Текст книги "Ворон. Волки Одина"

Автор книги: Джайлс Кристиан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 13

Мои ноги ступали по мощеным улицам Рима! Граций прислал нам провожатого – загорелого улыбчивого юношу с дружелюбными глазами. Звали его Грегоровий. Никто из нас не мог запомнить его имени, а уж выговорить – и подавно, так что мы стали звать его Грег. Всем не терпелось сойти на берег, но нельзя было оставлять корабли без охраны, так что пришлось тянуть жребий. Четырнадцать человек, которым выпало остаться, принялись громко жаловаться на судьбу и осыпать нас оскорблениями. Мы прошли за Грегом в ворота, которые он назвал Порта Тригемина – «Тройные ворота». Их обрамляли гладкие каменные колонны высотой с дуб. Я дотронулся ладонью до прохладного камня, думая о том, сколько же изумленных странников проделывали это до меня.

– Хорошо, что римлянин прислал нам провожатого, – заметил Брам.

Пройдя между двумя длинными домами, отделанными красными изразцами, мы вышли на открытое пространство, откуда открывался вид на город.

– Вот если б он еще по-нашему говорил… – добавил Медведь.

Грег говорил со мною на английском, а я переводил остальным, но каждый раз, когда парень показывал на какое-то здание, норвежцы и датчане в нетерпении махали руками или раздраженно чесали головы, потому что быстро объяснить я не мог.

– Его послали следить за нами, Брам, зверюга ты тупоголовая, – сказал я. – Как только они увидели твою волосатую морду, сразу решили, что глаз с тебя не спустят.

– Правильно решили, – ответил Брам, – потому что… Один Одноглазый, это еще что такое?! – Он удивленно воззрился на круглое каменное здание с блестящими колоннами и крышей, похожей на шапку, только сделанной из сотен маленьких кирпичиков, а не из соломы.

– Раньше это был храм древнеримского бога Геркулеса, – перевел я, – а теперь церковь Белого Христа.

Кто сплюнул, кто схватился за амулет, а то и за рукоять меча. Скандинавам нравилась история о Геркулесе, и они сочли несправедливым то, что его храм забрал себе бог, который даже меча в руках не держал. Мы же взяли с собой на берег мечи и ножи, хотя, похоже, никто на нас нападать не собирался. Рим привык даже к таким, как мы. Достаточно было посмотреть вокруг, чтобы понять: каким бы ни был этот город в давние времена, теперь он больше походил на огромную спутанную сеть, и народу в нем больше, чем рыб в море. Пока мы шли мимо знаменитых развалин, я видел людей всевозможных цветов кожи: синелицых силачей с бритыми головами, краснощеких и рыжеволосых мужчин дикарского вида; женщину с раскосыми, как у кошки, глазами и желтой кожей; изящных юношей, красивых, как эмировы жены. Некоторые из них даже лица раскрасили подобно женщинам, что все мы сочли недостойным мужей. Еще я видел людей с кожей цвета сажи, курчавыми волосами и желтыми, как масло, глазами. А у других были ястребиные глаза, длинные носы и смуглые, словно выдубленные солнцем, лица. Я рассудил, что это и есть потомки древних римлян, ибо глядели они вокруг высокомерно и по-хозяйски. Были мореходы, только что сошедшие с корабля. Как и мы, они бродили по улицам и с раскрытыми ртами глазели на каждую колонну, дом и статую.

– Как думаешь, Асгард похож на Рим, Ворон? – спросил Сигурд.

– Да, только без жалких лачуг, – ответил я.

Почти к каждой каменной стене притулились деревянные хижины. Грег сказал, что в них в основном живут крестьяне и те, кто работает на виноградниках и полях внутри стен Аврелиана [34]34
  Стены Аврелиана – линия городских стен в Риме, построенная между 271 и 275 гг. н. э. во время правления императоров Аврелиана и Проба.


[Закрыть] и за их пределами. Даже те храмы, что не забрали себе христиане, нашли новое применение – из них сделали амбары или просто жилые дома. Почти у каждого каменного здания была надстройка или пристройка.

– Я всегда думал, что боги живут в деревянных залах, – сказал я, – как у нас, только, конечно, побольше и украшенных резьбой так искусно, что смертному не повторить. А теперь… – Я потряс головой, стряхивая воду с волос. – Если уж римляне воздвигли такое из камней, то наши боги и подавно могли.

