Текст книги "Стена"

Автор книги: Джефф Лонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

16

Их лица закоптились в дыму почти дочерна. Глаза были настолько красными, что казалось, будто из них хлещет кровь. Они пили все, что предлагали им Хью и Льюис, без извинений, стеснения и даже благодарности.

Уже опустилась ночь, а к молодым скалолазам все еще не вернулись нормальные голоса – они разговаривали хриплым шепотом. Они не пили весь день, и причина этого оказалась очень простой. Огастин оставил, намеренно оставил их скудный запас из нескольких галлонов воды, а также всю провизию, аптечку и снаряжение – в общем, все – на крюках, вбитых в стену на маршруте Троянок. Идя на это, он исходил из достаточно зыбкой надежды, что они застанут на Архипелаге Хью и Льюиса с водой и пищей, которыми те поделятся с ними. Это было, с одной стороны, расчетливо, с другой – самонадеянно, а с третьей – чрезвычайно опрометчиво.

– А если бы мы уже ушли отсюда? Вот взяли бы и вышли к вершине? – строго спросил Льюис. – Мы ведь могли решить подняться от пожара повыше.

– Но вы же этого не сделали, – отозвался Огастин.

– Чуть было не сделали, – солгал Льюис. Он никак не мог смириться с их дерзостью. – Без воды. Без пищи. В такой жаре. Когда столько дыма, что и дышать нечем! Вы что, решили стать героями эпоса?

Во вселенной альпинистов не было ничего более святого – или более пугающего, – чем эпос. Спуск Вимпера с Маттерхорна, Эрцога с Аннапурны, спуск Дуга Скотта ползком с Огра, соприкосновение с пустотой Джо Симпсона, злоключения Кракауэра в почти безвоздушном пространстве – список можно продолжать и продолжать. Эпос возникал из самых опасных положений, он часто бывал связан с гибелью партнеров, потерей пальцев на руках и ногах, безумием, ужасными лишениями… Вершины открывают, вершины покоряют, и это не более и не менее, чем обычная борьба за рекорды. Но лишь герои эпоса раз и навсегда входят в Зал славы.

Ирония заключалась в том, что, несмотря на все благоговение, которое вызывали герои эпопей, ни один опытный альпинист не желал присоединиться к их числу. Только без эпоса – так звучала мантра каждого не обделенного мудростью восходителя. Эпос был извращенным чудом природы вроде двухголовой змеи. Каждая эпопея имела два кульминационных пункта – собственно несчастный случай и случайное выживание. Каждый выживший должен был умереть, но по каким-то причинам уцелел. Какой бы ни оказалась причина, позволившая спастись, она находилась вне власти героя, потому что, если бы он мог ею распоряжаться, эпоса не получилось бы. Горой управляет Бог. Только полный дурак или какой-нибудь Рэмбо может думать, что мастерство, сила или осторожность помогут наживке сорваться с крючка.

Так что Льюис не хвалил Огастина, а напротив, недвусмысленно обвинял. Огастин прямо-таки нарывался на несчастный случай. Он затеял самоубийственный спуск в невозможных условиях и подверг серьезной опасности жизнь юноши, что само по себе было недопустимо. Но что хуже всего, он ведь сам был спасателем. Значит, ему полагалось иметь повышенное чувство ответственности.

Огастин не отреагировал на эти слова. Вообще его поведение поражало Хью. Сидя на песке среди мертвых птиц и насекомых этой психоделической ночью, когда после захода солнца дым окрасился в оранжевые и розовые тона, Огастин походил на полноправного владетеля своей земли, сохранявшего спокойствие и контроль над собой, несмотря на царящий в стране хаос.

– Это оказалось дальше, чем я думал, пять маятников, а не три, – сказал он. – Нас спустило ниже по стене, чем мне хотелось. Когда мы вышли на их маршрут, уже стемнело. Но мы сумели хорошо прорваться вверх. Еще немного – и мы добрались бы до нее. Она была там.

– Нет, не она, – твердо сказал Джо.

– Мы должны были идти дальше.

– Начался пожар, – стоял на своем Джо. – Я совсем выбился из сил.

