Текст книги "Мир позавчера. Чему нас могут научить люди, до сих пор живущие в каменном веке"

Автор книги: Джаред Даймонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Реакция на плач ребенка

Среди педиатров и детских психологов давно идут споры о том, как лучше реагировать на плач ребенка. Конечно, любой родитель первым делом проверит, не испытывает ли малыш боли и не нуждается ли он в помощи. Однако если выяснится, что все в порядке, как лучше поступить – обнять и успокоить плачущего ребенка или оставить его в покое и подождать, пока он сам успокоится, сколько бы времени на это ни потребовалось? Станет ли младенец плакать сильнее, если родители не будут обращать на него внимания и даже выйдут из комнаты, – или пусть они обнимут и приласкают его?

Точка зрения на эту проблему различна в разных западных странах и меняется от поколения к поколению в одной и той же стране. Когда я жил в Германии около 50 лет назад, преобладало мнение, что ребенок должен выплакаться и что вредно обращать на него внимание, когда он плачет “без причины”. Исследования показали, что, когда немецкий ребенок плачет, его плач игнорируется в среднем в одном случае из трех или родитель реагирует лишь по истечении 10-30 минут. Немецкие дети надолго оставались одни в своих кроватках, пока мать уходила за покупками или работала в другой комнате. Девиз немецких родителей был следующий: дети должны как можно быстрее научиться Selbständigkeit (“самостоятельности”) и Ordnungsliebe (“любви к порядку”), причем оба понятия включали представление о навыках самоконтроля и умении считаться с желаниями других. Немецкие родители считали американских детей избалованными, потому что американские родители слишком быстро откликаются на плач ребенка. Немецкие родители боялись, что, если уделять ребенку слишком много внимания, он станет verwöhnt (“избалованным”) – очень важная и очень, очень отрицательная характеристика в немецкой педагогике.

Жители американских и британских городов в 1920-1950-х годах относились к детскому плачу примерно так же, как немцы. Педиатры и другие специалисты уверяли американских матерей, что для младенца важнее всего неизменный режим и чистота, что быстрый отклик на плач избалует малыша, что для ребенка очень важно научиться играть самостоятельно и как можно раньше научиться контролировать себя. Антрополог Сара Блаффер Харди так описывает философию реакции на плач ребенка, распространенную в Соединенных Штатах в середине XX столетия:

Во времена, когда моя мать была молода, образованные женщины придерживались мнения, что, если ребенок плачет и мать кидается к нему и берет на руки, она его балует, приучает плакать чаще.

В 1980-е годы, когда мы с женой растили сыновей-близнецов, такой взгляд все еще преобладал. Нам советовали уложить малышей в постель, поцеловать их на сон грядущий и на цыпочках удалиться, не обращая внимания на всхлипывания, сопровождающие наш уход; затем вернуться через десять минут, подождать, пока дети успокоятся, снова выйти на цыпочках и снова не обращать внимания на их плач. Мы чувствовали себя ужасно. Многие современные родители подвергались этому суровому испытанию и продолжают ему подвергаться.

В отличие от этого подхода, родители в сообществах охотников-собирателей обычно откликаются на детский плач немедленно. Если младенец пигмеев эфе проявляет беспокойство, то мать или другой заботящийся о нем взрослый в течение десяти секунд окажутся рядом и попытаются его успокоить. Если плачет новорожденный !кунг, реакция (выражающаяся в покачивании или кормлении) наступает через три секунды в 88% случаев, а через 10 секунд – практически в 100% случаев. Матери !кунг откликаются на плач младенца, давая ему грудь, но часто реагируют и другие взрослые (особенно другие взрослые женщины), поглаживая или обнимая малыша. В результате маленькие !кунг плачут максимум одну минуту в течение часа; по большей же части приступ плача длится менее 10 секунд. Поскольку реакция взрослых !кунг на плач ребенка наступает быстро и неукоснительно, общее время, в течение которого дети !кунг плачут, составляет половину времени, в течение которого плачут голландские дети. Множество других исследований показывает, что годовалые дети, на плач которых не обращают внимания, в конце концов плачут дольше, чем те, на плач которых взрослые реагируют.