Сигурд поджал губы.

– Поразительно, – признал он, глядя вокруг сквозь никак не утихавший дождь. – Я бы не поверил, если б собственными глазами не увидел. Только вот какое-то холодное тут все, что ли. Камней мертвых много.

В моей голове промелькнуло воспоминание, словно блеснула чешуей рыба, которую только что выудил из воды.

– Если здесь и были духи, они давно покинули это место, – произнес Сигурд.

Я огляделся. Вокруг по-прежнему величаво возвышалось множество древних колоссов, но гораздо большее их число пришло в упадок – древние камни растащили, чтобы залатать ими дома. Казалось, город одновременно и умирает, и возрождается, становясь другим, непримечательным.

– Это-то мне и снилось, – сказал я, мрачнея.

Кошмар прошлой ночи по-прежнему тяготил душу. Меня словно придавило могильным камнем, из-под которого я, сдирая ногти, выбрался на свет, однако продирающий до костей холод так и не отпустил.

Сигурд повернулся ко мне. Не имея терпения дождаться моих пояснений, остальные разбились на группки по двое, трое и ушли вперед, пообещав Улафу и Сигурду не попадать в неприятности.

– Тебе снился Рим? – переспросил Сигурд, откидывая с лица мокрые волосы и собирая их на затылке.

– Нет, – покачал я головой, – мертвец. Гниющая плоть, голые кости, кишащие внутри черви. Отчетливо было слышно, как они пожирают плоть. – Я скривился от отвращения. – Мне кажется, тот мертвец и есть Рим. – Невольно я проследил глазами за красивой девушкой, которая скрылась в толпе. – Все эти люди, они как черви. А кости, торчащие из гниющей плоти, – вот эти каменные дома.

Сигурд нахмурился. Его взгляд застыл на моем лице, и мне показалось, что смотрит он на мой левый глаз, который всегда притягивал взгляды, как огонь – мотыльков.

– Это всего лишь сон, Ворон, – сказал ярл. – Нам всем снится смерть. – Он улыбнулся, с золотистых усов его стекала вода. – Такие сны напоминают нам о том, чтобы мы не дали себя убить.

– Тебе не нравится наш город? – спросил подошедший Грег, мягко касаясь моего плеча.

– Да мы и не мечтали увидеть такое чудо, – улыбнулся я.

Он тоже улыбнулся и снова пошел впереди.

– Мы никогда не видели столько людей сразу, Грег, – крикнул я ему.

– Просто все хотят в Рим. Рим – свет и столица мира! – прокричал он в ответ, раскинув руки в стороны и не обращая внимания на то, что на него оглядываются. – Знаете, кто это сказал?

– Да, – послышался тихий голос отца Эгфрита.

Я думал, что монах отстал от нас, задержавшись в одной из церквей, а он тут как тут – снова шагает рядом в промокшей до нитки рясе.

– Это сказал англичанин, – торжественно объявил Грег, – великий Алкуин Йоркский, с ним даже наш император советуется.

– Мы его видели, – похвастался я, не удержавшись.

Однако Грег не замедлил шаг, будто не слышал моих слов; наверное, подумал, что нам встретить Алкуина – все равно что ему стать императором.

– Рим – свет и столица мира! – повторил он, на этот раз обращаясь к старику, везущему тележку с золотистым хлебом.

За поясом у старика торчал нож, с виду еще более старый, чем он сам. Торговец остановился, обругав Грега и бросив на нас уничтожающий взгляд.

– От которой остались груды грозных развалин, – болтнул Эгфрит.

– Что это ты говоришь, монах? – спросил я.

– То, что Алкуин сказал дальше, – ответил Эгфрит. – Он-то видел, каким Рим был и во что превратился. Грегоровий, наверное, забыл про вторую часть высказывания.

«Странно, – подумал я, – даже находясь в шумном скопище крестьян, торговцев, потаскух и странников, все равно ощущаешь зловещее молчание древних руин».

– Куда ты нас ведешь, Грег? – спросил я, едва не выворачивая шею – столько всего интересного было вокруг.

Пенда глазел на каменное изваяние, которому было несколько сотен лет. Цвет еще не совсем сошел со статуи императора, по-прежнему сжимающего в руках меч.