Огастин метнул на него яростный взгляд, открыл было рот, но захлопнул его, не сказав ни слова. Судя по всему, они крепко повздорили вчера вечером. Очевидно, Джо заставил своего спутника остановиться, как это сделал бы любой нормальный альпинист. Очевидно, Огастин хотел как можно скорее двинуться дальше.

– Вы же сами сказали, – обратился Хью к Огастину, – что уже совсем стемнело. Наступила глубокая ночь.

– У нас были фонари. Они именно для этого и предназначены.

– Когда вы в последний раз спали? – спросил у него Хью.

Огастин отказался воспользоваться предложенным оправданием.

– Только не прошлой ночью. Там не было ни одного карниза, хоть самого крошечного. Всю ночь проболтались на стене в ремнях. Глаз не сомкнули. А ведь могли все это время подниматься.

– Вам необходимо отдохнуть, – сказал Хью.

Он достал вторую галлоновую бутылку воды, и Огастин взял ее. Галлон за галлоном Хью лишался своего восхождения. В действительности он не лишался ничего.

Льюис покончил с Анасази. Они спускались. Хью смирился с этим. Теперь Огастин мог воспользоваться всем, что у них оставалось.

Огастин поймал глазами взгляд Хью.

– Она жива, будь я проклят!

– Вы ее видели?

– Да, мы ее видели, – сказал Джо. – Она вся изувечена. Мертва, вне всяких сомнений. Кошмарное зрелище.

Кошмарное зрелище? Вся изувечена, три дня висит на веревке, но все же жива? Да разве такое возможно?

– Так значит, вы ее видели, – полуутвердительно протянул Хью.

– Прежде чем она исчезла.

Хью поглядел на Льюиса, предоставляя ему возможность задать вопрос.

– Исчезла? – повторил Льюис. – И как, по-вашему, я должен это понимать?

Огастин бросил на мальчишку поистине убийственный взгляд.

– Мы заметили ее на четвертом маятнике, как раз перед тем, как начало темнеть. Она висела на веревке футах в шестистах над нами. Но когда мы снова посмотрели туда сегодня утром, ее там не оказалось.

– Вы смогли разглядеть это место сквозь дым?

– Мы находились выше вас. Дым утром все еще поднимался. Да, мы определенно все видели.

– И веревка была пуста?

– Веревка ушла.

– Ну, братец, значит, все кончено, – сказал Льюис.

– Ничего подобного, – отрезал Огастин.

– Ясно же, что веревка оборвалась, – мягко пояснил Льюис.

– Вы ошибаетесь.

– Вы сделали все, что могли, – добавил Хью.

– Все равно она не твоя, – пробормотал Джо.

Хью словно окаменел. Что-то очень похожее сказал ему Джошуа при первой встрече.

– Повтори, пожалуйста, – попросил он. – Она не – чья?

Что-то здесь шло не так. Черт возьми, здесь все шло не так. Но вдобавок еще имелся какой-то глубокий подтекст. Хью это явственно чувствовал. «Не подпускайте его ко мне». За этим крылось что-то большее, чем ссора альпинистов во время отступления. Большее, чем злость мальчишки, доведенного до полного изнеможения сумасбродными рывками Огастина. Это началось до подъема.

Мальчишка, совершенно явно, был перепуган. Он боялся огня, боялся Огастина – настолько боялся, что даже не решился сесть рядом с ним и укрылся за Хью и Льюисом, чтобы напарник не мог до него дотянуться.

– Так… – Вот и все, что пробормотал Огастин в ответ на реплику Джо.

– Я вам объясню, куда делась веревка. Она взяла ее с собой. Как только Джошуа поджег лес, она поднялась в свой лагерь в Глазу и втянула веревку за собой. Анди там. Она ждет нас.

– Джошуа? – переспросил Льюис.

Огастин поднял рацию, как будто она могла подтвердить все его утверждения.

– Неандерталец угробил сам себя. Его обложили со всех сторон, он почуял это, вот и поджег лес. Сгорел сам и заодно спалил Кэсс. Вы разве не слышали, как он там поджаривался?

Так вот кто там кричал, понял Хью.

У Льюиса был растерянный вид. Он-то проспал развитие событий и увидел лишь последствия.

Хью восстановил в памяти крики животных, которые услышал в начале пожара. Он поражался, как же сразу не сообразил очевидного. Джошуа, конечно же, взял факел и побрел через сухой лес. А потом подул ветер.

