты также написали о том, что мать Ренье княгиню Шарлотту в Монако привез французский шофер с криминальным прошлым. По ее словам, она лишь пыталась наставить его на путь истинный и вернуть к нормальной жизни. Все бы хорошо, но появление в Монако этого водителя странным образом совпало с двумя кражами в Hôtel de Paris.

Кроме этого случая, писать, в сущности, было не о чем.

К тому времени, когда молодожены вернулись из свадебного путешествия, они сошлись в том, что нужно унять прессу.

Грейс попросила Руперта Аллана порекомендовать ей кого-нибудь, кто помог бы это сделать. Аллан рассказал ей, что знает в Париже одну молодую американку по имени Надя Лакост, занимавшуюся пиаром в киноиндустрии и шоу-бизнесе. Лакост пригласили приехать для разговора с Ренье.

– Я встретилась с ним в Париже в июле, – вспоминала Лакост. – Мы проговорили примерно час. Затем он сказал, что хотел бы обсудить все с княгиней, и попросил меня прийти к ним на следующий день. Мы устно договорились о работе в течение трех месяцев; это срок мог быть продлен по их желанию. Я согласилась и сразу же приступила к работе. Дело в том, что в сентябре они уезжали в Штаты, и мы понимали, что американская пресса проявит к ним огромный интерес, ведь это была их первая после свадьбы поездка в Америку.

Надя Лакост познакомилась с Ренье и Грейс в то время, когда они еще только узнавали друг друга.

– Грейс была доброй и приятной в общении. Но когда мы были вдвоем или когда с нами был князь, она вела себя совсем иначе, чем когда ей приходилось общаться с прессой. Что было довольно странно, учитывая ее опыт общения с репортерами. Я ожидала, что Грейс будет держаться спокойно, но ошиблась. С другой стороны, я представляла князя застенчивым человеком и оказалась права. Вскоре выяснилось, что у него прекрасное чувство юмора. Помню, как мы ходили на показы мод. Княгиня сидела справа от него, я – слева. Спустя какое-то время ему это жутко наскучило, и, сидя с каменным лицом, он принялся вполголоса отпускать замечания. Он комментировал всех и все. Платья, шляпки, зрителей. Он так потешал нас, что я смеялась до слез.

Первая профессионально подготовленная пресс-конференция Грейс и Ренье состоялась в сентябре 1956 года перед отплытием в Нью-Йорк на корабле United States.

Проходила она в представительстве Монако в Париже. Лакост собрала в одной комнате журналистов, в другой – фотографов, чтобы они не мешали друг другу. Очевидно, этот старый трюк сработал: Ренье и Грейс чувствовали себя легко и уверенно. После пресс-конференции Лакост с избранной группой сотрудников и несколькими фотографами вместе с венценосной четой отправились на поезде в Гавр.

Поскольку оба держались спокойно, опубликованный фоторепортаж получился хорошим. Перед отплытием все собрались в княжеской каюте, чтобы выпить шампанского с икрой. Правда, к икре Грейс не притронулась.

– Кто-то ей сказал, что беременным женщинам нельзя есть морепродукты, – рассказывала Лакост. – Типичный для тех лет предрассудок.

Как только супруги прибыли в Америку, их стал опекать Руперт Аллан. Он зорко следил за тем, как проходят их встречи с прессой.

– Грейс неплохо держалась перед журналистами, – вспоминал он. – А вот Ренье явно был не в своей тарелке. Я устроил для них несколько интервью и постарался сделать эту «пытку» как можно менее мучительной, особенно для Ренье. Когда ему становилось неуютно, он начинал хмуриться. Когда же на следующий день он видел фото, где у него был мрачный вид, у него еще больше портилось настроение, особенно если ему вновь предстояло предстать перед фотообъективами. Наконец я не выдержал и сказал ему: «Послушайте, каждый раз, когда вы встречаетесь с прессой, постарайтесь представить себе, что все эти люди стоят перед вами в одних трусах. Ведите себя так, будто вы их видите без брюк, в одном исподнем».

Нехитрый фокус сработал. В следующий раз, когда Ренье и Грейс пришли на новую фотосессию, Ренье от души улыбался.

Во время их пребывания в Штатах самой популярной темой у журналистов была новая жизнь Грейс.

– Дело было даже не в титуле, – говорила она, – а в том, что актриса стала женой.

Все наперебой расспрашивали ее о беременности.