– На Палатин, – ответил Грег. – Рим стоит на семи холмах, Палатин – главный из них. Там зарождался город.

– Этими короткими мечами убивали наших предков, Виглаф, – обратился Пенда к уэссекцу, который кинул монету рабам Христа, тянувшим заунывную песню возле церкви.

– Правильно, Виглаф, заплати им, чтоб заткнули глотки, – крикнул я.

– Это кинжал, – продолжал Пенда, изображая, что наносит удар ножом в живот невидимому противнику. – Когда римляне стояли в стене щитов, такими кинжалами было удобно врагу кишки выпускать.

Удивительно, как удалось из камня изваять столь похожую на человека фигуру. Даже спустя столько лет каменный император выглядел так, будто готов еще раз прирезать всех своих врагов, давно лежащих в могилах.

С холма открывался потрясающий вид. Огромный город простирался вширь и вдаль. Казалось, что громадные здания борются друг с другом за кусок земли и победителей в этой борьбе нет. Другие же заняли небольшие возвышения и тем самым защитили себя от посягательств остальных каменных гигантов, но не от бедняков, которые пристроили к ним свои деревянные лачуги, пытаясь заполучить себе хотя бы одну крепкую стену.

– На юге холм под названием Авентин, на востоке – Целий. – Грег указал на северо-восток. – Там, между Форумом и Марсовым полем, – Капитолий с красивейшими церквями, а на востоке – Эсквилин. Дальше на севере – Виминал, а за ним – Квиринал, из-за дождя их не видно. – Грег поежился и одернул промокшую тунику. Потом, будто оправдываясь, добавил: – Давно так не лило.

– У нас на родине все время ходят в шлемах, чтоб дождем голову не продырявило, – сказал Сигурд.

Грег выпучил от удивления глаза, но потом понял, что ярл шутит. Провожатый продолжил рассказ, однако я слушал его вполуха, позабыв про дождь и зачарованно глядя на северо-восток, где стояло здание, равное которому даже боги вряд построили бы.

– Амфитеатр Флавиев [35]35
  Амфитеатр Флавиев – первоначальное название Колизея.


[Закрыть], – с благоговением в голосе произнес Грег. – Ему уже почти восемь веков. Конечно, с тех пор он изменился, но по-прежнему поражает воображение.

– А что в нем? – спросил я.

Огромный амфитеатр возвышался над остальными зданиями, которые и сами-то были больше всех, что я раньше видел.

Не круглый, а больше похожий на яйцо, амфитеатр был выстроен из четырех рядов колонн, поставленных друг на друга, между которыми зияли отверстия, ровные, как в искусно сплетенном кружеве. Сверху он был ничем не покрыт – даже римляне не смогли бы воздвигнуть такую гигантскую крышу.

– Только не говори, что это тоже Христов дом, – сказал кто-то из норвежцев.

– В стародавние времена римляне ходили туда смотреть, как смельчаки сражаются с дикими зверями, привезенными из дальних уголков империи. На таких представлениях собиралось за раз пятьдесят тысяч зрителей.

– Дурить нас вздумал, парень? – возмутился Виглаф. – Пятьдесят тысяч? Этот безбородый юнец за глупцов нас держит!

Я никак не мог представить такое количество народу. Наверное, столько людей во всем мире.

– Жизнью клянусь, – настаивал Грег, возмущенный тем, что мы подозреваем его во лжи.

– А сейчас? – спросил я. – Что там делают?

– Да многое, – ответил Грег, качая головой. – С недавних пор такое, о чем я стыжусь говорить. – Он без улыбки посмотрел на невероятное сооружение внизу. – Там царит смерть, – произнес он, вытирая дождь со лба. – Хотя вообще-то она всегда там была.

– Отведи меня туда, – попросил Сигурд.

На лице Грега отразилась неуверенность. На смену веселому, беззаботному юноше пришел человек, отягощенный мрачным знанием, которым он предпочел бы ни с кем не делиться.

– Граций велел мне оставаться при вас, пока вы не покинете Рим. – Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Пенду, Виглафа и отца Эгфрита. – Если вы и впрямь хотите туда, я отведу вас послезавтра.

– Почему не сейчас? – спросил Сигурд. – Плевать на дождь.