Чтобы раз и навсегда ответить на вопрос, вырастают ли из детей, на чей плач родители не реагировали, более здоровые взрослые, потребовался бы масштабный эксперимент. Обладающий неограниченными возможностями и полномочиями экспериментатор должен был бы случайным образом разделить подопытные семьи на две группы; родителям из одной группы будет предписано не обращать внимания на “необоснованный” плач ребенка, а родителям из другой группы – откликаться на детский плач в течение трех секунд. Через двадцать лет, когда дети вырастут, можно будет оценить, представители какой группы оказались более самостоятельными, менее избалованными, успешнее устанавливают отношения с другими людьми, лучше владеют навыками самоконтроля и наделены прочими добродетелями, желательность которых так любят подчеркивать современные педагоги и педиатры.

Естественно, подобные длительные и идеально спланированные эксперименты никогда не проводились, а подобные строгие оценки никогда не выставлялись. Вместо этого приходится полагаться на беспорядочные естественные эксперименты и случайные примеры, сравнивая между собой сообщества, в которых приняты разные подходы к воспитанию детей. По крайней мере, можно заключить, что распространенный в обществах охотников-собирателей немедленный отклик на плач младенца не приводит всегда и без исключений к тому, что их дети вырастают несамостоятельными, неуверенными в себе и лишенными множества других добродетелей.

Телесные наказания

С бесконечными спорами о том, как влияет немедленный отклик на плач младенца и не приводит ли этот отклик к тому, что ребенок вырастет избалованным, связаны и дискуссии по поводу роли наказаний. Отношение к наказаниям чрезвычайно сильно различается не только в разных обществах, но также в одном и том же обществе, где разных взглядов на этот вопрос придерживаются представители разных поколений. Например, порка детей в Соединенных Штатах была гораздо более распространена во времена моих родителей, чем сейчас. Немецкий канцлер Бисмарк писал, что даже в пределах одной семьи “поротые поколения перемежаются с непоротыми”. Это подтверждает и опыт многих моих американских друзей: те из них, кого в детстве пороли, клянутся, что никогда не проявят в отношении своих детей подобной варварской жестокости. В то же время те, кто в своем детстве не знал телесных наказаний, утверждают, что иногда полезнее отшлепать ребенка, чем использовать манипуляции и другие методы контроля и убеждения – и в результате безнадежно избаловать ребенка.

Страны современной Западной Европы демонстрируют нам различные подходы к телесным наказаниям. В Швеции они запрещены; шведский родитель, отшлепавший ребенка, может сесть в тюрьму за жестокое обращение с детьми. Многие же из моих образованных и либеральных немецких и британских друзей, а также американцев евангелического исповедания полагают, что ребенка необходимо шлепать. Они любят цитировать английского поэта XVII века Сэмюела Батлера (“Пожалеешь розгу – испортишь ребенка”) и афинского драматурга Менандра (“Кого никогда не секли, того никогда не учили”). Столь же разные подходы практикуются и в современной Африке: пигмеи ака никогда не бьют детей и даже никогда не ругают их; они считают, что живущие по соседству крестьяне нганду обращаются с детьми ужасно жестоко, поскольку часто бьют их.

Разнообразие взглядов на телесные наказания характерно не только для современной Европы и Африки, но и для других эпох и других частей света. В Древней Греции афинские дети (что бы там ни говорил по этому поводу Менандр) беспрепятственно резвились на свободе, в то время как в Спарте любой взрослый, а не только родители, мог побить любого нашалившего ребенка. На Новой Гвинее в некоторых племенах малыша не накажут даже за то, что он размахивает острым ножом, но встречаются и противоположные крайности. В маленькой деревушке Гастен, состоящей из дюжины хижин на расчищенной поляне в лесу, все события происходят на глазах всех жителей. Однажды утром я услышал сердитые крики. Выглянув, чтобы узнать, в чем дело, я увидел мать, за что-то ругавшую свою дочь лет восьми. Женщина кричала и била ее, а дочь всхлипывала и только закрывала лицо руками, чтобы защититься от ударов. Это видели другие взрослые, но никто не вмешивался. Мать приходила во все большую ярость. В конце концов она бросилась к краю поляны, сорвала какую-то траву, вернулась и с силой ткнула пучком травы девочке в лицо, отчего та завопила от боли. Как выяснилось, это была охапка листьев крапивы. Не знаю, чем дочь заслужила такое наказание, однако односельчане явно сочли поведение матери совершенно нормальным.