– Я уже набрала 12 килограммов. Когда я забеременела, первые три месяца меня сильно тошнило. Мне говорили, что тошнота по утрам – обычное дело, но забыли сказать, что тошнить может постоянно, с утра до вечера. Когда я это преодолела, во мне проснулся голод. Доктор говорит, что мне нельзя много есть, но я стала ужасно прожорливой. Летом я пристрастилась к лапше и спагетти. По ночам просыпаюсь от голода. Князь превосходно жарит яичницу, а мне пришлось научить его делать сэндвичи. Теперь он придумывает для меня новые их виды.

Ренье добавил следующее:

– Я, как жандарм, контролирую ее режим питания. Я постоянно напоминаю ей, что нельзя переедать, но это не всегда удается. Вообще-то я не сильно возражаю, потому что, когда мы поженились, она была такая худенькая.

Грейс редко говорила о том, что хочет мальчика. По ее словам, «куда важнее, чтобы ребенок был здоров, а его пол не так важен». Но иногда признавалась: «Ренье очень хотелось бы, чтобы у нас родился сын».

По словам Грейс, хотя муж помогал ей выбрать приданое для будущего младенца, его не обучали тому, как обращаться с новорожденными.

У Ренье по этому поводу было свое мнение.

– Когда я покажу малыша народу, обещаю, что не уроню его. Хотя сам могу упасть.

Такое дружеское подтрунивание помогало супругам обзаводиться друзьями, как личными, так и в интересах княжества. Отлично это понимая, Руперт Аллан искусно манипулировал встречами с прессой, внушая публике, что Ренье и Грейс обычные люди с обычными человеческими заботами и, что очень важно, с хорошим чувством юмора.

По его подсказке Грейс говорила так:

– Наверное, младенцы голубых кровей должны появляться на свет во дворце, но мне будет спокойнее, если мой ребенок родится в больнице.

Или:

– Не важно, где родится ребенок, моего мужа ко мне все равно не пустят, потому что в родильной палате мужьям не место.

По ее словам, ей нравилось имя Генри, но Ренье его не одобрял.

– Значит, мы не станем называть его Генри.

И еще, по ее словам, детям никогда не повредит хороший шлепок.

– А княжеским отпрыскам тем более.

Кроме того, ей всегда хотелось иметь троих детей.

– Но не больше.

Следующий вопрос она упредила добровольным признанием:

– Хочу ли я продолжить кинокарьеру? Я буду слишком занята семьей и воспитанием детей.

Когда необычная пара вернулась в Монако, Надя Лакост поняла: публике нравится редкое сочетание их природного обаяния и сказки о «красавце-принце, женившемся на красивой актрисе».

Трехмесячный испытательный срок Лакост в качестве пресс-атташе превратился в дело всей ее жизни.

– Разница между ним и ею, – поясняла она, – по крайней мере вначале, состояла в том, что ему ничего не нужно было доказывать. Он родился князем. Ренье знал, кто он такой. А вот Грейс считала, что еще должна доказать, что та, у кого берут интервью, не актриса Грейс Келли, а княгиня Грейс.

По словам Нади Лакост, Грейс отдавала себе отчет в том, что за ней следит зоркое око газетчиков, и все время боялась оступиться.

– Она переживала, что может совершить какую-нибудь оплошность. Ей не хотелось ставить в неловкое положение мужа или каким-то образом бросить тень на Монако. Для нее как для бывшей актрисы роль княгини все еще была внове. Будь все легко и просто, думаю, она бы с блеском сыграла эту роль в кино. Трудность заключалась в том, что теперь нужно было играть не в кино, а в жизни. Она была княгиней Монако, и сразу найти свой стиль было не так-то просто.

По словам Лакост, узнав князя достаточно хорошо, она стала тщательно фильтровать журналистов и не допускала к нему тех, с кем, по ее мнению, Ренье чувствовал бы себя неловко. Вскоре оказалось, что, испытывая неподдельный интерес ко всему, происходящему в мире, князь сам начал задавать вопросы репортерам. Журналисты после интервью сообщали Лакост:

– Я рассказал ему больше, чем он мне.

Что касается Грейс, то она даже с помощью Нади Лакост не сразу научилась находить общий язык с прессой.