Грег подошел ближе. Его дыхание, повисшее облачком пара в воздухе, пахло вином.

– Прости, Сигурд, лучше об этом не говорить. Послезавтра сами поймете. А пока позвольте мне показать вам еще несколько чудес. Здесь еще много того, что стоит увидеть. – Беззаботный юноша вернулся, будто никуда и не девался. – Вы будете поражены, когда увидите Циркус Максимус – «Большой цирк» [36]36
  Циркус Максимус, или «Большой цирк», – самый большой ипподром в Древнем Риме.


[Закрыть], – сказал он и зашагал на север по выложенной камнем дорожке, вдоль которой по канавам неслись потоки воды. – Там раньше устраивались гонки на колесницах, а двести пятьдесят тысяч зрителей смотрели, как лошади, погоняемые возницами, несутся по кругу быстрее молнии!

– Двести пятьдесят тысяч?! – Виглаф захлебнулся от возмущения. – Послушай-ка, ты, безусый сукин сын, – закричал он, поднимаясь вслед за провожатым на холм, – если еще раз солжешь, я буду пинками гонять тебя вокруг твоего Циркуса, пока не взмолишься о пощаде!

Был поздний вечер, когда запах утиного помета и склизких водорослей привел нас обратно к реке. Те, кто остался сторожить корабли, злились, что мы не сменили их раньше: уже стемнело и со следующей вылазкой в город приходилось ждать до утра. Теперь им оставалось лишь, недоверчиво сузив глаза, слушать наши восторженные рассказы о чудо-городе. А мы почти не преувеличивали, ведь правда сама по себе была невероятной. Окончательно они утешились в объятиях потаскух, которые продавали себя на пристани, где всегда полно скучающих мореходов. Дождь наконец прекратился, и мы переоделись в сухую одежду, а мокрую выжали и развесили по бортам.

На следующий день мне в числе прочих выпало сторожить корабли. Остальные с шумом и гамом сошли на берег, предвкушая радости древнего города. Солнце еще не успело согреть утренний воздух, как Свейн привел новых шлюх.

– Лучшие, что я смог найти, – сконфуженно пожал он плечами. – Выбери себе покрасивее, а я двух остальных возьму. – Рыжий кивнул на девиц с жидкими желтыми волосами и пепельно-серым оттенком лица, какой бывает у тех, кто бодрствует ночью, а спит днем.

Похожие как две капли воды, они отличались лишь зубами: у одной было три черных зуба, а у второй зубов не было вовсе.

– Сестры, наверное, – сказал Свейн, отвечая на мой незаданный вопрос.

Я уже готов был согласиться, когда из города вернулась Кинетрит с ослиной ляжкой на плече.

– Да я скорее съем горсть гвоздей, Свейн, – сказал я погромче, – а тебе удачи, не оплошай с тремя-то. Да понежнее вон с той, – я кивнул на одну из желтоволосых сестриц, – если будешь слишком сильно ее трясти, у нее последние зубы выпадут.

Силач нахмурился и почесал голову. Кинетрит поманила к себе Сколла мясом. Свейн уставился на девушку, хлопая глазами, потом поглядел на меня больше с жалостью, чем с разочарованием. Я отвел взгляд.

Какое Кинетрит дело до того, буду я спать со шлюхой или нет? Я же делил ложе с Аминой всю зиму, и Кинетрит молчала. Однако мои чувства к ней походили на клубок спутанной бечевки. Мне хотелось, чтобы Кинетрит было не все равно, чтобы она ревновала. Я отчаянно желал, чтобы между нами все стало как раньше, и от этого становилось еще хуже – ведь было ясно как день, что она этого не хочет.

Зря я желал Свейну удачи. Судя по крикам, хихиканью и кряхтенью, доносившимся из-за мачты, трудностей норвежец не испытывал.

Я поиграл в тафл с Бьярни, а потом мы с датчанами набрали ведро грязной гальки и пошли состязаться, кто дальше всех кинет. На другом берегу стояла статуя какого-то давно умершего римлянина; она и стала мишенью. Нам повезло: голову статуе когда-то заменили на деревянную и камень бил в нее с громким стуком. Лучше всех кидал Флоки Черный. Он попадал в голову снова и снова, но в конце концов ему надоело и он ушел. Датчанин по имени Арнгрим, наш скальд, сложил замысловатый стих, полный кеннингов [37]37
  Кеннинг – разновидность метафоры, характерная для скальдической поэзии.