– Какие новости? – спросил он. – Там что, очень плохие дела?

– Хуже всего было здесь, прямо под нами, – ответил Огастин. – Они перехватили пожар возле Навозной кучи и остановили встречным палом. Кое-где еще сохранились очаги, но огонь по большей части догорает. Часть асфальта на дороге расплавилась. Парк закрыли. А в остальном все как всегда.

– Нет, все изменилось, – возразил Льюис.

Если бы ничего не изменилось, они продолжали бы восхождение.

– Внизу, возможно, и изменилось. Но не здесь. Мы не изменились, – сказал Огастин.

– На стене случилось бог знает что. Украли тело. Лес сгорел. Мы отрезаны от мира.

Огастин махнул рукой, как бы отбрасывая в сторону все эти слова. Падение, пожар, отрезанность… все это происходило где-то там, за миллион миль отсюда.

– Мы в полном порядке. Вершинная группа стоит наготове. Носилки собраны, якоря подготовлены. Мне нужно лишь сказать одно слово, и они спустят носилки к нам. Завтра утром мы сможем вытащить ее.

«Мы… нам…» Хью уловил скрытый намек. Льюис – нет. Он и подумать не мог ни о чем таком. Это было вне его понимания.

– Вы пойдете назад? Этой же ночью?

– А зачем, по-вашему, я сюда приперся? – чуть ли не на ухо ему проговорил Огастин.

Льюис раскрыл рот, наконец-то сообразив, что Огастин вернулся со стены Троянок не для того, чтобы отвести перепуганного мальчика в безопасное место. Он пришел, чтобы попытаться обменять его на мужчину. Подбородок Льюиса утонул в его бычьей шее.

– Нет. – Он резко помотал головой. – Должны быть какие-то пределы. Абсолютно. Никаких!

Огастин без единого слова сбросил его со счетов. Мальчика он уже сбросил. Теперь он говорил только с Хью.

– На всем пути поперек и до высшей точки нашего подъема провешены веревки. – Он не приглашал. Не упрашивал. Не требовал. Лишь сообщал необходимые факты.

Хью не отводил взгляда от кроваво-красных глаз. Огастин оценивал его. В свою очередь он оценивал Огастина. И сам оценивал себя.

– Сейчас ночь. Вы предлагаете совершить траверс. Свет наших фонарей не пробьет дым. Нам придется идти вслепую.

– Вслепую мы шли сюда, – возразил Огастин. – Именно поэтому мы и потратили целый день. Впрочем, это нас не остановило. А теперь по всему пути висят веревки.

– Вы действительно думаете, что она еще жива?

Хью должен был прямо высказать свое сомнение. И то, как поведет себя Огастин – взорвется в яростном протесте или, напротив, разнюнится, – позволит принять окончательное решение.

– Я знаю только то, что у меня сохранилась надежда, – ответил Огастин. Он не сердился на тупость Хью. Он не пытался подбирать холодные фальшивые факты, чтобы вырвать у него согласие. – Возможно, ее уже нет. Но узнать наверняка можно только одним способом.

Двое мужчин смотрели друг на друга.

– Отвяжись от него, – сказал Льюис Огастину.

Огастин пропустил эти слова мимо ушей. Его внимание было сосредоточено на Хью. Это с ним он вел переговоры, не имевшие никакого отношения к Льюису.

– Утром, – заключил он. – Ночью отдохнем. Пусть дым хоть немного осядет. А с рассветом поскачем. Лады?

– Брось это дело, Хью. Ты не сможешь вернуть Энни.

– Анди, – поправил его Огастин.

– Я говорю с моим другом, – рявкнул Льюис, – о его жене!

Лицо Огастина помрачнело, а потом внезапно прояснилось.

– Энни… – проговорил он.

– Я вовсе не пытаюсь вернуть ее, – сказал Хью Льюису.

– Тогда кончай это, напарник. Это было бы большой ошибкой. Мы уходим со стены.

Хью позабавила последняя фраза – «уходим со стены». Они находились на высоте добрых полумили от земли. Он улыбнулся в ответ.