– Я до сих пор помню ее первое большое интервью с одним французским журналистом в Монако. Она в буквальном смысле слова сидела на краешке стула, сжав пальцы, с комком в горле. Она напряженно улыбалась, а ее ответы были совершенно неестественными, почти отрепетированными. Это интервью стало для нее пыткой. Тогда я решила: больше никаких интервью, никаких встреч с журналистами, по крайней мере, в ближайшие полгода, пока она не освоится во дворце и не почувствует себя более уверенно.

Даже годы спустя, когда Грейс уже хорошо говорила по-французски, она все еще вела себя скованно во время радио– или телевизионных интервью.

Лакост вспоминала:

– Однажды, лет через пятнадцать, я пыталась объяснить ей, что лучше всего, если она сама расскажет о том, чем она занимается в Монако, вроде участия в Выставке цветов или работы в Фонде княгини Грейс. Я уверяла ее, что людям будет просто неинтересно, если об этом стану говорить я. В конце концов она согласилась рассказать о балетном фестивале.

Лакост осторожно уговорила Грейс дать интервью одному симпатичному радиожурналисту, который разбирался в вопросах искусства. Но не прошло и пятнадцати минут, как Грейс так разволновалась, что Надя Лакост была вынуждена остановить интервью и попросила журналиста на время оставить их наедине и подождать за дверью.

– Как только он вышел, Грейс разрыдалась. Слезы текли по ее щекам. Она призналась, что ей тяжело вести разговор на французском языке. Раньше она выступала на радио с небольшими комментариями по-французски. Но когда ей пришлось участвовать в серьезной, продолжительной беседе, Грейс почувствовала, что ее французского не хватает: все-таки это не ее родной язык. Она постоянно повторяла, обращаясь ко мне: «Это ужасно». Я пообещала ей: «Хорошо, больше никаких интервью на французском». Я сдержала свое обещание. Это было ее первое, и последнее, большое радиоинтервью на французском языке.

15
Нескончаемая шумиха

Работая над имиджем Грейс и Ренье, Надя Лакост обнаружила, что каждая новая история из их жизни привлекала к ним толпы людей, где бы они ни появлялись. Эти толпы, в свою очередь, подбрасывали новые темы для газет и журналов.

Однажды, когда они остановились в Лондоне в отеле Connaught, британская газета написала: «Огромные деньги предлагали прошлым вечером хозяевам домов и квартир, расположенных рядом с Connaught, где остановилась княжеская чета. Огромное число соглядатаев – иначе не скажешь – желали увидеть Ренье и Грейс хотя бы издали. Они беззастенчиво признавались в том, что заранее вооружились полевыми биноклями и подзорными трубами.

– Я был потрясен, – заявил хозяин дома на Маунт-стрит. – Мне позвонил представитель агентства по продаже недвижимости и предложил крупную сумму, если я сдам на время дом или хотя бы одну из комнат, выходящую окнами на отель. С тех пор как там ночевала миссис Симпсон [3]3
  СимпсонУоллис, урожденная Уорфилд (1896–1986), – с 1937 года супруга герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII. (Прим. перев.)


[Закрыть], таких денег за возможность тайно подглядывать еще никто не предлагал.

Спустя несколько лет Грейс и Ренье побывали в Дублине.

Одна газета сообщала, что на O’Коннел-стрит собралась толпа в 5000 человек, пожелавших увидеть князя и княгиню Монако, другая называла цифру в 20 000 человек. Сколько бы их там ни было, они дружно бросились на проезжую часть в надежде поближе рассмотреть сидевших в машине Ренье и Грейс, когда те подъезжали к отелю.

Возникла давка, и в результате 50 человек получили травмы.

В газетах писали: «Плачущую и расстроенную княгиню Грейс проводили в отель, и ее приезд на бал задержался на полчаса. Позднее она появилась на балконе отеля под восторженные крики толпы: «Мы хотим Грейс!»

Через пару дней тысячи людей заполонили улицы города, когда Грейс и Ренье отправились в графство Майо, чтобы увидеть дом, в котором родился дед княгини.

Кто-то из журналистов написал: «В каждом ресторане и баре с названием Kelly, а таких немало, – в одном только Дублине я насчитал восемь баров Kelly, – сегодня вечером были устроены празднества».

Другой его коллега рассказывал следующее: «Из 362 кг их багажа на одном сундуке было написано «Хрупкие вещи. Не бросать». Это были подарки для всех Келли, проживающих в графстве Майо. Поскольку приезда княгини Грейс ждали, вскоре выяснилось, что в округе все поголовно носят фамилию Келли».