[Закрыть], и все эти образы вставали перед глазами так живо, что казалось – руку протяни и дотронешься. Вот только Арнгрим стал волком совсем недавно, так что все его стихи были о датчанах, а не о нас. Однако от стиха о франкской темнице и тяжелых оковах к горлу подступила тошнота, а ладони вспотели, так что тут Арнгрим, пожалуй, перестарался.

Наступило утро. Древний город просыпался навстречу новому дню, как и бесчисленное множество раз до этого. Жители спешили по своим делам, не утруждая себя раздумьями о золотом прошлом Рима. Река выдыхала гнилостный туман, он клубился вокруг причалов, поднимаясь над лачугами бедняков, вонючими тропинками в прибрежной траве и выше – к каменным домам у подножия Палатина. Уже и солнце разогнало туман, и распогодилось, и на пристани зашумел базар, а нашего провожатого все не было. Многие потеряли терпение и ушли на берег без него, ну а мы продолжали ждать.

– Говорил я, нельзя доверять этому лживому щенку, – ворчал Виглаф.

В тот же миг на пристани появился Грег. Уэссексец покраснел под своей бородой.

– Готов увидеть арену, Виглаф? – спросил юноша, еще больше смущая верзилу тем, что назвал его по имени.

– Арену? – переспросил тот, сдвинув брови.

– Амфитеатр Флавиев! – воскликнул Грег, раскинув в стороны руки. – А ты, Ворон, готов увидеть наш город таким, каким он был до того, как римлян озарил свет Христа?

– Не терпится увидеть, что тут было до вашего пригвожденного бога, – ответил я, покосившись на Пенду.

– Очень хорошо, – торжественно сказал Грег. – Сейчас же отправимся. Но если попадете в неприятности, я помочь не смогу.

– Какие неприятности? – спросил Сигурд, взбираясь на борт «Фьорд-Элька». С самого рассвета он о чем-то советовался с Рольфом и Браги.

– Сами поймете, – ответил Грег. – В последнее время в городе стало опасно. – Потом с неохотой добавил: – Захватите с собой серебра. На этот раз монеты, Сигурд. – Он ухмыльнулся. – В Амфитеатре Флавиев перстнями не расплатишься.

Глава 14

Датчанин Арнгрим мог бы сложить песнь об арене. Я не скальд и не могу словами передать то, что чувствовал и видел в тот день. Мы стояли у амфитеатра и задрав головы глазели на огромные искусно обтесанные каменные глыбы, гладкие блестящие колонны высотой с дерево и великолепно уложенный красный кирпич. С Палатина Амфитеатр Флавиев казался просто одним из гигантских древних зданий. Однако, стоя внизу, среди конюшен, статуй и лавчонок, я едва мог окинуть его взглядом. Вскоре нам пришлось отойти в сторону, ибо мы были далеко не единственными, кто пришел на арену в тот день. По двое, по трое, а то и группами, к амфитеатру ручейками стекался народ. Воины и торговцы, женщины и оборванцы шли в обрамленные колоннами проходы, гомоня, как птицы на рассвете. Внутри за стенами глухо шумел океан людских голосов, словно в пиршественном зале перед тем, как разносят яства. Воздух наполнял густой аромат жареного лука, грибов, рыбы, трав и чеснока. Народ толпился у дюжин прилавков с едой, хозяева которых радостно потирали руки – торговля явно шла лучше, чем обычно.

– Да один этот амфитеатр крупнее любой нашей деревни, – сказал Сигурд, любуясь статуей обнаженной женщины на возвышении у входа. Груди ее выглядели такими пухлыми и мягкими, что так и тянуло забраться туда и проверить, точно ли они из камня. Рядом с женщиной стояла статуя мужчины, от которой остались только ноги и нижняя часть тела. Я мрачно усмехнулся, представив, как какого-то римлянина расплющивает гигантским обломком статуи, упавшим с неба.

– Сколько человек должны встать друг другу на голову, чтобы достать до верха? – спросил Сигурд.

Улаф оттопырил нижнюю губу, почесал бороду, глядя на высокие стены и прикрывая глаза от полуденного солнца.