– Я не шучу. Все обращено против нас и непрерывно меняется. Началось с одного, перешло в другое и так далее, – настойчиво сказал Льюис. – Взгляни правде в лицо. Мы были обречены на поражение еще до того, как покинули равнину.

Хью продолжал рассматривать Огастина. Он сам вышел из пустыни со столь же красными глазами, как у этого парня, такими же растрескавшимися губами и голосом, похожим на скрежет проржавевшей жести. Но он не был Огастином, а Энни – ее призрак – находилась не так уж далеко от этих девушек, убитых Эль-Кэпом. Льюис же, вероятно, никогда не сможет понять, насколько ненужной вещью в конце концов оказывается память.

Что-то брало Хью за душу. Эти женщины, троянки, что-то нашептывали ему. Неважно, о чем они говорили, все равно он почти ничего не мог разобрать. И чем пристальнее он вслушивался, тем меньше понимал. Но он ощущал, как его влечет к ним. Его манила сама тайна. Она вытягивала его из самого себя, из его кокона одиночества.

Он измельчал после исчезновения Энни, а разве так должна была повернуться жизнь? Где чувство освобождения? Где новая любовь, открытый перед ним мир, вторая жизнь? Как и раньше, он делал свою работу, после нее шел домой, разогревал замороженные обеды, смотрел передачи Си-эн-эн и готовился к очередному спасительному бегству в горы. Собственная никчемность даже давала некоторое облегчение, оказавшись, по-видимому, единственной карой, которую ему предстояло претерпеть за то, что он потерял ее в пустыне. И при всем при том случившееся связывало его настолько сильно, что временами он с трудом мог заставить себя думать. Он должен был сделать нечто большее. Вот что он хотел расслышать в шепоте исчезнувших троянок.

Там его что-то ждало. Или ничто. Он покорил достаточно много вершин для того, чтобы доподлинно представить себе пустоту, которую найдет, но и это было лучше, чем та пустота, что ждала внизу.

К этому все и сводилось. Он еще не разобрался с пропастью. Или пропасть не разобралась с ним. Он пожал плечами.

– Ладно, – сказал он Огастину.

Огастин лишь кивнул в ответ. Льюис весь перекосился.

Говорить было больше нечего. Каждый из них принял свое решение, и теперь оставалось только переждать ночь. Огастин включил рацию, и рейнджер сообщил, что пожар у подножия Эль-Кэпа потух и температура быстро снижается. Они уже обнаружили в пещере два обугленных трупа, возможно Джошуа и Кэсс.

Огастин спросил, не было ли третьего трупа. Хью оценил то, что он сделал это открыто, перед всеми. Третий труп должен был бы принадлежать пропавшей Анди, и его обнаружение отменило бы необходимость броска вверх, в Глаз Циклопа. Ответ отрицательный, сказал рейнджер. Но они завтра утром пошлют в этот район поисковую группу.

Огастин изложил свой новый план. В динамике рации потрескивали статические разряды. Понял тебя, ответил рейнджер. Льюис и Джо могут завтра спокойно спускаться. На дороге их кто-нибудь подберет. По дороге непрерывно мотаются рейнджеры.

Альпинисты без всяких споров разделили снаряжение. Льюису и мальчику для спуска требовались три веревки, один «кабан», кое-какое железо и кварта <sup>[23]23
  Кварта, американская – 0,95 л.


[Закрыть]</sup> воды. Пятнадцать или двадцать спусков по веревке до земли потребуют серьезного внимания – слишком уж много несчастных случаев происходит во время спусков – и некоторого времени. Но в любом случае к полудню они окажутся на земле.

Хью упаковал для похода к троянкам оставшиеся четыре галлона, еду и бивачные принадлежности. Огастин заметил, что лишний груз только задержит их. Хью не стал спорить и молча продолжал укладывать рюкзак.

– Ладно, будь по-вашему, – сказал Огастин.

Альпинисты разошлись спать по разным островам.

Температура постепенно снижалась. Уже не чувствовалось лихорадочного жара, а было просто тепло, как в хорошую летнюю ночь. Звезд, конечно, еще нельзя было рассмотреть. И вершины. Вообще ничего. Адская, кромешная мгла.

Через некоторое время на карниз Хью взобралась громоздкая неповоротливая фигура. Это был Льюис, измученный долгими раздумьями, истерзанный угрызениями совести и полный раскаяния.