Как можно объяснить тот факт, что в одних сообществах практикуются телесные наказания детей, а в других – нет? По большей части это разнообразие подходов, несомненно, связано с культурной традицией, а не с различиями в образе жизни. Например, мне неизвестны какие-либо существенные различия в образе жизни в Швеции, Германии и Британии – трех развитых странах, чье население говорит на языках германской группы, – которые могли бы объяснить, почему многие современные немцы и англичане шлепают детей, а шведы – нет. Новогвинейцы из деревни Гастен и новогвинейцы из деревни, где усыновили Эну, – огородники и свиноводы; между образом жизни тех и других опять же нет явных различий, которые могли бы объяснить, почему в одной деревне считается совершенно естественным хлестать ребенка по лицу крапивой, а в другой даже к очень умеренным наказаниям прибегают редко.

Впрочем, одна общая тенденция просматривается: большинство охотников-собирателей старается как можно реже прибегать к телесным наказаниям, земледельческие сообщества практикуют не слишком тяжелые наказания более или менее постоянно, а скотоводы наказывают особенно сурово. Одним из объяснений этого может служить следующее: неправильное поведение ребенка охотников-собирателей может причинить вред только самому ребенку и не угрожает имуществу, потому что у охотников-собирателей обычно немного ценных вещей. Однако земледельцы и особенно скотоводы владеют материальными ценностями, в частности скотом, и поэтому наказывают детей, чтобы предотвратить серьезные последствия для всей семьи или общины: например, если ребенок не закроет ворота загона для скота, бесценные коровы, козы или овцы могут разбежаться. В целом по сравнению с кочующими эгалитарными группами охотников-собирателей для оседлых сообществ (таких как большинство огородников и животноводов) характерно наличие той или иной степени властной иерархии и большее социальное неравенство (гендерное, возрастное и личное). С этим, в свою очередь, связано большее значение, которое придают почтительности, проявлению уважения – и за нарушение этих правил чаще наказывают детей.

Вот несколько примеров. Среди охотников-собирателей, таких как индейцы пираха, жители Андаманских островов, пигмеи ака и !кунг, телесные наказания почти никогда не применяются. Дэниел Эверетт рассказывает о следующем эпизоде, случившемся во время его жизни среди пираха. Он стал отцом в 19 лет и происходил из христианской семьи, в которой были приняты телесные наказания. Однажды его дочь Шеннон сделала что-то, за что ее, по мнению отца, следовало высечь. Он схватил прут и велел дочери выйти в соседнюю комнату, где он собирался ее наказать. Девочка заплакала и закричала, удивленные пираха, услышав эти крики, сбежались к дому Эверетта и спросили его, что он, собственно, делает? Тот не мог дать удовлетворительного объяснения, но вспомнил библейское поучение насчет порки детей и сказал дочери, что он не будет наказывать ее в присутствии индейцев. Пусть она немедленно идет в конец посадочной полосы и найдет там другой прут для порки, а он придет через пять минут. Шеннон понуро поплелась в указанном направлении, но пираха стали расспрашивать ее, куда это она направляется. Прекрасно понимая, как воспримут пираха ее ответ, девочка с вызовом сказала: “Папа собирается побить меня на посадочной полосе”. Изумленные пираха всей деревней пошли за Дэниелом Эверетом, чтобы увидеть, как белый совершит немыслимо варварский поступок: ударит ребенка. В конце концов Эверетт сдался, признал свое поражение и отказался от порки, а находчивая дочка праздновала победу. Родители-пираха в случае необходимости уважительно разговаривают со своими детьми, редко им что-нибудь запрещают и не используют телесных наказаний.