– Тридцать? – предположил он.

Сигурд кивнул, довольный ответом.

– Но, боги мои, как? Ворон, ты у нас мыслитель, как люди могли такое построить?

Я пожал плечами. Мимо, рыгая вином и чесноком, прошли два воина с татуировками на лицах.

– Разве что с помощью своих богов, Дядя, – ответил я.

– Ха! – Улаф махнул рукой. – Вот я себе бражный зал построил, но что-то ни Фрейя, ни Хеймдалль, ни Тор не помогали мне доски прибивать. А ведь мы принесли в жертву лучшего быка. Помнишь, Сигурд?

– Да, Дядя, – с улыбкой отозвался ярл. – Халльдор еще тогда с крыши свалился.

– Не везло бедняге, – сказал Улаф, вспоминая бедного Халльдора, которого Сигурд избавил от страданий.

Казалось, это было так давно…

– Ему бы понравилось в Риме.

– Будет что рассказать ему при встрече в чертогах Одина, – пообещал Сигурд. – И Бьорну, и остальным.

– Ну? – Брам похлопал Улафа по плечу. – Мы собираемся целый день нюхать чесночную вонь или зайдем внутрь? – Он кивнул в сторону отца и сына, которые, пригнувшись, прошли за руку под грудастой каменной женщиной.

Оставив позади суету города, мы вошли на арену – и сразу же почувствовали, что воздух там густ от неведомых чар, будто ячменная похлебка.

– Сиськи Фригг, – проворчал Улаф и потянулся к рукояти меча, висевшего на поясе.

Сигурд присвистнул. Глаза его блестели, а у меня из груди разом вышел весь воздух, будто ее чем-то пронзили. Я покачнулся и чуть не упал.

– Да здесь, наверное, весь Рим собрался, – выдавил я.

Внутри Амфитеатр Флавиев поразил меня еще больше, чем снаружи. Тысячи людей стояли в проходах или сидели на каменных скамьях вокруг пустой середины, на которой поместилось бы пять Эбботсендов. Шумящая толпа не заполнила амфитеатр даже наполовину. Слепо следуя за идущим впереди человеком, мы шли по темному, пахнущему сыростью коридору, где голоса гулким эхом отлетали от холодных стен. Потом долго-долго поднимались по каменным ступеням. Было так жутко, что шевелились волосы на затылке и леденела в жилах кровь. Ноги впереди идущих шаркали по древним камням; казалось, что мы – мрачная процессия павших воинов, забытых Одином на поле боя и бредущих в загробный мир. Полутемный лабиринт прорезали полосы света, и наконец одна из них привела нас к какому-то выходу. Выяснилось, что мы поднялись на одну треть гигантской чаши амфитеатра. Пошатываясь и щуря глаза от яркого полуденного солнца, я коснулся потрепанного пера у себя в косице – перо это когда-то вплела мне в волосы Кинетрит.

Вдоль каменные трибуны разделялись низкими перегородками и извилистыми проходами, а поперек – рядами ступеней, выныривающими из таких же подземных коридоров, как тот, через который пришли мы. Они, как черные пасти, изрыгали потоки зрителей, которые растекались по изъеденным временем скамьям. Зрители шумно занимали места, приветствовали знакомых на других ярусах, потирали руки в предвкушении зрелища или изумленно оглядывали амфитеатр.

– Гудеж такой, будто улей пнули, – сказал Брам Медведь, сталкивая со своего пути толстого римлянина.

Тот гневно обернулся, но, увидев Брама, отошел и миролюбиво поднял руки.

По краю арены тянулись навесы, деревянные лачуги и даже несколько каменных часовен, рядом с которыми были вкопаны в землю кресты. Судя по ямам, кускам древесины и обломкам кирпича, на арене до недавнего времени стояли дома – то, что от них осталось, было свалено в кучи у стен.

– Здесь кто-то жил. – Я вопросительно поглядел на Грега. – Куда они делись?

– Более трехсот лет назад арену забросили, и тут поселились люди, – ответил он. – Может, им заплатили, чтоб они ушли… Хотя навряд ли.

Где-то внизу протрубил рог.

– Начинается, – пробормотал Улаф.

Гул на трибунах снизился до шепота, тысячи глаз устремились на арену. Снова протрубил рог, на этот раз дальше и тише.