Третий журналист сообщил: «На совещании, которое затянулось до глубокой ночи, присутствовали близкие родственники. Первоначально предполагалось, что только троюродные братья и сестры будут приняты княгиней. Потом решили, что так и быть, пусть будет и один четвероюродный».

Когда Грейс и Ренье спустя несколько лет вновь посетили Ирландию, на сей раз с Каролиной и Альбером, то удостоились еще более крупных газетных заголовков.

«Вчера состоялась встреча князя и княгини с журналистами, которых они приняли как дома, – писала ирландская пресса. – И действительно, на пресс-конференции, устроенной князем Ренье и княгиней Грейс, царила теплая, почти домашняя обстановка. Юный Альбер стал притчей во языцех. Во время серьезной беседы с журналистами он заявил: «Хочу подоить корову».

Журналисты в буквальном смысле завалили Лакост просьбами устроить интервью с ее венценосными друзьями.

– Мы круглый год получаем такие просьбы из всех уголков мира. Единственная страна, не выразившая такого желания, – Россия. Даже китайцы просили интервью. Каждую неделю мы получали не менее двадцати просьб и заявок на интервью и фотосессии. В общей сложности около тысячи в год. По вполне понятным причинам можно было организовать лишь несколько интервью.

Вначале Надя Лакост устраивала не более пяти-шести интервью с Грейс в год; позднее это число сократилось до одного-двух.

– С князем, – рассказывала она, – их бывало чуть больше, но, как правило, на конкретную тему. Скажем, журналы по архитектуре просили интервью на тему строительства в Монте-Карло. Специалисты по финансам хотели поговорить об экономике княжества. Таких интервью Ренье давал по восемь-десять в год.

Время от времени что-то неизбежно ускользало из-под контроля Нади Лакост.

Особенно неприятной и возмутительной была фотография Грейс, сделанная в тире во время карнавала в Монако.

В пятницу утром Грейс отправилась туда с детьми для участия в церемонии открытия. Они заглянули в разные павильоны. Затем Грейс остановилась перед тиром, взяла ружье и выстрелила по мишени – это были глиняные трубки. Сейчас уже никто не помнит, попала ли она в цель и выиграла ли в качестве приза куклу, потому что на дворе была пятница 22 ноября 1963 года.

На следующий день фотография Грейс с ружьем в руках обошла все газеты мира. Подпись под снимком гласила: «Только бесчувственный человек мог взять в руки оружие сразу после убийства президента Джона Кеннеди».

Излишне говорить, что Монако находится в другом часовом поясе, и разница с Далласом составляет семь часов. Фотография Грейс с ружьем была сделана за 9 часов до убийства Кеннеди.

Но даже эта история меркнет в сравнении с тем, что выпало на долю Каролины и Стефании. Когда папарацци поняли, каким бешеным спросом пользуются их снимки, жизнь княжеских дочерей превратилась в ад.

Вот что говорил по этому поводу сам Ренье:

– Нетрудно себе представить, за какими фотографиями они охотятся. Они бродят вокруг дворца с огромными фотообъективами, прячутся в кустах. Никто из этой братии не понимает, как неприятно жить, зная, что они всегда рядом, постоянно шпионят за нами, где бы мы ни появились. Особенно тяжко это было для детей, когда те были маленькими. По-моему, это было просто жестоко по отношению к ним. Они не знали, где и как им играть, и вечно боялись, что кто-то начнет их тайно фотографировать.

По словам князя, цель папарацци – выбрать момент, когда их жертва выглядит смешно или нефотогенично. Чем смешнее фото, тем выше его цена. Чтобы улучить такой момент, нужно сделать сотни снимков. Доходило до того, что они подкупали служащих аэропорта и просили им позвонить, когда туда прилетит Каролина. Они приезжали в Монако под видом туристов с фотоаппаратами на шее, чтобы смешаться с толпой и исподтишка сфотографировать кого-то из нас. Они подбрасывали на дорогу металлические колючки, и Альберу приходилось вылезать из машины и убирать их, чтобы не проколоть шины. Они даже брали напрокат легкие планеры, чтобы пролететь над Марше и заснять Стефанию.