Подобное же отношение преобладает среди других изучавшихся групп охотников-собирателей. Если у пигмеев ака один из родителей ударит ребенка, другой может счесть это основанием для развода. !Кунг объясняют свой обычай не наказывать детей тем, что дети не имеют разума и не несут ответственности за свои действия. Наоборот, детям !кунг и ака разрешается колотить и оскорблять родителей. У сирионо принято наказывать детей, резко подняв их на руки, если те едят грязь или мясо запретного животного, но детей никогда не бьют, в результате чего те считают вполне позволительным скандалить и даже изо всех своих детских сил бить отца или мать.

Среди оседлых крестьян также имеются различия, и наиболее склонны прибегать к наказаниям пастухи, чей ценный скот подвергнется опасности, если присматривающий за ним ребенок поведет себя не так, как следует. В некоторых крестьянских общинах к детям снисходительны, у них мало обязанностей, но зато мало и возможностей испортить ценную собственность, пока они не достигнут возраста полового созревания. Например, в деревнях крестьян – жителей Тробрианских островов, расположенных недалеко от Новой Гвинеи, нет скота, за исключением свиней, и поэтому детей там никогда не наказывают и не ожидают от них послушания. Этнограф Бронислав Малиновский писал о Тробрианских островах:

Мне часто приходилось слышать, как ребенку велят сделать то или другое, и обычно, что бы это ни было, его просят об этом как об одолжении, хотя иногда требование может сопровождаться угрозой насилия. Родитель уговаривает, ругает или просит ребенка, как равный. На Тробрианах никогда не услышишь простого приказа, предполагающего безусловное повиновение ребенка родителю. Когда я предложил после особенно вызывающей выходки одного из детей поправить дело на будущее, хладнокровно выпоров или наказав ребенка телесно иным образом, идея показалась моим тробрианским друзьям неестественной и аморальной.

Мой друг, который много лет жил среди скотоводов Восточной Африки, рассказывал мне, что дети пастухов ведут себя как малолетние правонарушители до достижения возраста обрезания (мальчиков), после чего от них ожидается ответственное поведение. Тогда после обряда инициации мальчики начинают пасти ценных коров, девочки – ухаживать за младшими братьями и сестрами, и к тем и к другим применяются дисциплинарные меры. Среди талленси, живущих в Гане (Западная Африка), взрослый не колеблясь наказывает ребенка, если тот этого заслуживает, например, медлит, загоняя скот. Один мужчина талленси показал британскому антропологу шрам, который у него остался после жестокой порки в детстве. Старейшина талленси объяснил: “Если ты не будешь наказывать своего ребенка, он не обретет разума” – очень похоже на поучение Батлера: “Пожалеешь розгу – испортишь ребенка”.

Независимость ребенка

Насколько дети свободны, насколько их следует поощрять при исследовании окружающей среды? Разрешается ли детям подвергать себя опасности с расчетом на то, что они будут учиться на своих ошибках? Или же родители должны оберегать безопасность своих детей, пресекать опасные исследования и препятствовать детям, если те начинают делать что-то, что может представлять для них угрозу?