– Я должен уйти, Сигурд, – сказал Грег.

Он осенил себя крестом, и я сразу же вспомнил об Эгфрите. Монах с нами не пошел, сказал, что лучше посмотрит храмы, а именно церковь, под которой похоронили святого Петра. Насколько я понял, Петр был у Христа кем-то вроде Улафа у Сигурда, и христиане по-прежнему ему поклонялись, хотя от него уже и пука не осталось.

– Куда это он? – спросил Брам, кивая на уходящего Грега; мгновение – и тот скрылся в толпе.

– Перекрестился и удрал, как мышь из горящего амбара, – ответил я.

– Ну и дурень, пропустит самое интересное. – Брам вновь уставился на арену.

Туда вышли трое. Казалось, все происходящее удивляет их не меньше, чем зрителей, хотя уж они-то точно знали, что сейчас будет. Двое держали в руках оружие – им предстоял бой. Один, крупный и светловолосый, походил на норвежца или датчанина. Другой, смуглый и черноволосый, был ростом невелик, но мускулист и передвигался легкой поступью охотника. Третий, тоже смуглолицый, судя по всему, принадлежал к знати – на нем красовался длинный красный плащ, доходящий до сапог из мягкой кожи. И хотя одежды его были слишком хороши для воина, под плащом угадывался висевший на боку меч.

– Хольмганг? [38]38
  Хольмганг – «суд чести», «суд богов» у скандинавов, где спор решался поединком.


[Закрыть] – По тому, как Сигурд произнес это слово, было понятно, что он сам чуть не погиб в таком поединке.

– Да, биться будут, – кивнул Улаф.

Только тогда я заметил, что на первом ряду, всего на два копья выше арены, стоят три человека, вокруг которых толпятся зрители.

– Ставки делают, – пояснил Свейн Рыжий, пробиравшийся к нам сквозь толпу. Он с Флоки Черным и остальными отстал от нас в подземном туннеле. – Мы тоже поставили! – Свейн махнул рукой за спину и широко ухмыльнулся. – Флоки – на мелкого. Сразу же видно, что второй сильнее. Он это овечье дрянцо запросто раздавит.

Флоки с каменным выражением лица разглядывал воинов на арене.

– И куда этот трусливый щенок делся? Хоть объяснил бы, что римлянин говорит, – проворчал Свейн.

Знатный человек на арене, похоже, представлял воинов публике, потому что светловолосый гигант поклонился, вызвав приветственные возгласы. Потом эффектно сбросил коричневый плащ и поднял правую руку, демонстрируя мускулы под кольчугой. Зрители на трибунах взревели. Не обращая внимания на соперника, невысокий римлянин расправил плечи и потряс руками, расслабляя мышцы. На нем был блестящий шлем, украшенный пучком красных лент, колыхавшихся на ветру. Каждую голень закрывали изогнутые железные пластины, а под яркой белой туникой поблескивал чешуйчатый панцирь. Искусно выкованное снаряжение говорило о том, что он – опытный воин.

Противникам было велено взять щиты и встать на некотором отдалении друг от друга. Богач, который обращался к толпе, приблизился к трибунам и отдал какой-то приказ. Тотчас же на арену выбежали двадцать стражей со щитами, копьями и мечами и образовали кольцо вокруг единоборцев – наверное, чтоб не сбежали. Когда осела бурая пыль, снова протрубил рог.

– Не горюй, Флоки, – сказал Свейн, – куплю тебе бурдюк вина с выигрыша.

– Для разнообразия хоть зрителем побыть, – усмехнулся Сигурд в бороду.

Теперь в воздухе пахло не по́том, а битвой.

Поединок начался.

Ни один из противников не рискнул сразу метнуть копье. Они приближались друг к другу и наносили быстрые удары, ища слабые места. Маленький римлянин оказался проворнее: он совершал быстрые выпады в сторону противника, со свистом рассекая воздух копьем. Здоровяк тоже не медлил. Ему было по силам одним махом пробить щит, так что коротышке приходилось очень быстро двигаться. Он перебегал с одного места на другое, чтобы вывести силача из себя, – невозможно сохранить силу удара, если приходится перемещаться. Копья ударяли по щитам, задевали шлемы или отскакивали от кольчуг. Взметывалась пыль, мелькали злобные оскалы, ревела толпа. Копье смуглолицего пронзило силачу правую руку, вырвав кусок мяса, который повис на лоскуте кожи. Я видел, как лицо воина исказилось от боли, но его вопль потонул в разноголосом реве толпы. Мгновение – и кровь залила всю руку, закапала на землю.