– Ты только скажи, Хью, – прошептал он, – и я пойду с тобой.

Хью угадывал в нем неподдельное страдание. Возвращайся в свой магазин, к своим букинистическим книгам, своим поэтам и тишине, хотел он сказать, но, конечно же, сказал совсем другое:

– Ты поступаешь правильно.

– В таком случае почему я чувствую себя побитой собакой?

– Не думай о себе плохо, – сказал Хью. – Мы с тобой хорошие парни.

– Дух подталкивает меня идти с тобой, а плоть не пускает, – оправдывался Льюис.

– Не переживай, все равно идти нужно вдвоем, – успокоил его Хью. – А ты со своим коленом сильно задерживал бы нас. – Коленом, которое на самом деле было совершенно здоровым.

– Здесь все не так просто, – продолжал Льюис. – Что-то там есть этакое…

– Думаешь?

– Причем какое угодно, но только не хорошее. Скорее дерьмовое и становится все дерьмовее. Мальчишка вылетает из дыма, весь окровавленный, какие же его первые слова? «Не подпускайте его ко мне». Огастина. И я подумал, что, возможно, в этом вся суть. Возможно, вся история крутится вокруг Огастина.

– Огастин не был виновником падения. Он не заставлял Джошуа нападать на нас. Он не зажигал этот пожар.

– Стоит упасть одной костяшке домино, как тут же падают все остальные.

– Льюис, ты становишься чрезмерно суеверным и подозрительным.

– Нет, ты сам подумай. Вина живет своей собственной жизнью. У нее есть и ноги, и руки, и лицо. Она вырывается из-под контроля. Она кричит по ночам. Что, если эта пакость преследует его?

– Наподобие обострения психического заболевания? По-твоему, мы видим проекцию въявь души грешника?

Льюис скорчил гримасу.

– Ты не можешь не признать, что он чем-то одержим.

– Но я не верю в вину, – сказал Хью.

Льюис недоуменно развел руками. Под его могучими мышцами пряталась хрупкая основа, и он ничего не мог с этим поделать. Он боялся. Рэйчел покинула его, Хью шел дальше в горы, а он оставался в свободном падении. Да еще и полный чувства вины.

– Восхождения, предназначение… Хью, у меня совершенно не осталось куража на такие вещи. Не знаю, что ты хочешь там найти. Эти девочки были ровесницами моих дочерей. – И это тоже, подумал Хью. О его девочках давным-давно не было ни слуху ни духу. Его дом опустел.

– Ты должен идти вниз, – сказал Хью, – с высоко поднятой головой. Думай о девочках. Все еще образуется.

– Я никогда в жизни не бросал тебя. И подумать не мог, что так поступлю.

– Это не ты, а я бросаю тебя. – Хью попытался разрядить ситуацию, обратив все в шутку. – Только иду в неверном направлении.

– Я теперь даже не понимаю, где верх и где низ.

– Знаешь что, – сказал Хью, – ты должен позаботиться о малыше. А я позабочусь об Огастине. Мы с тобой должны сделать так, чтобы они выбрались из того, во что вляпались.

– Я буду ждать тебя.

– Внизу, в баре, – подхватил Хью. – Тоник и бесплатный арахис. Мы еще доведем бармена до белого каления.

Льюис услышал в этих словах прощание. Эль-Кэп завладеет его душой точно так же, как ею сейчас владеет Рэйчел, но это случится позже. А сейчас все закончилось. Он вздохнул и побрел назад к своему спальнику.

Той ночью Хью приснилась женщина, закопанная в песке прямо под ним. Он принялся копать, и это оказалась Энни… живая. Она лежала там, нагая, молодая, прекрасная. Ее руки раскрылись, чтобы обнять его. Он произнес ее имя. Когда она ответила, из ее рта посыпался песок. Она сразу постарела. Потом превратилась в скелет. Хью попытался оторваться от остова, но он вцепился ему в руку.

Он содрогнулся всем телом и проснулся. Было холодно, но он весь покрылся потом.

Его рука зарылась в песок, и там что-то держало его за запястье. Он отчаянно дернулся… Это оказалась всего лишь одна из спрятанных им веревок.

17

На заре с Архипелага двинулись в путь две группы. Одна вверх, другая вниз.