Один ушлый фотограф, выслеживая княжескую семью в столице Франции, разузнал адрес их парижской квартиры. Затем он выяснил, что соседняя квартира пуста, проник туда и провел в ней несколько ночей. Несмотря на все усилия, ему удалось сфотографировать лишь неясный силуэт, – как оказалось, Каролину – в тот миг, когда она задергивала шторы. Она была одета, и лица не было видно, но это не имело значения. Снимок у него все равно купили.

– Все это было невыносимо, – вздохнул Ренье и покачал головой. – Однажды в Швейцарии, куда мы приехали покататься на лыжах, Грейс застала Стефанию в ее комнате всю в слезах. Та призналась, что боится вездесущих папарацци. Интересно, что сказали бы эти негодяи, если бы кто-то стал таким же образом терроризировать их собственных детей?

Грейс была в ужасе, видя, как пресса преследует ее детей. Голливуд научил ее спокойно относиться к журналистским домыслам о ней. Но тут речь шла о детях, и она реагировала иначе.

Порой возмущению ее не было предела, тогда Грейс писала главному редактору газеты и требовала оставить ее семью в покое. Бывало, она поправляла репортеров, писавших о ее детях полный вздор.

Когда ее не слушали, что было характерно для немецкой «желтой» прессы, Грейс обращала свое негодование на всю страну.

– Германия – ужасная страна, а тевтонская пресса – отвратительна, – резко высказывалась она. – Я читала статьи о нашей семье в немецких журналах и газетах. Иногда они несут такую чушь, что плакать хочется.

Когда итальянские и французские газеты назвали адрес их парижской квартиры, Грейс и Ренье охватила паника. Их детям грозила серьезная опасность.

– Я не выдержал и призвал их к ответу, – рассказывал Ренье. – К счастью, во Франции закон охраняет людей от подобных вещей. Одна газета напечатала снимки, из которых было понятно, где Каролина живет в Париже. Можно было даже разглядеть номер дома. После этого в ее дверь мог позвонить любой кретин. Я не выдержал. Мы обратились в суд, чтобы положить этому конец.

Несколько раз Грейс и Ренье подавали в суд на фотографов и главных редакторов журналов.

В 1978 году один итальянский журнал смонтировал лицо Каролины с телом некой обнаженной девушки. Ренье довел дело до суда, главный редактор был признан виновным и угодил за решетку.

Но это было скорее исключение. В большинстве случаев ничего нельзя было сделать. Папарацци фотографировали Каролину в платьях с глубоким вырезом, когда она наклонялась где-нибудь в ночном клубе или когда загорала без лифчика на яхте. Затем эти фото мелькали на страницах журналов. При помощи телеобъективов Альбера и его подружку снимали голыми на яхте. Эти снимки тоже попали в журналы. Однажды папарацци, наставив объективы на окно второго этажа, подстерегли и засняли самого Ренье в одних трусах. Эти фотографии тоже были опубликованы.

Когда дело касалось семьи Гримальди, многие многотиражные журналы, не говоря уже о дешевых газетенках в США, Франции, Италии и Германии, готовы были платить любую цену за их пикантные фото. Мелкие фотоагентства Франции, Италии и Германии не скрывали, что превратили фотографирование княжеской семьи в главный источник своего существования.

Столкнувшись с подобным давлением, Ренье сделал и другое печальное открытие: оказывается, далеко не во всех странах частная жизнь охраняется законом.

– В конечном итоге вы бессильны что-то сделать и вынуждены мириться со многими неприятными вещами. Ничего не остается, как списать их со счета и считать школой жизни.

На плечи Нади Лакост легло двойное бремя: ей приходилось выстраивать отношения княжеской семьи с обществом и ограждать их от неотступного внимания прессы.

– Вскоре после того, как Ренье и Грейс поженились, – рассказывала она, – когда они бывали в Париже, возле их дома постоянно дежурили 4–5 фотографов, которые щелкали камерами, стоило им выйти на улицу. Ладно. Но со временем папарацци совсем обнаглели.

Теперь они гоняли на мотоциклах по всему Парижу, преследуя Грейс и особенно Каролину и Стефанию. Летом в Монако они прятались на маленьком общественном пляже, расположенном за углом отеля Old Beach; оттуда телеобъективом можно было сфотографировать Грейс в купальнике.

Зимой, когда Гримальди отправлялись кататься на лыжах, фотографы следовали за ними в горы и прятались в кустах, рассчитывая сфотографировать их в момент падения. Тогда Лакост предложила устроить официальную фотосессию княжеской семьи во время лыжного сезона.