Ответы на эти вопросы меняются от общества к обществу. Впрочем, некоторое обобщение возможно: личная независимость, даже применительно к детям, более ценится в группах охотников-собирателей, чем в государствах; государство считает, что несет ответственность за детей, не хочет, чтобы они пострадали, делая, что им заблагорассудится, и запрещает родителям допускать ситуации, в которых ребенок может нанести себе ущерб. Я пишу эти строки как раз после того, как сел в арендованный в аэропорту автомобиль. Объявление в автобусе, перевозившем нас от багажного отделения к прокатной конторе, предупреждало: “Согласно федеральному закону дети до пяти лет или весящие меньше 80 фунтов могут перевозиться только на одобренных законом детских сиденьях”. Охотники-собиратели сочли бы, что этот вопрос не касается никого, кроме самого ребенка или, может быть, его родителей и членов группы, но уж никак не какого-то бюрократа. Рискуя сделать чрезмерно широкое обобщение, можно сказать, что охотники-собиратели глубоко преданы идее равенства и поэтому не указывают никому, даже ребенку, что тому следует делать. Продолжая расширять это обобщение, можно утверждать, что . малочисленные сообщества вовсе не в такой степени, как мы, современные представители WEIRD-обществ, убеждены, что родители отвечают за развитие ребенка и что они могут влиять на то, что из ребенка вырастет.

Тема независимости подчеркивается многими исследователями, наблюдавшими за охотниками-собирателями. Например, дети пигмеев ака имеют доступ к тем же ресурсам, что и взрослые, в то время как в Соединенных Штатах существует многое, что доступно только взрослым и запрещено для маленьких детей, – оружие, алкоголь или бьющиеся предметы. У народности марту из пустыни Западной Австралии худшая обида – навязать ребенку свою волю, даже если ребенку всего три года. Индейцы пираха видят в детях обычных человеческих существ, с которыми не нужно нянчиться и которых не нужно особо защищать. По словам Дэниела Эверетта,

с ними [детьми пираха] обходятся справедливо и с учетом их размера и относительной физической слабости, но в целом они не рассматриваются как качественно отличающиеся от взрослых. В воспитании детей пираха чувствуется намек на дарвинизм. В результате такого поведения родителей вырастают очень выносливые и жизнерадостные взрослые, не считающие, что кто-то им что-то должен. Пираха знают, что ежедневное выживание зависит от их личных умений и стойкости.

Взгляд пираха на детей как на равных членов общества означает, что не существует запретов для детей, которые в равной мере не распространялись бы на взрослых, и наоборот. Они сами решают, делать им или не делать того, что от них ожидает община. Со временем дети усваивают, что в их собственных интересах прислушиваться к родителям.

Некоторые охотники-собиратели и жители малочисленных крестьянских общин не вмешиваются, когда дети и даже младенцы совершают опасные поступки, которые могут им повредить (западным родителям подобные случаи обеспечили бы судебное преследование). Я уже упоминал о том, как удивился, узнав, что следы ожогов у многих взрослых из племени новогвинейских горцев, усыновившего Эну, – следствие детских игр с огнем; родители полагали, что автономность малыша дает ему право обжигаться и терпеть последствия. Младенцам хадза разрешается хватать и сосать острые ножи. А вот какой случай Дэниел Эверетт наблюдал среди индейцев пираха:

Мы заметили, что в хижине позади мужчины, которого мы интервьюировали, сидит малыш лет двух. Ребенок играл с острым кухонным ножом примерно девяти дюймов в длину. Он размахивал клинком, который часто оказывался близко от его глаз, груди, рук и других частей тела, которые было бы нежелательно отрезать или проткнуть. Однако особенное наше внимание привлекло то, что, когда малыш выронил нож, его мать, разговаривавшая с кем-то, небрежно потянулась к ножу и, не прерывая разговора, снова вручила его ребенку. Никто не предупредил малыша, что ножом можно порезаться. С этим ребенком при нас ничего не случилось, но мне приходилось видеть других детей пираха, наносивших себе серьезные раны ножами.

Впрочем, не все малочисленные народности позволяют детям свободно обследовать окружающую среду и совершать опасные поступки. Различия в степени свободы, которой пользуются дети, можно, как мне кажется, объяснить с нескольких позиций. Две из них я уже упоминал, рассказывая о том, что дети скотоводов и земледельцев подвергаются телесным наказаниям чаще, чем дети охотников-собирателей. Если сообщества охотников-собирателей достаточно эгалитарны, то в обществах, занятых сельским хозяйством, мужчины и женщины, а также старшие и младшие пользуются разными правами. У охотников-собирателей, как правило, меньше ценного имущества, которое ребенок мог бы повредить, чем у земледельцев и скотоводов. Оба эти обстоятельства могут способствовать тому, что дети охотников-собирателей пользуются большей свободой.