– Береги себя, – сказал Льюис, стиснув Хью в медвежьих объятиях.

– Это для меня всегда главная задача, – ответил Хью.

– Я серьезно: будь осторожен. Что-то носится в воздухе. Может быть, ты и сам чуешь это, может быть, и нет, я не знаю. И этот мотив мне не нравится.

– Я слышу только взмахи крыльев ангелов, – сказал Хью.

Еще одна из их старинных поговорок.

– Будь осторожен. – Льюис немного помолчал. – С ним.

– Ты об Огастине? – уточнил Хью. – Он одержимый, но не сумасшедший.

– Ты заметил, что он носит на запястье? Нет? Значит, еще заметишь. Спроси его, что это такое. Лично я думаю, что знаю.

– И?..

– Это может ничего не значить. – Льюис нахмурился в ответ на собственные тревожные мысли. – Ты, возможно, решишь, что ничего, мол, не ново под луной. Почему Огастин должен отличаться от старого Льюиса в отношении к женщинам, которые, по нашему убеждению, принадлежат нам. Ты, скорее всего, подумаешь именно так.

– Ты чересчур тревожишься, – сказал Хью.

Льюис всегда слишком много говорил. Он сыпал мистическими тайнами и пророчествами, как фокусник, достающий карты изо рта, крайне редко повторяясь, и обычно Хью находил это интересным. Но сейчас это было не ко времени.

Спущенная вниз сдвоенная веревка натянулась. Джо ждал своего спутника.

– Поезд отправляется, – сказал Льюис.

– Выше голову, – подбодрил его Хью. – Узлы вяжи крепко. Крючья забивай глубоко. Не забывай о страховке. Вот и все.

– Vaya con Dios. <sup>[24]24
  Иди с богом (исп.).


[Закрыть]</sup> – Льюис стиснул ладонью плечо Хью. – Я серьезно, дружище.

Льюис медленно сполз с края карниза. Когда он окунулся в дым с головой, закутанной в тряпки, Хью показалось, что он похож на того старого пастуха, который вытащил его из пустыни, – домысел миража, увиденного во сне. Или в кошмаре.

На несколько минут Хью, зная, что это совершенно бесполезно, все же задумался: не делает ли он ошибки, не будет ли лучше двинуться вниз вслед за Льюисом и уйти. Пока что события действительно становились все более и более странными, причем это происходило чрезвычайно быстро. И Льюис почти не ошибался, говоря об одинаковой с Огастином одержимости женщинами, которые выжимают досуха и бросают. В том смысле Хью просто сменил одного человека, пережившего тяжелую утрату, на другого такого же.

Вообще-то дело обстояло много хуже. Шаг за шагом, сначала приехав в Йосемит, затем начав подъем на Эль-Кэп и теперь отправившись в неизвестность в обществе совершенно незнакомого человека, он возвращался к своей собственной утрате. Спуститься сейчас – и он мог бы отмыться от дыма, уехать и ощущать себя чистым от всего этого. Но он снова почувствовал, этим утром еще мощнее, чем прежде, что там его что-то ждет.

Хью в последний раз обвел взглядом выступы Архипелага. От пребывания здесь четырех человек не осталось никаких следов, если не считать истоптанного песка да зарытого термоса с сувенирами. Даже мертвые насекомые и птицы уже оказались полускрыты в песке; Эль-Кэп медленно, но верно поглощал их.

Он выбрал слабину веревки Огастина, стараясь уловить ее пульс. Когда дрожь наконец прекратилась, он понял, что Огастин добрался до конца первой веревки и теперь наступила его очередь. Он щелкнул жумарами, поставил ногу в стремя и начал подъем с Архипелага.

На протяжении первых нескольких часов Хью двигался практически в одиночестве. Видимость не превышала десяти футов, а Огастин так и опережал его на целую веревку. На каждом якоре Хью дожидался «кабан», подготовленный к тому, чтобы Огастин, получив сигнал, втащил его вверх. Вслед за мешком двигался и Хью.

Это он еще вечером предложил оставлять веревки на стене как резерв на случай форс-мажора. Если они не смогут найти в дыму спасательную люльку, или маршрут к Глазу циклопа окажется непроходимым, или сдохнут батарейки рации, или произойдет еще что-нибудь из непредусмотренных и непоправимых вещей, веревки послужат им легким путем отступления обратно к Архипелагу.