– Ох и рассвирепеет сейчас, – сказал Пенда.

Раненый гигант ринулся на обидчика, однако промахнулся – тот резко прыгнул влево и принялся снова совершать выпады, раня противника копьем.

Силач резким движением отбросил щит за спину, чтобы вытереть окровавленную руку. Это был смелый поступок, учитывая проворство соперника, зато без щита он мог наносить удары обеими руками.

– У них тоже бои не до первой крови, – заметил Сигурд, вскинув брови, когда силач отбросил щит.

Толпа взорвалась возмущенными криками – без щитов бой долго не продлится. Я вспомнил поединок между Сигурдом и Маугером, закончившийся тем, что уэссексец умер ужасной смертью, а ярл чуть не истек кровью из дюжины ран. Прежде я не видел ничего подобного. Я сказал Сигурду, что, если б кто-нибудь из этих воинов вышел против него или Маугера, бой давно бы закончился.

Ярл покачал головой.

– Черноволосый – умелый боец. Просто затягивает бой, чтобы угодить зрителям. Он бы уже раз пять прикончил этого бычину.

– Зачем так рисковать? Почему бы не убить соперника? – спросил я. – Если здоровяк ударит, то сразу насмерть.

– Потому что черноволосый – слуга того, в красном плаще. – Сигурд кивнул на богача, который стоял у края арены. – И они тоже. – Он показал на воинов с копьями и длинными щитами, которые стеной из плоти и железа встали вокруг сражающихся. – Черноволосый иногда на него поглядывает. На кону серебро, – усмехнулся Сигурд, глядя на Свейна, который улюлюканьем подбадривал силача. – Не так обидно проигрывать, если потом есть что рассказать.

Я покачал головой, удивляясь собственной глупости. Все увертки коротышки, его выпады и удары, то, как он взметывал ногами пыль, даже досадная рана на руке – все это было на потеху зрителям.

Противники кружили друг вокруг друга, зная, что любая оплошность может стоить жизни. Снова и снова они совершали выпады, со стуком скрещивая копья. В какой-то момент силач двинул назад руку с копьем, чтобы обрушить на соперника сокрушительный удар, но тот разгадал маневр и резко отступил. Мгновение спустя коротышка сделал выпад и ударил силача в подбородок древком копья. Удар был такой силы, что свалил бы и лошадь. Еле устояв, светловолосый гигант вновь нацелился в руку коротышке, однако тот, крутанув копье, точно весло, отбил оружие противника в сторону и обратным движением хлестнул его наконечником по глотке – оттуда фонтаном хлынула кровь. Светловолосый сделал три шага вперед, потом упал на колени, все еще наставив копье на соперника. Сидевшие вокруг меня люди кричали что-то на разных языках, но было понятно, что одни довольны исходом боя, другие – нет.

Коротышка вопросительно покосился на человека в красном плаще, тот глянул на бушующую толпу и коротко кивнул. Победитель воткнул копье в землю и, шагнув вперед, вытащил меч. Потом остановился, потому что силач, из чьего горла водопадом лилась кровь, уронил копье и силился нащупать меч на поясе, уже не для того, чтобы сражаться, а потому, что хотел пить мед с предками в чертогах Одина. Коротышка подождал, пока заливающийся кровью враг вытащит меч, и подошел ближе. Тяжелый клинок вонзился в зияющую рану и пронзил силача до сердца. Тот содрогнулся, испуская дух, под рев тысяч людей, которые радовались его смерти.

Труп утащили с арены. Победитель вытащил копье из земли, прошел между расступившимися воинами и, переглянувшись с господином, исчез в подземном туннеле.

– Хороший был бой! – сказал Брам, довольно потирая ручищи.

– Моему, наверное, пыль попала в глаза, – проворчал Свейн Флоки Черному.

Тот ответил язвительной усмешкой.

– За что дрались-то? – спросил Брам.

– Как всегда, за бабу, наверное, – предположил Свейн.