Кроме того, степень свободы детей может отчасти определяться тем, насколько опасна (или считается опасной) окружающая среда. В некоторых случаях она относительно безопасна, но в других дети подвергаются угрозе со стороны или природных факторов, или других людей. Наиболее опасны тропические дождевые леса Нового Света, кишащие кусачими, жалящими, ядовитыми пауками и насекомыми (бродячими муравьями, пчелами, осами и скорпионами), опасными млекопитающими (ягуарами, пекари, пумами), крупными ядовитыми змеями (копьеголовыми гадюками и бушмейстерами) и жгучими растениями. Маленький ребенок не выживет, оставшись в одиночестве в джунглях Амазонии. Ким Хилл и А. Магдалена Хуртадо пишут:

Младенцы аче в возрасте до года проводят примерно 93% дневного времени в тактильном контакте с матерью или отцом, их никогда не опускают на землю и не оставляют одних больше чем на несколько секунд. Только после трех лет дети аче начинают на значительное время удаляться~на расстояние более метра от матери, но даже в возрасте трех-четырех лет 76% дневного времени они проводят менее чем в метре от матери и почти постоянно находятся под наблюдением.

В результате, отмечают исследователи, дети аче не научаются ходить самостоятельно, пока им не исполнится 21-23 месяца – на девять месяцев позже американских детей. Детей аче трех-пяти лет взрослые часто носят по лесу на закорках, вместо того чтобы позволить идти самим. Только достигнув пятилетнего возраста, ребенок аче начинает ходить по лесу на собственных ногах, но даже тогда большую часть времени находится не более чем в 50 метрах от взрослого.

Опасны, хотя и не в такой степени, как тропический дождевой лес, пустыня Калахари, Арктика и болота дельты Окаванго. Дети !кунг играют группами, за которыми на первый взгляд небрежно, но эффективно присматривают взрослые: дети обычно находятся на глазах у людей в лагере. В Арктике нельзя позволить детям бегать везде, где им угодно, из-за опасности непредвиденных происшествий, в результате которых можно получить простуду или обморожение. Девочкам из болотистой дельты Окаванго в Южной Африке разрешается ловить рыбу корзинами, но они должны оставаться недалеко от берега, чтобы не стать жертвой крокодила, гиппопотама, слона или буйвола. Есть примеры и более умеренных запретов: четырехлетние малыши пигмеев ака в Центральной Африке, хотя им одним и не позволено одним заходить глубоко в джунгли, могут ходить туда с десятилетними детьми, несмотря на опасность со стороны леопарда или слона.

Менее опасной окружающей средой, где дети пользуются большей свободой, являются места обитания хадза в Восточной Африке. Там тоже водятся леопарды и другие опасные хищники, но в отличие от тех мест, где живут !кунг, местность там холмистая, так что опасность видна издалека, и родители могут присматривать за детьми, играющими в большем удалении от стоянки, чем у !кунг. Дождевые леса Новой Гвинеи тоже относительно безопасны: хищных млекопитающих там нет, змеи хоть и ядовиты, но встречаются редко, и главную опасность представляют другие люди. Поэтому я часто видел, как дети играют, гуляют или плавают на каноэ сами по себе, и мои новогвинейские друзья говорили мне, что в детстве проводили много времени в лесу одни.

К наиболее безопасным местам обитания относятся австралийские пустыни и леса Мадагаскара. В последнее время в пустынях Австралии нет млекопитающих, опасных для человека. Как и на Новой Гвинее, в Австралии водятся ядовитые змеи, но их редко можно встретить, если не искать специально. Поэтому дети народности марту в австралийской пустыне регулярно отправляются искать съедобные растения без присмотра взрослых. В лесах Мадагаскара тоже не водятся крупные хищники и мало ядовитых растений и животных, так что дети могут в безопасности группами отправляться выкапывать ямс.