Огастин согласился на это без единого слова. Ему уже дважды пришлось проходить этот путь траверсом, впервые, когда он пробивался на стену Троянок, и во второй раз при возвращении на Анасази. Провести спасение с вершины было бы легче и быстрее всего. Но если все же у них ничего не выйдет, по веревкам они смогут быстро вернуться на выступы и вызвать вертолет или же спуститься вниз. Быстрое согласие Огастина рассеяло всякие сомнения, которые Хью имел по поводу его здравомыслия. Мускулы, достойные Тарзана, и бесперебойно работающий движок принадлежали вполне разумному человеку.

Хью позволил Огастину мчаться вперед. Поскольку они поднимались по диагонали, с жумарами следовало обращаться особенно осторожно. Оказавшись под определенным углом, «челюсти» частенько срывались с веревки, и потому он надел на веревку, затянутую узлом Прусика, страховочную петлю, которая еще сильнее тормозила его продвижение. Но самым серьезным препятствием оставался дым.

Он казался себе не то пациентом больницы, не то заложником, с лицом, обмотанным грязной, давно уже не белой марлей, поверх которой повязана еще и тряпка. В воздухе неподвижно висели тучи золы. Он попробовал было увеличить темп, но очень скоро бессильно повис на стременах, скрюченный тяжелым приступом кашля.

Это была жуткая дорога сквозь мрак. Если бы не веревки, он, несомненно, заблудился бы. Он с одинаковым успехом мог находиться на высоте десяти и десяти тысяч футов над землей. Стену покрывал слой сажи. Там, где «кабан» задевал за камень, оставались длинные белые дуги, похожие на треки элементарных частиц у физиков-атомщиков. Хью также часто попадались на глаза отпечатки ладоней Огастина.

К вечеру дыма стало заметно меньше. Солнце приблизилось к своему обычному размеру и вновь заливало мир светом табачного оттенка. Теперь, когда огонь угас, дым больше не нагревался. И воздух, и скалы, и металлические детали на каждом якоре – все было почти обжигающе холодным.

Пройдя три веревки, Хью уже не соображал, куда идет. Он не мог восстановить в памяти топографию местности, которую видел всего два дня назад. Не мог оценить высоту или глубину, кроме как складывая в уме пройденные отрезки, а тут еще поймал себя на том, что не может ни вспомнить расстояний на скрывшейся из вида Анасази, ни сообразить, что и как было на также невидимой стене Троянок. Они с Льюисом когда-то вдоволь поиздевались над старинной шуткой о группе, заблудившейся на бесконечной стене. А теперь Хью чувствовал себя одним из этих несчастливцев.

Нельзя было сказать, чтобы он боялся Эль-Кэпа. Напротив, каменный гигант все так же влек его к себе. Это притяжение сохраняло силу, несмотря даже на то, что чем дальше Хью шел, тем хуже ощущал его источник. Он пересекал линии, зафиксированные у него в голове, переходил старые границы. Примерно так же обстояло дело, когда их занесло в Йемен, только в отличие от того случая сейчас границы нарушались сознательно.

Скала изменилась. Хью явственно чувствовал метаморфозу. Когда он повернул на стену Троянок, она показалась ему более живой, чем когда-либо прежде. Сквозь истончавшую пленку дыма виднелись блестящие, словно подсвеченные неоном зеленые и красные пятна лишайников, некоторые отличались четкими формами, их можно было принять за петроглифы первобытных людей… отпечатки ладоней, силуэты животных, абстрактные фигуры… спутниковые фотоснимки больших городов и озер… Поблескивала черная слюда. Гранит, неровно покрытый сажей, словно колебался.

Хью никогда не видел Эль-Кэп таким – разукрашенным. Грим каменного гиганта казался уродливым, но притом изысканным. Его поверхность покрывали экзотические узоры и орнаменты. Стена предстала здесь гигантским листом, на котором успели сделать лишь первые немногочисленные записи.

Насекомые, заброшенные сюда восходящими потоками, садились и ползали по стене, успевая, прежде чем умереть в дыму и упасть вниз, в огонь, оставить свои загадочные, еле различимые послания. Лист оставил на черной пудре свой идеально четкий отпечаток. Хью пересекал пляшущие полосы сажи, запечатлевшие самый ритм пожара.

Затем он увидел или вообразил прячущуюся в дыму фигуру. Она с присущей рептилиям прытью двигалась по стене головой вперед слева от него. В тот самый миг, когда Хью застыл на месте и уставился на неведомый предмет, тот тоже остановился и, казалось, посмотрел на альпиниста.

Хью немного покачивался на веревке, и существо то попадало в поле его зрения, то выпадало из вида. Десять, если не двадцать футов расстояния, да еще в дыму… Он не мог рассмотреть предмет. Что это, рука, замершая посреди взмаха, или выпуклость скалы? Предмет прижимался к камню, как это свойственно ящерицам, но обладал некоторыми человеческими чертами. В частности, эти ржавые полосы вполне могут оказаться распущенными и спутавшимися в колтуны длинными волосами.

На протяжении долгого и кошмарно страшного мгновения Хью думал, что наткнулся на тело возлюбленной Огастина, висящее на веревке. Что, если это действительно мертвая женщина? И хуже того, что, если она по какому-то невероятному стечению обстоятельств все еще жива? Мысль о том, что женщина по прошествии стольких дней все еще борется за выживание, ужасала его. Он видел такое у Энни – стремление жить, невзирая на то что она сама понимала, что деградирует и выживает из ума, стремление, определенно существующее за пределами рассудка.

Он пытался рассмотреть предмет сквозь дым, и ему это никак не удавалось. Неужели Огастин так ужасно просчитался? Прошел прямо под ней и не заметил? Если это была она, то, значит, они добрались до той вертикали, по которой падали троянки. Но такого просто не могло быть. Веревки уходили направо, и Огастина не было поблизости. Глаз Циклопа прятался поодаль и выше, намного выше.

Нет, конечно же, это какое-то животное. То, что он принял за волосы – ребра, движущиеся при дыхании. Или все-таки волосы? Может быть, это просто колеблющиеся струйки дыма. Хотя он не чувствовал ни малейшего шевеления воздуха.

Ящерица, решил Хью, что-то мелкое и примитивное. Охваченный любопытством, он продвинулся на несколько футов выше и ближе, и существо умчалось прочь. Или галлюцинация снова скрылась в камне?

Там, где только что находилось видение, можно было различить следы, много следов. Он потянулся налево, ожидая увидеть, самое большее, алфавит, начертанный крошечными лапками, или, возможно, извилистую линию, оставленную хвостом.

След был очень бледным и – он не поверил своим глазам – совсем человеческим. Он представлял собой отпечаток не целой ступни, а скорее шара с пятью пальцами, обращенными вниз, что указывало на положение существа. Что было совершенно абсурдно.

Преодолев сопротивление веревки, он изогнулся и дотронулся до отпечатка – еле-еле, лишь до самой поверхности, – и кончики его пальцев дотянулись до белого камня. Сажа отвалилась от еле ощутимого прикосновения.

Такой хрупкий отпечаток мог принадлежать только духу, но на этой мрачной земле не водилось никаких духов. Хью попытался сообразить, что же могло его оставить. Может быть, кулак альпиниста, а пальцы и были пальцами, только согнутыми? Но это не имело никакого смысла – здесь, вдали от любых точек опоры, одиночный след… да еще и вверх тормашками. Он попробовал восстановить след собственной рукой, прикладывая ее и так, и этак, но у него не вышло ничего похожего. Его любопытство разгорелось всерьез. Может быть, порыв раскаленного воздуха? Отметина от падающего камня? Должно быть, что-то в этом роде. Он увидел мираж. И поторопился принять его за человеческую фигуру.

Его ноги скользили на сухой саже. Он немного попятился, а потом решил плюнуть на этот след. Эль-Кэп всегда ассоциировался с дном океана. Посмотришь издали и видишь бесплодную и безжизненную пустошь, но когда приблизишься вплотную, окажется, что все так и кипит от бесчисленных форм жизни и переизбытка энергии – от летучих мышей и стрижей до крупных градин, неожиданно падающих с совершенно ясного горячего неба. То, что в других местах воспринималось как противоестественное, было здесь вполне обыденным.